Странница в ночи

— А у тебя умер отец? — поднял он на меня глаза. Я знала этот взгляд — когда-то я точно так же смотрела на приехавшую из-под Тарасова подружку, которая сказала мне, что тоже пережила утрату. Мы могли говорить на равных — у каждого из нас была своя боль в сердце. Поэтому общение друг с другом принесло нам облегчение.

— Да.

— Давно?

— Нет. Он внезапно заболел, и оказалось, что у него рак. Не думай, что это было легче, чем если бы его убили выстрелом в спину. Так вот, никто не мог меня успокоить. Никто, кроме моего папы…

— ?! — В его взгляде были интерес и насмешка. — Как же у него это получилось?

— А никак, — передернула я плечом. — Просто я поняла, что слезами я его не отпускаю от себя. «Нельзя же быть такой эгоисткой, Александра, — сурово сказала я себе. — Иногда, знаешь ли, только мы сами способны сказать правду в собственный адрес. Вот ты тут сидишь как дура и плачешь, как будто это случилось только с тобой, а все остальные прочно застрахованы от потери близких людей. Если, конечно, придерживаться этой точки зрения, можно и дальше погружаться в глупые истерики, позволяя себе расслабляться. Но жизнь вокруг продолжается, и никто не собирается ее заканчивать из-за твоего личного горя. И никому ни жарко и ни холодно оттого, сколько слез ты вознамерилась пролить, потому что каждый теряет хотя бы однажды близкого человека. С чего ты взяла, что Господь освободит тебя от этого? Ты же не лучше других».

Вот такую примерно тираду я себе выдала. И встала на ноги. Потому что мне надо было идти дальше. Вряд ли папе понравилась бы ноющая и рыдающая доченька. Он был симпатичным дядькой, можешь мне поверить. Веселым, ироничным и талантливым.

Он слушал меня, и в его глазах появился огонек надежды.

Я дотронулась до его руки.

— Если тебе сейчас трудно говорить о своей маме, давай повременим, — предложила я. — В конце концов, можно поговорить еще о чем-то.

— Нет, — решительно покачал он головой. Надо найти того, кто это сделал. Понять почему.

— Если мы поймем почему, — улыбнулась я, — это будет уже шаг в его сторону. Вот и давай попробуем поискать это «почему».

— Я его убью, — тихо пообещал Никита. — Как только я его найду, я убью его…

— «Пепел Клааса стучит в мое сердце…» — проговорила я задумчиво. — Ох, какое знакомое состояние. Желание покарать подчиняет себе все другие чувства, даже любовь. Так хочется мести, что дыхание становится учащенным, в глазах темнеет. Знать бы только кому… Убийце? Нерадивым врачам, не справившимся со своими прямыми обязанностями? Или самому Господу Богу? Последнее самое глупое, не правда ли?

Я говорила спокойно, размеренно, без истерик, без надрыва. В отличие от меня, он был совершенно одинок, и, кроме меня, никто не собирался ему помочь.

— Я понял, про что ты говоришь, — довольно мрачно усмехнулся он. — Ты боишься, что жажда отмщения затуманит мой разум настолько, что я и сам превращусь в чудовище? Нет, я постараюсь остаться человеком, насколько это возможно в таком мире…

— Да не настолько этот мир и плох, если в нем оказалась пара-тройка мерзавцев, — проворчала я. — Не думаю, что они способны существенно изменить его в худшую сторону.

Я налила ему кофе.

— Спасибо, — поблагодарил он меня. — Теперь я готов. Давай начнем. Только — с чего?

— Начнем издалека, — сказала я. — С твоей бабушки…

Он вздрогнул.

— С бабушки? А это обязательно?

— Обязательно, — нахмурилась я. — И давай договоримся сразу, что я не прошу тебя описывать мне мать в розовых красках. Если мы с тобой хотим найти истину, нам придется иногда быть безжалостными. Пойдет?

— Пойдет.

— То, что отношения между бабушкой и твоей матерью оставляли желать лучшего, я поняла.

— Ты слишком мягко выразилась. Моя мать просто ненавидела бабушку. Она старалась изолировать меня от нее, особенно после гибели отца.

Да уж, ну и женщины! Это до какой же степени надо друг друга ненавидеть, чтобы даже общее горе не могло сблизить этих женщин?

