Объект «Кузьминки»

По крайней мере, я так думаю.

4

– Может быть подождём мою маму?

– Может быть подождём, твою мать!

Я стою у прилавка страшной как термоядерный взрыв, но довольно стройной и худой продавщицы хозяйственных товаров. Последней из тройки худышек, работающих на нашем с Роскошным первом посту.

Зовут ее Света.

Редкий случай: она москвичка, живет поблизости, учится в Институте Стали и сплавов на заочном.

Самая выдающаяся Светина черта – выпирающая вперед нижняя челюсть, напоминающая чем-то, по меткому выражению Сережи Роскошного, вокзальный дебаркадер. От себя добавлю: дебаркадер этот наспех замазан тональным кремом, чтобы хоть как-то скрыть темные пятна, оставшиеся от неудачно выдавленных подростковых прыщей.

Общих тем для разговора у меня с ней нет.

Мы со Светой явные представители разных социальных страт, поколений и, не побоюсь этого слова, субстанциальных модусов. Свету не интересуют ни художественная литература, ни театр, ни серьезное авторское кино; мне же, в свою очередь, плевать на ее ночные клубы, кислотные дискотеки и новомодные кафе и рестораны, которые она время от времени посещает со своими “прикинутыми” подругами и “продвинутыми” друзьями.

Если верить ее словам, то у Светы есть постоянный парень, который не устраивает ее по причине своей низкой платежеспособности, мелочности характера, а также “по всем остальным мужеским статьям и физическим показателям”.

Я стою возле прилавка и мучительно стараюсь сообразить… Боже! Христе Боже ты мой: “продвинутые” друзья и “прикинутые” подруги, неплатежеспособный парень… “мужеские” статьи и показатели… За что мне все это? За что ты оставил меня, Господи, в этой юдоли слез и неизбывного людского горя?!

…Наверное, со стороны я смотрюсь слишком претенциозно: охранник, интересующийся литературой, театром и авторским кино. Дело в том, что до того, как я надел эту позорную и презираемую мною форму, до того, как наша страна сменила политический курс и стала стремительно терять свои исконные территории, задолго до того, как она разделилась почти поровну на бандитов и барыг, я занимался в одной театральной студии, которая на тот момент имела статус районного драматического кружка, а потом приобрела гордое звание первого в столице хозрасчетного (кооперативного) театра. Там, в обществе культурных и высокообразованных людей, я и приобрел те знания и навыки, которые вряд ли могут понадобиться мне теперь в моей новой, принявшей меня в свои полувоенные ряды непрезентабельной частно-охранной жизни.

…Я стою возле прилавка и наблюдаю, как Светка-Дебаркадер (будем называть ее так), сделав гордое и высокомерное лицо (ничем не обоснованное высокомерие в большом почете у молоденьких москвичек) и чуть было не послав очередную назойливую покупательницу куда подальше, но все-таки отпустив ей какую-то модернизированную терку для овощей, посмотрела в мою сторону и обратилась ко мне с простым, но несколько неожиданным вопросом:

– Ты, вообще-то, готовить умеешь?

Я задумался.

– А ты с какой целью интересуешься?

– Допустим, заскочу я к тебе завтра после работы – уставшая, злая, голодная. Готовить влом. Ты, допустим, готовить не умеешь… а сушеными кальмарами к пиву сыт не будешь… Я ведь на работе пирожки с котятками не выпекаю… – явно съехидничала Светка. – Как некоторые… Товар у меня, сам видишь, – скобяной… ни разу не продовольственный…

Насчет пирожков с “котятками” – это в самую точку. Не удержалась, значит, Ирка – растрезвонила. Или Роскошный с пьяных глаз постарался, доложил: трезвый-то он – кремень, могила.

В результате сложных взаимоотношений со своей родной матерью я научился готовить очень рано, лет в тринадцать (а то и раньше). Блюда были простые, незамысловатые: яичница с помидорами, вареный картофель со слегка обжаренной на сковороде докторской колбасой, запеченные в духовке куриные окорочка и так далее, и тому подобное. Мать после очередного всплеска наших семейных разногласий даже как-то пыталась устроить для меня отдельный холодильник, собираясь купить подержанный доисторический агрегат у нашей соседки по подъезду, распродававшей всякий раз свой домашний скарб, когда у нее начинался запой и заканчивались деньги на очередную похмельную бутылку. Но до этого, слава богу, не дошло.

В минуты обострения внутрисемейной борьбы я, несмотря ни на что, в том числе и на свои юношеские принципы, всегда брал продукты из материнского холодильника без всякого зазрения совести, не обращая внимания на ее сарказм и ядовитую критику моего не совсем взрослого и не совсем мужского поведения. Я тогда еще не знал, что это и есть самое дорогое, самое что ни на есть настоящее житейское счастье. Не зря говорят, что голод и любовь правят миром. У этой вербальной парадигмы масса оговорок, но по самой своей примитивной бытовой сути она безоговорочно верна.

