Поводырь - 4

Пацан еще раз упрямо дернул головой, а потом вдруг поднял свое тяжелое оружие, кое-как навел куда-то в мою сторону и нажал курок. И мне показалось - я даже увидел, как в самой глубине толстенного ствола появилась искорка воспламенившегося пороха. А потом, в шлейфе показавшегося черным дыма, прямо мне в лицо, вылетела толстая, будто бы - со стакан, пуля. И белый свет для меня выключился...

#6

К свету

Это проклятая пуля снова и снова вылетала, как Черт из Адского пекла, из, с каждым разом кажущегося все толще, пистолетного ствола. Снова и снова. Раз за разом. И каждый раз я совсем чуть-чуть, на какую-то миллионную долю мига, не успевал убрать голову с ее пути. Опять и опять, отвратительно шелестящее рукотворное свинцовое чудовище, как бешенный конь копытом, пребольно лупило меня в левую часть лба, на дюйм выше внешнего края глаза. Удар... Боль... Тьма... И это, едрешкин корень, "кино" начиналось по новой.

Пока, в один прекрасный момент, до меня вдруг не дошло, что это все не по-настоящему. Что мозг, запомнивший последний момент перед тем, как нырнуть в спасительное забытье, теперь таким вот жестоким образом ищет связь с заблудившимся во Тьме сознанием.

Трансляция неприятного момента, в миллионный, наверное, раз, снова началась, и я даже уже с нетерпением поджидал знакомых примет развития "сюжета". И тут, неуловимо, как это здорово умеют делать мастера спецэффектов с телевидения, все изменилось. Пуля никуда не делась - снова, зараза, как Черт из табакерки, выпрыгнула из толстенного дула. Но вместо того, чтоб миллисекундой спустя бить меня по лбу, продолжила полет...

...Пробила обшитую кожей доску кареты и, изменив форму - сплющившись в неопрятный блин, ударила дремлющего на диване внутри дормеза русоголового молодого чиновника. В голову, на дюйм ниже затылка...

- Герман! - рявкнул, вытаращив блеклые, серо-голубые глаза, седой слуга на немецком, и подхватил валящееся прямо ему на колени умирающее тело. - Что это?! Что с тобой!?

Большими, с раздутыми артритом суставами, руками, Гинтар принялся ощупывать залитую кровью голову молодого хозяина. Не замечая, как тяжелые, багровые капли падают на старое, потертое пальто. Пока раненый вдруг не выгнулся дугой, словно пробитый насквозь электрическим зарядом. Не задышал судорожно, словно едва-едва вынырнул с глубины и торопился наполнить горящие от удушья легкие живительным воздухом. Не открыл глаза, не взглянул - ничего вокруг не узнавая - на смеющегося от радости прибалта...

И в тот же миг я понял, вспомнил, осознал, что это меня зовут теперь Герман Густавович Лерхе. Потому что безымянный пацан с таежной заимки сделал то, что не удалось трактовым душегубам, и что, промыслом моего Небесного Начальника и должно было случиться два года назад. Он все-таки убил моего Герочку.

Наверное, я плакал. Не знаю, и врать не буду. Знаю только - знал бы, мог бы чувствовать тело, догадался бы в тот миг или минуту - где именно расположены глаза - рыдал бы и слез не стеснялся. Пусто было. Грустно и одиноко. И так жалко этого молодого и от того - бестолкового немчика, что какому-то месту в душе - видимо, где сердце - было невыносимо больно.

И тут на меня хлынула его память. Немыслимый калейдоскоп, наполненный картинками, звуками, запахами и ощущениями. Хоровод мыслей и впечатлений. Целая армия прежде незнакомых лиц. Промелькнули детские страхи и юношеские мечтания. Китайским шелком скользнуло мимо воспоминание о первой влюбленности. Буквы. Все прочитанные когда-либо книги, газеты и письма. Русские, французские, немецкие тексты. Короткая вспышка ярости, горечь обид, восторг успехов. Ужас лишившегося тела разума, и постепенное привыкание, узнавание Поводыря. Осторожное любопытство, удивительные открытия после изучения чужой памяти, понимание и привязанность. Дружба.