— И ты не в курсе, почему эта странная междуусобица у них разгорелась?

— Скорее я бы назвал это войной Алой и Белой розы, — фыркнул Никита. — Длилась-то она целую вечность, мне кажется. Догадки у меня, конечно, были. Ну, во-первых, мама была из «пролетариев». Ее дедушка руководил какими-то расстрелами даже. А бабушка была наоборот — чистой воды аристократия. Она, правда, воспитывалась куда в более скромных условиях, чем мама, потому что росла у своего дяди, священника. Так что в основе их сложных взаимоотношений лежала все та же пресловутая «классовая» несовместимость. Но и это не все. Я тогда был еще совсем мал, и многое оставалось за гранью моего понимания, а чему-то я вообще тогда не придавал особого значения. Но одну их ссору я запомнил очень хорошо.

На минуту он задумался, погрузившись в прошлое, но быстро очнулся и продолжал:

— Пожалуй, это была наша последняя встреча. То есть не встреча — меня тогда даже не выпустили из моей комнаты. Я слышал только их разговор… Бабушка приехала внезапно. Мама в тот день ждала кого-то из друзей. Настроение у нее было безоблачным — она наряжалась, пела и вообще мало походила на убитую горем вдову. Когда в дверь позвонили, она побежала открывать и разочарованно протянула:

— А, это вы… Ну что ж. Проходите.

Это было сказано таким тоном, что никаких сомнений относительно ее чувств не оставалось. Я не помню, чем я в тот момент занимался, но уж точно не уроками, и страшно удивился, когда моя мать, постоянно пилившая меня даже за самое невинное детское вранье, в ответ на бабушкин вопрос обо мне сообщила, что меня, видите ли, нет дома, я учу уроки у своего одноклассника.

«Я хочу его увидеть», — сказала бабушка. «А я этого не хочу. В конце концов, вы же не хотите признать Никитку сыном Дмитрия, пытаетесь убедить всех, что я попросту женила на себе вашего сына нечестным путем, так не лучше ли вам оставить меня в покое? Я ведь все равно не собираюсь помогать вам. Простите, Антонина Ивановна, но ни вы, ни ваш второй сын меня совершенно не волнуете. Помочь вам я бы не смогла, даже если бы у меня появилось подобное желание».

«Я и не прошу тебя об этом, — тихо сказала бабушка. — Я просто хочу увидеть Никиту». — «А я вам повторяю, что вы его не увидите никогда. Даже если я умру».

Бабушка что-то сказала очень тихо — она вообще говорила негромко, а теперь я и вовсе не смог услышать эту фразу. Но мама… Она тогда меня так неприятно поразила, что я до сих пор помню визг, отвратительный, истеричный, ее голос, ставший вдруг таким гнусавым, как будто у нее гайморит… И то, что она кричала, было набором непристойностей. «Вы осуждаете меня, а сами? Разве вы можете считаться порядочной женщиной? Вы, которая вышла замуж за уже женатого человека?! Как вам позволяла ваша нравственность жить с двоеженцем?»

— Что? — подскочила я. Вот это Баринов, а?

— Бабушка тогда ответила ей, чтобы она не совала свой длинный нос в чужие дела, и вообще — ей никогда этого не понять ее кургузым умишком. И тогда мать заорала: «Вон! Вон! Убирайся из моего дома, старая ведьма! Катись к своему сыночку и никогда больше не переступай этого порога, раз мы тут такие кургузые!»

После этого я не видел бабушку. А не так давно произошло что-то странное. Мама съездила в Германию. Кажется, она там познакомилась с какой-то женщиной, которая входила в их туристическую группу и пыталась там кого-то найти. Но после того, как она приехала обратно, она вдруг меня бесконечно удивила тем, что сама позвонила бабушке и попросила прощения за все. Мама как раз собиралась к бабушке в гости, когда нам стало известно, что бабы Тони больше нет. Вот такая история… Почему мама переменилась — известно одному Господу Богу.

«И той даме, которая поведала ей нечто интересное об Антонине Ивановне Бариновой», — усмехнулась я. В чистые чувства Татьяны я не верила.

Дверь скрипнула. Ларчик и Воронов стояли на пороге и смотрели на нас, как мы вольготно расположились возле компьютера.