Воистину, на земле наступил бы золотой век, если бы люди смогли отказаться от необходимости набивать свои желудки обжаренными кусками невинно убиенных животных, либо – не менее трех раз в день – обжираться растительной пищей (это для убежденных вегетарианцев).

Несмотря на три моих неудачных брака, я целиком и полностью уверен в том, что хозяйство в доме должна вести женщина.

Я много раз слышал от людей типа Вернигоры, всю армейскую бытность свою заставлявших солдат драить полы в казармах и красить траву на территории воинских частей, что бабы народ слабоорганизованный, бардачный, к чистоте и порядку, в основной массе своей, жизнью не приученный.

То ли дело мужики! Да еще прошедшие в молодости суровую школу курсантских будней: у них и постели заправлены, “как положено”, и брюки наглажены, “как предписано”, и вообще, везде – полная гармония и ненарушаемый, продуманный порядок.

Все это может быть и так, но, насколько я знаю, тот же Вернигора женился сразу же по окончании военного училища и, будучи еще лейтенантом, все тяготы и заботы, связанные с кочевым образом жизни молодой офицерской семьи, взвалил на слабые плечи своей второй половины, которая день за днем покорно готовила ему жрать и создавала, как могла, жалкий, но вполне соответствовавший его мизерной лейтенантской зарплате гарнизонный уют: и в горе, и в радости… за годом год… от звания к званию… от одной воинской части до другой.

Потребность в женской руке окончательно становится ясна только тогда, когда вы длительное время пребываете в гордом одиночестве, ведя разгульный образ жизни начинающего алкоголика и бонвивана.

Судите сами: проживая в одной квартире с матерью, я и горя не знал. Ну, купишь изредка хлеба, зайдешь когда-никогда за молоком, принесешь картошки с ближайшего рынка, вот и все нехитрые домашние обязанности молодого лоботряса, любящего авторское кино и увлекающегося драматическим искусством. Когда же после долгих ссор и бесконечных препирательств я оказался в однокомнатной квартире в районе метро “Кузьминки”, я на собственной шкуре ощутил все лишения и тяготы одинокой холостяцкой жизни, ибо на тот момент не только разъехался с матерью, но и разошелся со своей первой, недолго продержавшейся женой.

Для того, чтобы приготовить на завтрак, скажем, омлет, нужны два яйца – их еще надо где-то взять, то есть, купить накануне, – добавить немного молока (хотя вы помните, что вчера у вас в гостях была странная девушка, решительно не желавшая запивать крепкие спиртные напитки водой из-под крана, она выпила все пищевые жидкости в вашем доме, включая молоко, и под конец, растворив в кипятке остатки болгарского кетчупа, сделала из них импровизированный томатный сок); потом надо добавить соль и перец по вкусу, тщательно перемешать, взбивая создавшуюся массу в течение нескольких минут поступательными движениями вилки или ложки (если у вас в доме найдется соль, я уж не говорю про перец); далее требуется приготовленную смесь вылить на раскаленную сковородку, предварительно смазанную растительным маслом (хотя вы смутно припоминаете, что ваш школьный приятель, заскочивший позавчера на огонек, пролил последние капли этого самого масла, отчаянно жестикулируя и матерясь, себе на брюки, пытаясь намазать кусок черствого черного хлеба, дабы хоть чем-то закусить принесенную с собой отвратительную паленую водку).

Да что там говорить: все – буквально все! – кухонные манипуляции превращаются в сложнейшую и труднопреодолимую бытовую проблему.

В итоге, прожив в одиночку больше месяца или, не дай бог, больше полугода, вы уже не можете найти ни чистой наглаженной рубашки у себя в шкафу, ни каких-либо моющих средств у себя в ванной комнате, включая элементарное хозяйственное мыло, для того, чтобы худо-бедно постирать разбросанные по всему дому, прохудившиеся в самых неожиданных местах и, как правило, потерявшие свою пару, грязные заношенные носки.

Ваше постельное белье после неоднократного заваливания на него в пьяном виде, в полуодетом состоянии с подозрительными в гигиеническом смысле (да и во всех остальных смыслах – тоже) представительницами противоположного пола, через пару дней начинает напоминать проселочную дорогу. Ваша любимая квартира в моменты участившихся спонтанных “отключек” и потери всякого интереса к окружающей действительности превращается в бесконтрольный проходной двор; ваш телефон, по которому все без исключения друзья и подруги успели позвонить во всевозможные города и веси, молчит как оскорбленный Герасим, утопивший накануне свою несмышленую Муму.