Потом, словно эту мысль кто-то попросту в меня вложил, осознание истины. Господь всего лишь исправил свою ошибку! Этого не должно было быть! Герочка должен был быть уже мертв, когда мою душу поселяли в его тело! И именно я, моя неуемная жажда жить, мое нетерпение, моя искренняя, пылающая как комета вера, изменили Божественный План. Я не должен был его узнать, не то чтоб еще и подружиться, сродниться с ним.

Все должно было пойти не так! Вот что я понял!

Все, что я успел натворить в губернии, с большой долей вероятности, было бы сделано совершенно иначе, если бы с самого начала, с девятнадцатого февраля 1864 года, я был один. Лишенный безотказного советчика, более активно искал бы, и неминуемо нашел бы, соратников и верных друзей. Поступал бы иначе. Иные принимал бы решения, которые привели бы меня к иным результатам. Бог ошибся! Вот что я понял!

Я, захватчик, оккупант и завоеватель чужого тела. Именно я распоряжался им все эти два года. Но ведь и мой мозговой партизан каким-то образом умудрялся влиять на совершаемые мною действия. Уж мне ли не помнить его приступы ярости и вожделения! И, конечно же, я чувствовал отголоски его восхищения, безмерного уважения и преклонения перед волей, умом и мудростью Великой княжны Елены Павловны. Да чего уж там. Ведь и душевный трепет при общении с царем - принадлежал ему, а не мне - старому прожженному цинику из не ведающего авторитетов века.

Нежно, как лучшего друга, я укутывал память о Германе в саван своего горя. Перебирал, откладывал, сортировал, словно экспонаты своего личного музея, лучшие моменты нашей с ним жизни. Подаренные мне кем-то, более могущественным даже чем Всемогущее Провидение, два удивительных года...

Потом этот варвар и коновал, я имею в виду Колыванского городового врача Самовича, сунул мне под нос смоченный нашатырем платок. Я дернулся, застонал, и говорят даже - открыл глаза. Не помню, чтоб что-то успел разглядеть. Такая боль пронзила, что я немедленно вновь укрылся от нее в беспамятстве. Только теперь без видений и грустных мыслей.

Кажется, приходил в себя еще раз. Пытался даже открывать глаза, но что-то, какая-то мягкая тяжесть вызывающая острые приступы боли в голове, ощутимо давила на веки. Наверное, ее как-то можно было все-таки преодолеть, но сил на это совершенно не нашлось. Слышал звуки шагов. Кто-то совсем рядом разговаривал - показалось, даже ругался. Кто-то знакомый с кем-то чужим и недобрым. И, видно, усилие, необходимое для распознавания невидимых господ, оказалось чрезмерным, и я снова утонул в мире без снов.

Вернувшись другой раз, обнаружил, что мир вокруг качается. Точно знал, что лежу, укутанный по самый подбородок теплыми, уютными шкурами. Сверху изредка падало что-то холодное и мокрое. Глаза легко удалось открыть, но облегчения это не принесло. Надо мной качались и двигались серо-белые бесформенные пятна, в коридоре из чего-то, не имеющего четких границ, черного. Я огорчился было, подумав, будто бы умираю, но тут же почувствовал, как мороз щиплет щеки, и как знакомо пахнет овинами и конским потом. Успокоился, порадовался отсутствию прошибающей череп как раскаленный гвоздь боли, и убаюканный качкой уснул.

И наконец, однажды открыв - самому себе поразившись, как легко вышло - глаза, понял, что я дома. Честно говоря, особо вертеть головой опасался. Тело, приученное болью к воздержанности в лишних движениях, отзывалось на усилия вяло, без энтузиазма. В поле зрения был только небольшой кусок моей, несомненно моей - неужели я свою спальню не в состоянии узнать - комнаты, искорки вспыхивающих в косом солнечном луче пылинок, и грустный молодой господин в пенсне и с бородкой, сидящий на приставленном к изголовью табурете. И я этого неизвестно о чем таком неприятном задумавшегося человека вспомнил. Да так этому, рядовому, в общем-то, событию обрадовался, что, разом позабыв о ранении и упадке сил, улыбнулся и резко повернул голову в его сторону.

