Когда зацветет папоротник

Этой картине, говорит, цены нет. Про нее среди уральских казаков легенды ходят. Ее якобы нарисовал то ли один из «генералов» Разина, то ли сам Степан Тимофеевич. И что указывает эта картина на место, где Разин спрятал большую часть казны своего войска, пушки перед походом на Москву хотел купить.

Об этом рассказывают из поколения в поколение в селах, где живут уральские казаки. На вопрос, не может ли быть в самом деле связана эта картина каким-либо образом со спрятанными Разиным сокровищами, профессор Мордовцев рассмеялся и ответил, что русский народ любит сказки, часто сам их сочиняет и свято верит в реальность существования придуманных им самим леших, водяных, ведьм, домовых и прочей нечисти.

Почему бы, в таком случае, не верить и в клад, зарытый Разиным перед походом на Москву?

Мордовцев сказал, что картина не имеет художественной ценности, поскольку написана человеком, ничего не знавшим ни о перспективе, ни о пропорциях, но, вполне возможно, что она представляет собой историческую ценность, если только удастся установить время ее написания и какую-то связь с разинским восстанием.

Но Мордовцев примерно через месяц был арестован, поскольку выяснилось, что его сын, штабс-капитан царской армии Николай Мордовцев, руководил в начале двадцатых бандой, промышлявшей под Оренбургом.

Имущество его было описано, частью распродано, частью расползлось по семьям офицеров НКВД. Картина попала к большому любителю старины комиссару Штапову. Он повесил ее у себя над обеденным столом и не боялся никаких провокаций и доносов со стороны сослуживцев — ведь на картине, если верить преданию, изображен был сам Степан Разин, а это имя тогда было в чести — защитник угнетенных, борец против царского самодержавия, а что кровь лили реками, так это — за правое дело.

Году в тридцать втором Штапова перевели в Тарасов, куда он и переехал со всей своей семьей — женой, дочерью и сыном.

Работа у него была разъездная, большей частью — усмирительная. Но в одной из деревень голодающего в то время Поволжья он был зверски убит потомками тех самых угнетенных, картина защитника которых висела над его обеденным столом. Жена его к старине относилась с гораздо меньшим трепетом, она распродала вещи и отправилась с семьей к родственникам в Питер, где и прижилась.

В тридцать восьмом она наведывалась в Тарасов, чтобы попытаться вернуть себе квартиру, которую бросила в Тарасове после смерти мужа. Но из этой попытки ничего не вышло.

Приезжала она как раз во время празднования двадцатилетия образования ВЧК, ее погибший муж был отнесен к разряду героев, и ее подробно расспрашивали о нем газетчики. Тогда-то она и рассказала все, что знала об этой картине. Аркадий Данилов-Тарасовский — был в то время такой известный в городе репортер — попытался разыскать картину, но ему это так и не удалось.

Штапова вспомнила, что картину купил у нее один из сотрудников Тарасовского краеведческого музея, но фамилии его она не знала.

Данилов-Тарасовский облазил все фонды в краеведческом музее, хранилище в художественном, в который в начале тридцатых была отправлена часть фондов музея краеведческого, но картину ему найти не удалось, и он объявил ее пропавшей.

Но, судя по тому, что рассказал Рома, картина вовсе не пропала, а была похоронена в подвале художественного музея. И если бы не копия, которую с нее делал Рома, про нее так бы никто и не вспомнил…

— Но раз кто-то заказал копию, — возразила я, — значит, о том, что картина хранится в музейном подвале, кто-то знал. Мне, правда, не совсем понятно, зачем этому краеведу понадобилась копия картины, которая никакой ценности не имеет.

— Э-э, не скажи, Оленька, — ответил мне Сергей Иванович. — Не забывай, что речь идет о сокровищах самого Разина. Про то, как он расправлялся с купцами и боярами, мало кто в России не слышал. Но что-то не припомню, есть ли где упоминания о том, что кому-то удавалось найти разинские клады.

— Может быть, он и не закапывал никаких кладов? — спросила я.