Кстати, о компьютере… Я вспомнила то, что меня так бесконечно удивило.

— Прежде чем я передам в ваше распоряжение господина Баринова, можно поинтересоваться, что там за история с дневником Антонины Ивановны? Он был в розовой папке, которую у нас увели? И что означает фамилия «Потоцкий» с тремя вопросительными знаками?

Кажется, я удивила Ларчика. Уже второй раз — ура, ура, ура…

— А почему тебя вдруг заинтересовал дневник?

— Он пропал?

— Естественно. Вместе с папкой.

— То есть он там был?

— Са-ша! Я ведь задал тебе вопрос!

— Я тоже, — безмятежно сообщила я. — И ты ответил вопросом на вопрос. Почему тебе это можно делать, а мне нет?

— Потому что я старше.

— И умнее… Если я интересуюсь этим дневником и фамилией, встретившейся мне в файле, тебе не кажется, что я собираюсь как-то обдумать это?

— Потоцкий? Я не помню, откуда взялась эта фамилия и почему я обратил на это внимание. Скорее всего, я просто выписал все фамилии, встретившиеся мне в бумагах, касающихся Антонины Ивановны… А дневник я даже не успел прочесть — честно говоря, там с первых страниц девичьи переживания, и все это написано таким мелким почерком, да еще Антонина Ивановна явно не желала отказываться от употребления ятей! В общем, хоть убей меня, а я совершенно не могу припомнить, кто этот твой Потоцкий, равно как и откуда он взялся.

— Могу сказать вам, Андрей Юрьевич, что вы поступили в высшей степени неосмотрительно, положив этот дневник в общую папку!

— Слушай, Александра, я тебя не понимаю! Чего ты привязалась к этому дневнику? Пропали более важные документы — и это должно было бы взволновать тебя куда больше!

— Иногда простой дневник бывает важнее, — заметила я. — Например, когда нет завещания. Какое-то упоминание в дневнике вполне может расцениваться как последняя воля покойного… А Олю не нашли?

— Нет.

Лариков как-то сразу помрачнел.

А я даже не знала, радоваться этому или огорчаться. По крайней мере, не нашли мертвой… А это уже хорошо, в теперешних-то условиях!

Кстати, когда я посмотрела в сторону Воронова, мне показалось, что он-то уж точно слышал про этого загадочного Потоцкого!

* * *

Они пошли в кабинет Ларикова, при этом Никита посмотрел на меня глазами человека, ведомого на электрический стул.

Честное слово, у меня просто ум заходил за разум, и вся эта история напоминала мне китайскую грамоту или шифрованную телеграмму, вот только я никак не могла найти ключ, который помог бы мне подобраться к шифру.

Вспомнив, что такой ключ мне может дать Людка, я снова начала набирать ее номер.

Телефон не отвечал. Пользуясь выпавшей свободной минуткой, я стала разглядывать портрет ужасного чудовища, который приволок из милиции мой добросовестный Ларчик.

Ну и рожа у них вышла, скажу я вам! Сразу понятно, что перед тобой преступник закоренелый, безжалостный, неумолимый! Так и видишь, как он душит невинную жертву! Да уж, не хотела бы я, чтобы родной милиции пришлось меня разыскивать и составлять фоторобот! После такого вот безобразия можно сразу поставить на себе крест — замуж не возьмет уже никто!

Конечно, он был в майке «Титаник», все с тем же сладеньким Ди Каприо, и я, сердито подумав, что неясно, от чьей физиономии меня тошнит больше — от замшелого негодяя или от Ди Каприо, отшвырнула творение анонимного милицейского мастера подальше.

В очередной раз набрав номер, я уже не верила в удачу. И почему-то именно это мое неверие было вознаграждено сторицей — в трубке щелкнуло и квакнуло, и после этого я услышала бодрый голос Людки:

— Архив ТГУ.

— Людка, ты мне так нужна, не можешь себе представить, — заявила я, не размениваясь на раскланивания, расшаркивания и восклицания: «Сколько лет, как я скучала, вышла ли ты замуж…»

— Приезжай, — была столь же лаконичной моя подруга.

— Ты будешь на месте?

— До пяти, — пояснила Людка все так же коротко и ясно.

— Все. Бегу.