Чтож. Нужно признать - это я погорячился. Зря только напугал этого замечательного человека. Хотел поприветствовать знакомца, выразить уверенность, что раз возле меня столь славный доктор, все сомнения в моем скорейшем выздоровлении отпадают, а вместо этого громко скрипнул зубами и застонал. И вместо доброжелательной улыбки, доктор медицины, Фердинанд Юлианович Маткевич, обнаружил на моем лице гримасу нестерпимой боли.

- Ну-ну, голубчик, - доктор вскочил, и нагнулся ко мне ближе, прикладывая к щеке приятно прохладную ладошку. - Ну-ну. Все теперь будет славно.

И разглядев, как я пытаюсь сухим языком смочить пересохшие губы, крикнул полуобернувшись. Как я помнил - в сторону двери:

- Эй! Кто там! Воды!

Мне ли не узнать характерную, шаркающую походку своего слуги? Вот разглядеть как следует не удалось - проклятые глаза отказывались фокусироваться на чем-то дальше метра. Да и не нужно это было. Я и так был уверен, что кувшин с живительной влагой принес Апанас.

- Здравствуйте, Фердинанд Юлианович, - неимоверным усилием воли заставив себя не вскрикнуть, когда кожа на лице от движения челюсти натянулась, и в рану на лбу словно кто-то кусок расплавленного железа плеснул.

- Да это вам - здравствовать, - обрадовался врач. - Вы, Герман Густавович, молчите лучше. Вам пока не стоит много разговаривать. Вы и так, знаете ли, нас изрядно перепугали...

Хотел вопросительно вскинуть брови, и убедился, что и простейшая мимика мне пока недоступна. Оставалось надеяться на догадливость доктора.

К слову сказать, это именно я назначил сравнительно молодого, тридцатипятилетнего доктора медицины, надворного советника и городского врача, Маткевича инспектором Врачебного управления губернии. По присутствовал однажды на их заседании, послушал псевдонаучный бред, который несли некоторые из этих, как бы заслуженных деятелей медицинских наук, унял Герасика, требующего немедленно всех казнить извращенным способом, и назавтра же вызвал этого вот Фрединанда Юлиановича к себе в кабинет. Показалось - он единственный кроме меня, кто, не скрываясь, морщился от очередной благоглупости своих старших коллег. Поговорили. Я ему посоветовал немедленно связаться с господином Дионисием Михайловичем из Бийской окружной больницы, и тут же назначил инспектором. Чтоб этот молодой, интересующийся новейшими открытиями в науке, недавний выпускник Московского Университета, имел право дрючить погрязших в собственной невежественности местных как бы врачей.

От того и был несказанно рад, обнаружить господина Маткевича возле себя. А не, скажем, не к ночи вспомнить - окружного врача Гриценко, который однажды мне ножевую рану на ноге пользовал. Слава Всевышнему, я хотя бы ходить мог, после этакого-то издевательства над живым губернатором...

- Еще этот Самович догадался вас, голубчик, перед поездкой опиумной настойкой напоить. Мы уж и не чаяли, что вы проснетесь... И так, знаете ли, и этак с вами... Но теперь-то все славно станет. Теперь уж, коли Господу будет угодно, поправитесь.

Улыбаться оказалось не больно. И я улыбнулся. Он еще что-то такое, специфическое, одними медицинскими терминами мне рассказывал, а я прикрыл уставшие от избытка света глаза, растянул губы до ушей, и слушал, просто наслаждаясь звуками человеческого голоса. Так, как-то незаметно, и уснул.

Громко хлопнула дверь. Благо я уже не спал, а пребывал в этаком подвешенном, на границе сна и яви, состоянии, когда еще видятся какие-то образы, но уже четко осознаешь их нереальность.

- Голубчик! Что же вы... - это доктор Маткевич. Учитывая, что за невесть сколько времени, он единственный человек, голос которого я вообще слышал, не узнать было бы странно.

- Какой я вам, господин надворный советник, к Черту-Дьяволу, голубчик?! - а это был кто-то новый. Этакий-то, густой, пронизывающий до костей, вибрирующий баритон я бы запомнил. - Это у вас в палатах, я, сударь мой, вам - голубчик. А здесь извольте...

- Ваше превосходительство! Иван Григорьевич! Здесь раненый, а вы...

Что еще за Иван Григорьевич? Да еще и - генерал?! Почему не знаю? Пора было открывать глаза, и пытаться разглядеть того, кто все-таки сумел вывести из обычного равновесия добрейшего доктора Маткевича.