— Ну, это, знаете ли, предположение в духе нравственной доктрины времен развитого социализма, — улыбнулся Кряжимский. — Раз, мол, боролся за освобождение крестьян, то и никакой корыстью озабочен не должен был быть, о деньгах не думал. Этакий, понимаете ли, воинствующий гомосоциализм…

— Не поняла вашей ассоциации, — сказала я. — При чем здесь?..

— Извращение потому что! — буркнул Сергей Иванович. — У нас историю каждый сочиняет по-своему, как ему нравится. Захочет, Емелю Пугачева благородством наделит, как любили наши классики делать, захочет — из батьки Махно народного героя изобразит. Как уж тут Разина народным заступником не сделать! А народные заступники всегда питали отвращение к идее личного обогащения, это у них в природе заложено!

— Насчет Пушкина вы, Сергей Иванович, между прочим, не правы! — возразила я. — У Пушкина благородство Пугачева выглядит как каприз какой-то, не больше. А Разина сам народ своим заступником считал, вспомните песни о нем, их не один человек сочинял.

— Песни! — фыркнул Кряжимский. — Да народу больше всего запомнилось, как он с беспомощной женщиной расправился! Я понимаю, конечно, этот акт злодейства всем понравился: и мужикам, которых жены всю жизнь пилят, и бабам русским — княжна-то была персиянкой. Значит, туда ей и дорога, не будет русских мужиков соблазнять. В этой песне, если хотите, выражена идея охраны русского генофонда! Очень агрессивная, заметьте, идея!

Ромка слушал нашу болтовню отрешенно, уйдя в себя, и я начала опасаться, что образ убитого Дмитрича опять заслонил ему весь белый свет.

Но оказалось, его мысли приняли совсем иное направление, причем довольно неожиданное как для меня, так и для Кряжимского.

— Послушайте! — сказал вдруг Ромка. — Я теперь понял! Константина Дмитриевича из-за этой картины убили! Это точно!

Я тут же насторожилась. Сами понимаете, почему. Ромка тоже имел самое непосредственное отношение к картине, копию с нее снимал, и если убили художника Фомина действительно из-за картины, то и Ромке, выходит, грозит нешуточная опасность.

— Почему ты так думаешь? — спросила я.

— Потому что утром я закончил копию переделывать, — сказал Ромка, — а в двенадцать он ее забрал и понес этому краеведу отдавать. Он еще сказал, что быстро вернется, они недалеко от музея договорились встретиться. Дмитрич на встречу с ним пошел в скверик, где его убили! Копию в рулончик скатал, в портфельчик свой потертый сунул и говорит: «Сейчас с гонораром вернусь, пойдем пиво пить». Я его ждал, а потом подумал, что он решил без меня пиво пить, и даже обиделся немного. А когда из музея вышел, смотрю, пусто как-то в скверике, обычно в Пьяной аллейке алкашей полно, а сейчас что-то нет ни одного. Я еще присел на лавочку покурить, а ко мне из кустов два милиционера. Ваши документы, говорят! А у меня нет никаких…

— Вспомни, Ром, а этот краевед… Он при тебе приходил к Дмитричу копию заказывать? Ты не помнишь, как он выглядел? — перебила я его.

— Да он вообще не приходил! — сказал Ромка. — Да и не пускают никого посторонних в подвал. Туда чтобы попасть, нужно через хранилище пройти, а в нем знаете какие ценные картины хранятся. А тут еще после аварии — вообще фонды закрыли, даже для специалистов. Директор сказала, что, пока не ликвидируют аварийную ситуацию, никого в фонды не пустит! Это она на мэрию так давит, хочет попробовать еще одно помещение для музея выбить, мне Дмитрич так объяснил.

— Ты, значит, не видел этого краеведа? — спросила я. — И как он выглядит, не знаешь?

— Нет, — помотал головой Ромка. — Не знаю.

— Прекрасно! — сказала я таким тоном, что и Ромка, и Сергей Иванович поняли, что ничего прекрасного я на открывающемся перед Ромкой горизонте не вижу. — Ты капитану этому, что меня в музей вызывал, об этом рассказывал? О копии, которую Фомин с собой унес?