Я повесила трубку и посмотрела на часы. Зная Людку, можно было предположить, что мое «бегу» она не восприняла буквально и, скорее всего, именно сейчас, точно так же взглянув на часы и подумав, что до моего запланированного визита еще уйма времени, отправилась в кафе перекусить или пошла покурить в коридор.

Однако и медлить не стоило. Поэтому я зашла к Ларчику сообщить, что удаляюсь на неопределенное время, помахала рукой Никите, который повторял Ларчику то же, что и мне, и отправилась в университет.

Глава 9

Идя по проспекту, я обдумывала все, что мне удалось узнать.

Пока у меня выходила странненькая история, в которой почему-то упорно проявлялся облик неизвестного «титаниста».

Ну, Сашка, ты прямо Шекспир! В моей «трагедии» было такое количество страстей, что любой нормальный человек пришел бы в ужас, но я привычная… Я совершенно спокойно наносила штрихи на образы из моей трагедии, и к концу моего мысленного ретуширования мне очень захотелось пообщаться с Володей Бариновым. Пока я предоставляла его обществу Виктора Сергеевича и Ларчика, но сейчас я вынуждена была признать свою оплошность — если образы всех были довольно четкими и понятными, даже образ «титаниста», то Володя оставался бледненьким и как бы размытым.

Где его найти, я знала. Но сначала я забегу к Людке, а вот после…

Кстати, кто же та женщина, после общения с которой Татьяна вдруг возымела желание наладить отношения с Бариновой?

Признав, что пока у меня вопросов больше, чем ответов на них, я обнаружила, что тем не менее нахожусь в непосредственной близости к разгадкам.

А также в абсолютной близости от филиала ТГУ, где располагался архив, в котором меня ждала Людка. Вот она, альма матер, где меня обучали отнюдь не сыскному делу, а никому не нужному в наше время старофранцузскому языку…

Толкнув массивную дверь, я спустилась вниз по ступенькам, сообщила строгой бабуле, окинувшей меня привычно подозрительным взором, что я к Людмиле Игоревне по делу, и наконец-то оказалась перед дверью в архив, которая была последней преградой.

Успешно преодолев и ее, я попала в бумажно-компьютерное царство, где умело заправляла Людка.

— Привет, — бросила она мне, оторвавшись от монитора и булочки с изюмом. — Ну, и что у тебя за проблема?

— Мне надо получить сведения об одном человеке, — сказала я.

— Ох, Данич, как ты всегда все понятно объясняешь, — фыркнула Людка. — Я сразу поняла, что тебе именно это и нужно. Не лунный же ландшафт ты пришла изучать ко мне в архив… Имя-то этого человека ты мне назовешь? Или мне самой надо догадаться?

— Мне нужны сведения о Михаиле Ниловиче Баринове. А также буду тебе очень признательна, если ты сможешь посвятить меня в сложности их отношений с Потыриным.

Она даже перестала жевать булочку, воззрившись на меня с неподдельным интересом.

— Пятая, — сообщила она радостно. — Надо же… Какой вдруг странный интерес к Баринову! Вас всех что, зациклило на его персоне?

— Иногда мне так трудно тебя понимать, — сокрушенно вздохнула я. — Поясни, пожалуйста, кто еще интересовался этим человеком?

— За прошедшие две недели меня три раза уже вопрошали о Баринове.

— Да? И кто же приходил до меня? — осторожно поинтересовалась я, пытаясь скрыть охватившее меня волнение.

— Сейчас попробую вспомнить, — пообещала Людка и уставилась в потолок.

Я терпеливо ждала, искренне надеясь на положительный результат. Наконец она очнулась от мучительных раздумий и выдала мне блестящий результат:

— Сначала появилась дамочка. Сказала, что с телевидения и делает передачу о Баринове. Я, конечно, удивилась, поскольку Баринов работал у нас не больше года, потом пропал, но честно предоставила ей все, что у нас было. Ничего интересного для себя она, видимо, не нашла и разочарованно удалилась. Передачи у нее, наверное, не получилось.

— А как она выглядела?

— Такая вся авантажная, с отличной фигурой и длинными ногами. Возраст неопределенный, но уж точно ей перевалило за сорок, хотя при плохом освещении вполне потянет на тридцатник, — сообщила моя безжалостная подруга. — Ах, да… Чуть не забыла — слегка косит, впрочем, ей это идет.