- Да он и не спит, - обрадовался незнакомец. - Ну сами же посмотрите! Вон веки дрожат... Господин Лерхе?! Вы меня слышите?

- Ваше превосходительство! Его превосходительство серьезно ранен, и я самым настоятельным образом запрещаю его как-либо волновать! Кроме того, имейте в виду, господин генерал-адъютант! Герман Густавович пока не в силах разговаривать!

- Да чтож вы все... - тут его превосходительство позволил себе использовать некоторые фразеологизмы, связанные немногочисленными междометиями и союзами, от которых принято беречь уши детей и дам. Но без которых приказы и распоряжения, что на строительствах, что в армии или флоте, выполняются, почему-то, заметно менее расторопно. - Там уже объявлено! В газетках пропечатано! Вскорости уже и прибыть должны, а у него тут ни губернатора нет, ни исправляющего должность!

Видимо был вечер. Об заклад бы биться не стал, но вряд ли этот громогласный матершинник пришел бы к постели тяжелораненого ночью. Тем не менее, на тумбочке у моей кровати уже горела керосиновая лампа, не способная, впрочем, осветить большую часть спальни. Так что остановившихся у порога спорщики видно было совершенно отвратительно.

- Ну так и разбирались бы с секретарем его превосходительства! - доктор, едва достающий до плеча высокому незнакомому генералу, продолжал, в меру своих сил, пытаться защитить мой покой. - Или в Магистрат сходите. Что же касается господина Фризеля, так, мне представляется - весь город, кроме господина Катанского знает, где наш любезный Павел Иванович ныне обретается.

- Р-р-развели тут у себя бар-р-рдак! - рявкнул Иван Григорьевич, почему-то тыча пальцем левой руки в невиноватого меня. - Интриги, к Черту-Дьяволу! Заговоры! И этот еще, так не вовремя геройствовать полез!

- Герман Густавович? Как вы себя чувствуете? - не слушая распалившегося невесть откуда взявшегося начальника, нагнулся ко мне доктор. Как я себя чувствую, едрешкин корень? Так, словно меня неделю били ногами, и только по счастливой случайности - не убили. Как я себя чувствую, если любое движение вызывает такой прострел боли, что белый свет не мил становится?!

- Кто это? - невнятно спросил я, старясь не двигать губами. Получилось совсем негромко.

- Это, Ваше превосходительство, его превосходительство, генерал-адъютант свиты, Иван Григорьевич Сколков...

- А...

Точно! Как же я мог забыть. Мы же даже его кортеж на тракте встречали. Вместе с парой других караванов, стояли на обочине, ждали пока карета этого царского посланца, в сопровождении полусотни кавалеристов, промчится мимо.

- Что он?

- Он в смятении, Герман Густавович, - ничуть не стесняясь подошедшего совсем близко генерала, хмыкнул Маткевич. - Днями Манифест вышел, что, дескать, цесаревича нашего, Николая Александровича, Государь наместником Западной Сибири назначил. И будто бы даже кортеж Великого князя ныне уже из Тюмени выехал, а здесь и встречу должным образом организовать некому. В Магистрате паника. Господин Фризель продолжает прятаться от майора Катанского, а вы...

- Ах как вы, дорогой Герман Густавович, не ко времени безумствами своими занялись, - вскричал Сколков и рубанул рукой воздух. Рукой, лишенной кисти, и перемотанной бинтами.

- Что с ним?

- Пушечное ядро, я полагаю. Кисть удалили неудачно...

- Это, давно было, - поморщился генерал. - При Альме еще. Не зарастает, зар-р-раза, как следует. Я уж такого от этой, врачебной, братии натерпелся... Даже здесь, у вас в Томске уже, этот вот самый, господин Маткевич, осматривал... Ну да это пустое. Как мы станем государя цесаревича нашего встречать? Вот что важно!

Гадство! Какая, все-таки, неудобная у Миши фамилия. Никак ее выговорить, не тревожа мышцы лица, не получается. Пришлось терпеть.

- Ну и что это значит? - вскинул брови генерал. - Чем ваш секретарь нам помочь в силах?

- Катанский... Отстранить на время. Вернуть Фризеля. Почему не Омск?