— Нет, — ответил Ромка. — Он же ничего про картину у меня не спрашивал, а я и забыл совсем, что Дмитрич с копией ушел.

— Он тебе телефон свой дал? — спросила я. — Должен был. Капитаны милиции всегда оставляют свои визитные карточки свидетелям, на случай если они что-нибудь вдруг вспомнят еще.

— У него визитки не было, — сказал Ромка. — Он мне на клочке бумаги номер написал. А что, позвонить ему, рассказать про копию?

— Я сама капитану позвоню, — сказала я. — Набери номер.

Ромка еще раз посмотрел в свою бумажку и набрал шесть цифр.

— Капитан Барулин слушает! — раздался в трубке мало похожий на тот, что я сегодня слышала в кабинете директора музея, голос.

Я представилась и прежде всего уточнила одну небольшую деталь, которая вызывала у меня некоторые недоуменные вопросы.

— Простите, капитан, вы сказали, что рядом с убитым сегодня возле музея Фоминым нашли пустую бутылку из-под «Анапы»… Больше ничего не нашли?

— А что-то должно было быть еще? — насторожился капитан. — Что вы имеете в виду?

— Да нет, ничего особенного, — смутилась я, мне почему-то не очень хотелось спрашивать капитана вот так в лоб о копии, сделанной Ромкой, — пришлось бы отвечать на многочисленные вопросы, а я и сама немного пока понимала. — Просто Рома приносил сегодня Фомину свои этюды, чтобы тот посмотрел. Фомин взял их с собой домой, они у него в стареньком, потертом портфельчике лежали…

— Но рядом с ним никакого портфельчика найдено не было, — сказал капитан. — Впрочем, возможно, его прихватил убийца… Послушайте, а этот Роман Тихонов сейчас у вас, что ли?

— Да, — ответила я, — он сидит у нас в редакции.

— Вы не могли бы ему трубочку дать? — попросил капитан Барулин.

Я протянула трубку Ромке.

— Я слушаю! — сказал Ромка. — Что? Простите, слышно плохо. Что еще было в портфеле? Копия…

Договорить он не успел. Сергей Иванович нажал на рычажки и взял трубку у Ромы.

— Что вы делаете, Сергей Иванович? — возмутилась я. — Он же не договорил!

— Вот и не нужно договаривать! — возразил Сергей Иванович. — Не думаю, что нужно спешить с таким делом, как приглашение милиции. Я всегда сомневался и сейчас сомневаюсь — и в ее уме, и в ее порядочности. И поверьте, у меня есть для этого основания.

— Вашим основаниям уже полвека! — воскликнула я. — А вы все не можете забыть, как вас пытались завербовать в сексоты!

— Меняется время, но не люди! — возразил Сергей Иванович, все еще держа трубку в руках. — Если полвека назад подлость была самым распространенным приемом работы милиции, то и сейчас она из нее не исключена, я в этом уверен.

— А я не уверена, — воскликнула я. — Я знакома с некоторыми из тех, кого вы так безапелляционно называете подлецами. Но клянусь, не могла бы о них сказать то, что сейчас сказали вы!

— «Не клянись, ибо отречешься!» — так, кажется, сказано? — спросил Кряжимский.

— Не знаю! — отрезала я. — Положите, пожалуйста, трубку. И пусть Рома подробно расскажет нам об этой злосчастной копии.

— Положу, но только после того, как Рома даст обещание не рассказывать о ней капитану милиции, — заявил вдруг Сергей Иванович.

— Почему? — искренне удивилась я. — Неужели вы считаете…

— Что я считаю, я скажу, как только Рома пообещает мне то, о чем я его просил, — поставил ультиматум Кряжимский.

Я человек довольно-таки нетерпимый и сама о себе это знаю. Но это знание помогает мне иногда проявлять терпение. Можно было, конечно, заставить сейчас Кряжимского не только трубку положить, но и номер Барулина набрать.