…Вдоль замызганных стен выстраиваются пыльные ряды пустых водочных бутылок…

Даже если вы бросили пить, холостяцкие проблемы никуда не уходят, они просто в менее актуальном виде рассредоточиваются по пустым полкам на вашей кухне; они проступают темными пятнами на бабушкином ковре и затвердевают последней каплей на тюбике зубной пасты, выжатой с остервенением до состояния полнейшей экзистенциальной пустоты.

– Ладно, я придумаю что-нибудь… – обнадеживаю я любящую пожрать Светку-Дебаркадер и поспешно ретируюсь к переминающемуся у входа в метро Сереже Роскошному.

5

На мой узкопрофильный взгляд рядового сотрудника частного охранного предприятия – мы, русские, как нация, совершенно не умеем торговать. Нет, мы можем выполнять какие-то элементарные функции купли-продажи в качестве простых продавцов или менеджеров низшего и среднего звена. Русских продавцов такого уровня полным-полно в больших и малых магазинах и торговых корпорациях. Но налаживать и организовывать саму торговлю, вести сложные коммерческие переговоры или заключать хитроумные взаимовыгодные соглашения мы, за редким исключением, совершенно не способны.

Я говорю это к тому, что мы патологически не умеем (или просто-напросто не хотим) давать деньги “на лапу”. Нет-нет, мы тоже “даем”, “подмазываем” и “засылаем”, но только под чудовищным нажимом чересчур настойчивых мздоимцев и хапуг. Даем без всякого изящества, скривив лицо, мандражируя и отвратительно потея от страха обоюдной уголовной ответственности, налагаемой российским законодательством как на берущего взятку, так и на дающего оную.

Не так, совсем не так “засылают наверх” уроженцы Кавказа и многочисленные представители других восточных национальностей, занимающиеся в столице нашей родины (и не только в ней) тяжелым процессом налаживания всех видов торгово-коррупционных отношений.

Даже если нам жизненно необходимо отмазать ребенка от воинского призыва или дать взятку в суде, то есть совершить “деяние”, от которого в дальнейшем будет зависеть наша судьба или судьба наших близких, мы зачастую оказываемся неспособны принять правильное решение и готовы отправить свое чадо служить или же двинуть по этапу самим, лишь бы судье или военкому не досталась наша кровная, заработанная в тяготах и лишениях трудовая копейка.

Я еще раз убеждаюсь в правильности сделанных наблюдений, когда достаю из своих карманов аккуратно сложенные пополам и вчетверо десятки и полтинники, почти незаметно всунутые мне во время утреннего обхода армянками и грузинками, торгующими на нашем посту фруктами и цветами без всякого на то разрешения местной администрации и официальных городских властей.

Я складываю деньги в один карман и с привычной гражданской горечью наблюдаю, как Роскошный отгоняет злобную подмосковную бабульку, не пожелавшую дать ему тридцатник (средняя такса) за возможность постоять до обеда (но только до обеда!) на выгодном и “проходном” месте напротив стоянки автобусов и выхода из метро.

“Да, – думаю я, – умеем мы гнобить и опускать собственный народ”. Впрочем, Роскошному не привыкать, он ведь – если верить его родословной – из казаков. Это его предки столетиями усмиряли крестьянские восстания и мятежи, давили лошадями мирные демонстрации и хлестали нагайками возмущенный российский пролетариат. Может быть, поэтому в нашем служебном тандеме выбиванием денежных средств и целенаправленным осуществлением репрессий занимается в основном Сережа Роскошный. Я же только собираю причитающееся нам с Роскошным жалкое низкобюджетное “бабло” с уже покорившихся и вошедших с нами в преступный сговор малых восточных народов.

Подмосковная бабка, скорбно и зло покачивая парой охапок выращенных на собственном огороде тюльпанов, тяжело спускается в подземный переход, наивно рассчитывая там договориться на меньшую сумму с наглыми и беспринципными метрополитеновскими ментами.

– Не любишь ты, Сережа, своих одноплеменников.

– Да с какого ляда мне их любить-то?! Она деревенская – я городской, я охранник – она барыга….

– Я где-то слышал, что у подавляющего большинства теперешних москвичей прабабушки и прадедушки были сельскими жителями. Страна-то совсем недавно аграрной была.

– Да хрен бы на нее, на страну-то! Я тоже где-то слышал, что Париж – это не совсем Франция, а Нью-Йорк – не совсем Америка. Ты километров пятьдесят от Москвы отъедь и нажрись там у них на дискотеке. Никакое крестьянское происхождение не поможет: отмудохают, как кота пластмассового. И про серийный номер не спросят! Они столичных жителей жопой чуют, всей деревней ловят, а потом буцкают… Так что подход у меня к ним один: платишь – работаешь, не платишь – на хер идешь, я здесь решаю – кто, где и когда торговать будет, а они пусть у себя в коровниках командуют и в свинарниках права качают.