Невнятно получилось. Я так старался, дважды повторил. А они, вместо того, чтоб объяснить - почему нового наместника должны встречать в Томске, а не в административной столице западной Сибири - в Омске - затеяли обсуждение возможности как-то унять пыл жандармов, чтоб вернуть на свой пост Павла Ивановича. Пришлось, привлекая внимание доктора, громко застонать и, рискуя потерять сознание от боли, чуть ли не кричать:

- Почему не Омск?

- Ну-ну, голубчик, - закудахтал врач. - Вам нельзя волноваться! Полюбуйтесь, Ваше превосходительство, что вы наделали!

- Цесаревич избрал Томск местом своего пребывания, - угрюмо выговорил Сколков. К тому времени, я уже прикрыл веки не в силах терпеть режущий глаза свет, так что о выражении лица личного порученца царя мог только догадываться.

В какой именно момент личный порученец Государя покинул мою спальню, не заметил. Уморил он меня так, что я едва-едва снова сознание не потерял. Боль эта еще проклятая. Изводит, знаете ли. Изматывает.

Притворился, будто бы уснул. Это чтоб доброго доктора успокоить. Чтоб не лез ко мне с глупыми вопросами. Что за привычка - спрашивать у тяжелораненого человека - как ты себя чувствуешь? Как космонавт после трехдневной центрифуги, едрешкин корень!

Нужно было подумать. Разложить известные мне прежде сведения по полочкам. Примерить к ним новые, принесенные одноруким генералом. Ну и конечно, решить - что же теперь делать. Где мое место в этой новой, невероятной, картине.

И прежде мелькала у меня мысль, что место наместника Западной Сибири готовят для какого-то важного господина. Вполне мог даже допустить, что и для члена Императорской Семьи. Почему нет? Почему младший брат царя может быть наместником Кавказа, а Сибири - уже нет? Сомнительно было, что Великий князь Николай Николаевич бросит свою ненаглядную гвардию, и рискнет отправиться начальствовать в Тмутаракань. Но и тем не менее. Назвал бы Сколков его имя, я бы, пожалуй, и не удивился бы. Тем более, что у Великого князя в здешних местах и коммерческий интерес присутствует.

Второй сын Александра, царевич Александр Александрович - тоже был среди возможных кандидатур. Молод, конечно. Мог, без родительской опеки тут и дров наломать. Так, а свита на что? Пару-тройку опытных советников, десяток информаторов, не забывающих исправно отстукивать в столицу о каждом и любом телодвижении юного наместника, и матерого воспитателя в придачу. Вот вам и рецепт относительного успеха эксперимента. Да и не грозили бы стране те "дрова" ничем. Сибирь - медвежий угол. Людей живет мало, дворян вообще почти нет. Что тут можно испортить?

Но чтоб наместником стал Наследник Престола! Это слишком! Могу себе представить, что впечатленный моими успехами по индустриализации отдельно взятого региона, Никса возжелал лично в этом участвовать. И даже - мог заявиться с этой просьбой к отцу... Но что, едрешкин корень, заставило царя подписаться на эту авантюру?! Это же не просто событие для одной из колоний Империи. Это жест. Причем - политический! Отправить старшего сына, наследника, на окраину означает практически убрать того с политической сцены. Не сомневаюсь, что очень многие воспримут это, как явный признак ссоры между отцом и сыном. Как опалу, ссылку для цесаревича. Однако, совершенно достоверно зная, как именно относятся Александр Николаевич с Марией Александровной к своему первенцу, фантазии не хватает, чтоб изобрести повод для такого наказания.

Вполне может существовать и иной вариант. Четвертого, самого младшего сына Императора Николая Первого, ведь на Кавказ не ссылали. Надо было, чтоб в этом важном для Державы, но таком неспокойном регионе, у руля стоял совершеннейшее свой, абсолютно преданный, и не склонный к чрезмерной корысти, человек. Например - самый младший, любимый братик...

Ну так братику в 1862 году, когда его наместником Кавказа назначили, было тридцать два года, и он уже несколько лет как носил звание генерала от артиллерии. С 1864 года - главнокомандующий русской действующей армией. Именно под его началом окончательно разбит и пленен приснопамятный Шамиль... А у Никсы? Двадцать три, и генерал-майор свиты. Да и никаких повстанцев в наших краях не наблюдается, чтоб появилась необходимость принимать оперативные решения.