Но я не люблю давить на людей. Мне нравится, когда люди проявляют самостоятельность и свою личную волю. Особенно люди, к которым я отношусь хорошо. Такие, как, например, Сергей Иванович Кряжимский.

— Рома! — сказала я. — Пообещай ему, наконец!

— Да ладно, — сказал Ромка в недоумении, — могу и не говорить…

— Отлично! — сказал Кряжимский и положил трубку на рычаг телефона.

Телефон тут же зазвонил. Я решила ответить сама.

— У вас телефон неисправен! — заявил мне недовольным голосом капитан Барулин. — Я не закончил разговор с вашим внештатным парнем.

— Он мне сказал, о чем вы его спрашивали, — подхватила я. — Но, насколько он смог вспомнить, ничего больше в портфеле Фомина не было.

— Но он сказал — «копия», — уточнил капитан. — Копия чего?

— Ах это! — улыбнулась я. — Речь идет о копии аттестата за второй курс. Фомин просил принести ее вместе с этюдами.

— Зачем? — спросил капитан.

— А он не объяснил зачем, — пожала я плечами. — Наверное, учебой Роминой интересовался. Он же был его наставником в некотором роде… Разве Рома вам этого не говорил? У них с Фоминым были очень хорошие дружеские отношения. Они уважали друг друга. Согласитесь, сегодня это встречается не часто. Фомин видел в Роме равного себе художника, ни больше ни меньше.

— Вот как? — сказал капитан с ноткой недоверия в голосе. — Ну, ладно… Пусть ваш Тихонов звонит, если что-то вспомнит о Фомине.

— Обязательно позвонит! — заверила я капитана. — Если вспомнит!

И, положив трубочку, в негодовании повернулась к Кряжимскому.

— Вы заставили меня врать, Сергей Иванович! — сказала я. — Объясните, черт возьми, зачем вам это было нужно? Что за игры вы затеваете с милицией?

— Игры?! — возмутился он. — Я, наоборот, хочу, чтобы она нос свой не совала туда, где ей делать совершенно нечего!

— Я — вся внимание! — сказала я Кряжимскому угрожающим тоном. — Жду ваших объяснений.

— Фомина убил человек, который хочет отыскать клад Разина! — заявил Сергей Иванович и посмотрел на нас как на малолетних недоумков. — А ключ к этому кладу содержится в картине, с которой Рома снял копию. Убийца забрал у Фомина копию.

Я недоверчиво покрутила головой, но ничего не сказала. Ромка смотрел на Кряжимского напряженно, но тоже молчал. Сергей Иванович, казалось, был доволен произведенным на нас впечатлением.

— Никакого краеведа на самом деле не существует! — сделал он еще одно заявление. — Есть какой-то неизвестный нам человек, который давно, надо полагать, одержим идеей найти разинские сокровища.

Кряжимский говорил так, словно ни на секунду не сомневался в реальности этих сокровищ. Но для меня эта идея звучала пока неубедительно.

— Он каким-то образом узнал о тайне этой картины, — продолжал Кряжимский. — Ему удалось установить, что картина скорее всего хранится в тех самых фондах художественного музея, которые в начале тридцатых были перевезены в него из краеведческого музея. Но самому ему отыскать картину никогда бы не удалось.

Дело это, сами понимаете, непростое, нужно перевернуть тысячи экспонатов, которые хранились в подвале самым, как я предполагаю, невообразимым образом, простите мне этот невольный каламбур. За тем, что происходит в музее, этот лжекраевед, без всякого сомнения, следил и ждал удобного момента, чтобы добраться до картины.

А тут такая удача — авария водопровода! И в музей направляется аварийная бригада. Я думаю, что под видом водопроводчика мог проникнуть в музей или сам этот человек, или его сообщник.

Его задачу облегчили Ромкины друзья из художественного училища, которые не решились выбрасывать то, что впрямую, как им казалось, относится к изобразительному искусству, но не умея отличить ценность от мазни, оставляли все подряд, что попадалось под руку, и складывали это куда-нибудь в одну кучку.