Я мог понять, и принять, зачем молодой цесаревич мог стремиться в Сибирь. В стране проводятся реформы, которые, по большому счету, приведут к реальным переменам в жизни только через несколько лет. Быть может - и десятков лет. А здесь, у меня, изменения наглядны. Строятся заводы, прокладываются новые торговые маршруты. Немного южнее завоевываются огромные пространства. Где, как не в этаком-то кипящем котле учиться высокому искусству управления огромным государством? Где еще молодой амбициозный политик мог бы применить свою энергию? Где отыщутся соратники, и отсеются пустые, никчемные прихлебатели? Уж не в искушенной, пресыщенной благами столице - точно.

Если же задуматься о пользе такого наместника для моего края, даже дух захватывал. Одно его присутствие в любом из западносибирских городов способно так подтолкнуть процесс переселения, что никакая железная дорога и рядом по эффекту не лежала. Никса - плакат. Лубочная картинка для молодых дворян ищущих места в бюрократическом аппарате страны. Если уж сам цесаревич не побоялся отправиться сюда служить Державе, то остальным - сам Бог велел. А следом потянутся и простые земледельцы, и купцы, и промышленники, и банкиры со свободными капиталами.

Добавить сюда хоть немного, самую малость - приложение сил самого наследника, и все наше болото взорвется. И если еще и вовремя направить энергию этого взрыва в нужную сторону...

Ах, как же мне хотелось внимательно изучить царский рескрипт собственными глазами. Узнать, наконец, на какие именно территории будет распространяться власть Николая. Какими он наделен правами, и какими именно обременен обязанностями. И сколько Государь дал сыну денег. Ведь не отправил же он любимчика совсем без поддержки... Но больше всего, конечно, хотелось понять. Вычислить - какими именно резонами руководствовался царь, позволив Никсе уехать из Санкт-Петербурга.

Сколков абсолютно прав. Если уж цесаревич решил, что править огромной территорией ему удобнее всего будет из Томска, то и встретить его необходимо подобающе. Хотя бы из уважения к отваге. Или как символ грядущих преобразований. И очень, чрезвычайно жаль, что я просто физически не в состоянии заняться этим вопросом.

Новый губернатор, Родзянко, потерялся где-то между перегонами четырех тысячеверстного тракта. И о сроках его прибытия не было ничего достоверно известно. Но даже, случись чуду, и сумел бы он опередить кортеж Великого князя, боюсь это ничего бы не изменило. Времени оставалось все меньше, а никому неизвестный, ничего в местных реалиях не ведающий чиновник, и сделать бы ничего путного не смог бы.

Оставался отсиживающийся на дачах в пригороде губернской столице, Павлуша Фризель. И если царский порученец сможет укротить идиотизм майора Катанского, все мой бывший незаменимый заместитель оформит в лучшем виде.

Сколков не подкачал. Это мне на следующий же день Миша Карбышев сообщил. Теперь, после того, как приезжему генералу удалось прорваться через "шлагбаум" доктора Маткевича, ко мне смогли приходить и другие посетители. А секретарь так и вообще заявился с самого утра. Он ведь, пока я по губернии катался, в усадьбе жил. Так что бросить все дела и тащиться через полгорода ему не требовалось.

В общем, как выяснилось, царский порученец воспользовался моим советом и поговорил-таки с отставным жандармским поручиком. В талантах Карбышева докладывать все четко и по существу я не сомневался, так что уже через час Иван Григорьевич отправился на городскую станцию телеграфа, где и засел, пока не получил от Государя практически карт-бланш на любые действия в Томске. Больше того! Генерал-адъютанту было обещано, что подчиненные господина Мезенцева более не станут беспокоить ни, вдруг оказавшегося незаменимым специалистом, статского советника Фризеля, ни кого-то еще из весьма обширного списка подозреваемых в сепаратизме сибиряков.

Уже ночью Сколков вызвал к себе в номер гостиницы майора Катанского, и применив все очарование русского военно-командного языка, объяснил ошибочность излишней ретивости жандарма. Голос у боевого генерала был весьма... гм... зычный, а некоторые словосочетания оказались настолько, скажем так - неожиданными, что основное содержание разговора двух офицеров уже на следующий день стал достоянием общественности. А еще через сутки базарные кумушки уверяли, будто бы жандармский майор уже пакует вещички, чтоб отправиться продолжать опасную и трудную службу в какие-то неведомые дали. Направление движения Сколков указал совершенно точно, но конечную точку так и не назвал. Впрочем, народная фантазия, на основе опыта общения с высоким начальством, справилась и с этой непростой задачей. Временного исполняющего обязанности начальника губернского жандармского управления в городе никто не любил, но впечатление от мгновенного решения судьбы этого хорошо известного человека, вызвало у обывателей даже некоторую жалость к потерпевшему. Ну или, во всяком случае, его судьбе уж точно никто не завидовал.

После обеда, когда Миша как раз читал мне газеты, Павла Ивановича Фризеля навестил десяток столичных кавалеристов со штабс-капитаном во главе, который тактично, почти натурально смущаясь, если в речи проскальзывали неприличные слова, предложил председателю губернского правления немедленно вернуться к месту службы. Павлуша, который поначалу решил, что незнакомые всадники явились, дабы препроводить его в неуютную тюрьму, немедленно приободрился, сменил атласный халат на мундир, и отправился прямиком в мою усадьбу. В некую абстрактную высшую справедливость опытный чиновник давно уже не верил. Как и в то, что какой-то неведомый, явившийся аж из самого Санкт-Петербурга, благодетель вот так, просто, с бухты-барахты, решил все его проблемы. Потому - рассудил, что без моего участия тут точно не обошлось, а посему он просто обязан навестить раненого покровителя, дабы выразить свою благодарность.

Кроме того, Фризель вполне здраво рассудил, что раз я жив и нахожусь в Томске, дома, а не на какой-нибудь гауптвахте в Омске, значит этот визит никак его, государственного чиновника пятого класса, не скомпрометирует. А в случае, если моя счастливая звезда не погасла, вполне возможно, что вскоре все может вернуться. То есть - я вновь усядусь в губернаторское кресло, а Павел Иванович снова станет моей правой рукой в присутствии. Амбиции Павлуша имел скромные, человеком был спокойным и обстоятельным. Прекрасно понимающим, что систему не переделать - следующий чин он получит хотя бы уже по выслуге лет, но получить действительно высокую должность без протекции совершенно не реально. Если только не стать кому-то, обладающему связями, совершенно необходимым. Потому сразу после тихо мною ненавидимых вопросов о моем самочувствии, изъявления безмерного почтения и благодарности за участие в его судьбе, председатель правления немедленно поинтересовался дальнейшими инструкциями.

На его счастье, к тому времени я уже, опытным, конечно же, путем уже выяснил, что если пальцем немного подвинуть кожу над глазом вверх, к ране, то выговаривать слова получается достаточно четко и каждый звук не вызывает вспышку нестерпимой боли. Так что, совсем немного поднапрягшись, сумел, буквально в двух предложениях, обрисовать Паше его ближайшие задачи.

И все-таки, как же не вовремя он явился. Ну хоть бы еще пару минут в коридоре промедлил! Мысль же на самом пороге разума крутилась. Казалось, вот она уже. Сейчас, еще миг, и я схвачу ее за длинный вертлявый хвост... И сразу пойму, что именно, какая-такая высшая государственная необходимость гонит больного Николая в не слишком комфортабельную для чахоточных Сибирь.

- Миша, - позвал я Карбышева, когда Фризель раскланялся, и убыл организовывать торжественную встречу Его Императорского Высочества, Великого князя, государя цесаревича, Николая Александровича. - Прочти статью снова...

Передовица в "Русском Инвалиде" сообщала своим читателям об отправлении кортежа нового, высокородного наместника Западной Сибири, из Нижнего Новгорода в сторону Перми. С перечислением свиты, офицеров конвоя и командиров, отправляющихся с царевичем за Урал, подразделений. И вот в какой-то момент, когда Миша читал этот сухой, перенасыщенный титулами, чинами и должностями, список фамилий, что-то такое, похожее на хитрый хвост ускользнувшей мысли и появилось.