А разыскать в этой кучке нужную картину не так уж сложно. «Водопроводчику» это сделать удалось, но не удалось вовремя спрятать картину. Его с картиной в руках увидел Фомин и картину тут же отобрал. Это у людей его типа в крови, он старого воспитания был человек, уважал себя. Потому и продать картину не захотел.

«Водопроводчику» ничего не оставалось, как уйти несолоно хлебавши. Но теперь он наверняка знал, что интересующая его картина — в музее. Нужно было только каким-то образом извлечь ее оттуда.

И тут его осеняет гениальная мысль. Ему не нужна сама картина! Ему нужна только информация, которая в ней содержится. Значит, ему вполне достаточно и копии, верно?

Он вновь встречается с Фоминым, приняв меры к тому, чтобы тот его не узнал, или, прибегнув к помощи сообщника, представляется краеведом. Говорит, какая именно картина его интересует, и Фомин подтверждает, что действительно такая картина существует.

Тогда лжекраевед сплетает какую-нибудь правдоподобную историю о том, что ему необходима копия этой картины, так как знает, что продать ее Фомин не согласится, а действовать официальным путем — через директора музея — он не хочет. Есть опасность проколоться, да и вся эта его суета с картиной привлечет внимание. Не к нему, а главным образом — к самой картине, вот чего он боится.

Но больше всего он боится, что кто-нибудь догадается о том, что картина эта указывает путь к месту, где Степан Разин зарыл награбленные им сокровища.

Возможно, Фомин догадался о его истинных намерениях, за что и поплатился жизнью. А может быть, это была просто мера предосторожности, чтобы устранить единственного человека, который знал, что к картине кто-то проявил интерес. После убийства Фомина работу по расчистке подвала продолжит кто-то другой.

Картину скорее всего сожгут вместе с другим мусором, и на этом ее существование, как источника информации, прекратится. У него останется копия с указаниями о кладе, и он станет единственным обладателем этих сведений, эксклюзивным, так сказать…

— Как же единственным? — возразила я. — Копию-то делал Ромка!

— Но ему-то откуда об этом известно? — воскликнул Сергей Иванович. — Фомин не стал бы ему об этом говорить. Для него это была коммерческая сделка, и снижать ее стоимость рассказом о том, что он поручил изготовить копию недоучившемуся художнику-оформителю… Прости, Рома, но ведь со стороны это выглядит именно так! Так вот делать этого он наверняка бы не стал. А это может служить аргументом за то, что заказчику копии ничего о Ромке неизвестно. И, таким образом, его жизнь вряд ли подвергается сейчас какой-либо опасности…

— Хорошо, — сказала я. — В этом я, наверное, готова с вами согласиться. Все выглядит очень логично и на первый взгляд убедительно, хотя в вашем фантастическом рассказе полно белых пятен. Каким, например, образом этому вашему лжекраеведу вообще стало известно о существовании картины и о кладе?

— Ну знаешь, Ольга! — вздохнул Сергей Иванович. — Ты требуешь от меня невозможного. А именно, чтобы я построил тебе непротиворечивую модель действительности с учетом турбулентной природы нескольких индивидуальных судеб, о которых мне неизвестно абсолютно ничего, четко определил степень флуктуации предмета, о котором неизвестно даже, подлинный он или подделка, и наглядно представил тебе бифуркальный аттрактор конечного события, что невозможно в принципе, поскольку он существует только в абстракции, подобно логическим структурам.

У меня голова пошла кругом от этих терминов, я поняла только половину из того, что он сказал, но перед Ромкой мне этого показывать не хотелось, и я только кивнула головой. Но запомнила адресованную мне ехидную усмешку Сергея Ивановича, блуждавшую на его губах, когда он вываливал на нас с Ромкой все это.

— Если поверить в вашу гипотезу, — сказала я, — то этот человек, получив то, что рассчитывал получить от Фомина, отправится на поиски клада? А раз так, то мы сможем его найти.

— Кого? — спросил Кряжимский.