Карбышев послушно взялся сызнова продираться через титулования многочисленной свиты царевича, а я вдруг стал считать штаб-офицеров. Сначала - просто, потом, попросив секретаря читать только тех, кто занимает реальные командные должности, начальников военных частей и подразделений. Вот тут парню пришлось напрячь зрение. По неряшливости ли, или повинуясь какой-то извращенной логике, нужные мне господа оказались разбросанными по всей статье.

В итоге, у меня вышло, что вместе с новым наместником, в качестве войск, призванных обеспечить безопасность царевича, на восток двинулось полных четыре полка пехоты, полк кавалерии и, что совсем уж странно - четыре батареи пушек. И это не считая казаков собственно конвоя, отряда конных жандармов и оркестра. О прочих, причисленных к свите, офицерах я уж и не говорю.

Пусть, размышлял я, в каждом полку по пять батальонов. В каждом из которых - по пять рот. Даже если по скромному, в каждой роте по сто человек... Реально может оказаться, что и по двести, но пусть - по сто. Так считать проще. Итого - в регион едет более десяти тысяч солдат. Плюс штабы. Мама дорогая!

Первой мыслью была - где же их всех планируют разместить?! Омская крепость больше трех тысяч не вместит. Даже при условии, если всех узников гауптвахты выгонят на улицу. В Томске казармы губернского батальона в таком плачевном состоянии, что этим блестящим генералам и показывать стыдно, не то чтоб еще и предлагать разместить там солдат. Чаусский острог - по сути, просто пересыльная тюрьма. Бийская и Кузнецкая крепости практически в развалинах...

Да и зачем столько? Ну ладно, можно допустить, что тот, кому следует, все-таки поверил в готовящееся в наших краях восстание ссыльных поляков. Так местных казаков с городскими пехотными батальонами хватит, чтоб пол Китая завоевать, не то чтоб каких-то там бунтовщиков успокоить...

- Манифест, Миша, - дергая бровь, и пытаясь унять сорвавшееся в крещендо сердце, выкрикнул я. - Какие губернии входят?

Секретарь с полминуты рылся в пачке газетных листов, прежде чем выудить нужную и зачитать:

- Омский округ, Тобольская и Томская губернии, включая район Алтайского Горного округа, Акмолинская, Семипалатинская, Семиреченская и Сырьдарьинская области...

И тогда я засмеялся. Потому что разом все понял. Вычислил и догадался. И увидел мое место во всем этом муравейнике. Чуть ли не наяву увидел, с каким именно предложением придет ко мне кто-то из свитских Великого князя. Мог с высокой точностью предсказать, как именно будут дальше развиваться события в наших краях, и какие выгоды для моих сибиряков можно с этого получить.

- Мне нужны все, - заявил я. - Варешка в первую очередь. Но и всех остальных - тоже собери... И вызнай, наконец - что именно со мной. Что за ранение, и сколь долго я еще вынужден буду здесь валяться. Дел много... Некогда болеть...

Поболеть в свое удовольствие мне и не дали. С будущего же утра посетители - один за другим. Апанас поначалу еще пытался важных господ как-то образумить, усовестевить. Смешно было слушать, как под дверьми моей спальни простой, малограмотный белорус всерьез спорит с купцами и чиновниками, прямо-таки грудью защищая мой покой. Я наверное даже смеялся бы, если бы это не было так больно. Тем не менее, гостям я был даже рад. Поверьте, скучать в одиночестве, погрузившись в океан неприятных ощущений, гораздо хуже чем, даже отрывистыми фразами, но общаться с различными, весь день не иссякающими, ходоками.

В конце концов, Апанс пошел на хитрость: подговорил Карбышева, и прямо у лестницы наверх появился стол, за который на пост заступил мой секретарь. Теперь прорваться ко мне стало не в пример сложнее. Праздно шатающихся, явившихся с единственной целью - засвидетельствовать ко мне свое почтение, а за одно взглянуть на "бессмертного" Лерхе, чтоб потом хвалиться этим в каком-нибудь салоне - Миша сразу разворачивал коронной фразой:

- Его превосходительство весьма болен. Передайте свои пожелания на бумаге. С разрешения лечащего врача, я ему их прочту.

А если господин оказывался непонятливым, и продолжал наставать, Миша, одним только взглядом поднимал со стульев пару дюжих казаков вновь появившегося у меня в усадьбе конвоя, вооруженных здоровенными Кольтами, и резко менял тембр голоса.