– Согласен. Но все равно, жестокосерд ты, Сергун.

– Будь я добрее, на какие шиши мы бы девок сегодня вечером поить стали? Не подскажешь?

– Каких девок?

– Ленка-хохлушка, что на втором посту очками торгует, обещала с подружками познакомить. Землячки ее – “незалежницы”…

Я как-то сразу повеселел.

– Когда, сегодня? Это хорошо, а то у меня стрела с Дебаркадером на завтра забита…

– Одно другому не мешает! Личной жизни, как и хорошего человека, должно быть много, – резюмирует Роскошный и, демонстративно похлопав себя по оттопыренному животу, грозно, как Илья Муромец на картине Васнецова (с таким же объемом талии, но с резиновой дубинкой вместо булавы), из-под вскинутой руки озирает подотчетные ему горизонты; я же, в свою очередь, ретируюсь к овощной палатке, где работает единственная продавщица (к сожалению, уже в возрасте), которая посещала в свое время московский театр Ленинского Комсомола и два раза была на “Таганке”. Просто так… без всякой задней мысли, предаться чистой ностальгии по минувшим временам и поговорить об упадке современного драматического искусства.

6

Рязанский и Волгоградский проспекты – две крупные дорожные артерии, соединяющие юго-восток столицы с ее центром. В часы пик они закупориваются словно фаллопиевы трубы незадачливой профурсетки, сделавшей по глупости и малолетству неудачный, с тяжелыми клиническими последствиями, подпольный аборт.

Пронизанные солнечным светом тонкие облака сияют над забитой автомобильным транспортом и изнывающей от влажной летней жары загазованной Волгоградкой. Морщась на ярком солнце, Роскошный восседает на маленьком и неудобном ящике из-под бутылочной пепси-колы в непосредственной близости от пышущей бензиновыми парами и выхлопными газами вереницы машин. Если учесть тот факт, что мы, по мнению нашего начальства, в течение суток на посту сидеть вообще не должны, то, можно сказать, Роскошный открыто попирает должностную инструкцию, “хулиганит” дисциплину и откровенно, как принято выражаться в армейских подразделениях, забивает на службу болт.

Роскошный сидит слегка покачиваясь, прислонившись спиной к шаткой конструкции переносной газетной стойки. Сердобольная продавщица газет (мать-одиночка из Саратова) постоянно подсовывает ему что-нибудь из желтой прессы и ловит кайф от его уникальной способности комментировать низкопробные заметки и наиглупейшие статьи, заполонившие в последнее время почти все газеты и журналы, продаваемые на улицах нашего города.

– Так, епте, читаем: “пять минут активного флирта заменяют целый час глубокого расслабляющего сна”. Интересно, как они это вычислили? Какими такими приборами глубину сна измерили? Или вот: “по мнению западноевропейских ученых, оптимисты живут в среднем на семь лет дольше, чем пессимисты”. – Роскошный поднимает на мать-одиночку разгневанный взор, делает небольшую, но знаменательную паузу и резко продолжает дальше:

– Нихренасе! Это по какому такому мнению, каких таких “западноевропейских ученых”?! В каком таком “среднем”? Они что, по моргам там ездили и жмуров опрашивали: “слышь, камрад, ты кем был при жизни: пессимистом или оптимистом?” – Роскошный останавливается, секунду молчит и со значением добавляет:

– Типа, в среднем?!

Продавщица газет загадочно улыбается и присаживается на краешек своей стойки, поближе к раскрасневшемуся на солнце Роскошному. Для нее Москва город не только “хлебный”, но и “перепихонный”. Мужики ее возраста (немного за сорок) в Саратове либо спились, либо поумирали от наркотиков, либо почетно погибли во многочисленных локальных конфликтах на широких просторах нашей необъятной родины (или за ее пределами). Из тех, кто остался в живых и не свалил за границу, когда жить на территории бывшего СССР стало совсем невыносимо, только очень незначительная часть мужского населения сохранила живой интерес к женскому полу. Контингент таких, с позволения сказать, “живчиков” – относительно невелик. Даже в огромной многомиллионной столице. К тому же, “живчики”, как правило, бывают в значительной мере обременены: семьей, детьми (зачастую от разных браков) и финансовыми проблемами (это не обязательно отсутствие денег, может быть, как раз – наоборот); на них отрицательно влияют как плохая экология, так и хорошо организованная столичная проституция, а также конкуренция со стороны пронырливой молодежи, стремящейся урвать от жизни все или почти все, невзирая на трудность поставленных задач и возраст выбираемых для этих целей половых партнеров.

– Я еще со школы помню: “каждая выкуренная сигарета сокращает жизнь человека на пятнадцать минут”. Почему, кстати, на пятнадцать? А не на двадцать, двадцать пять? На каком основании? По какой такой статистике? – продолжает деланно возмущаться Роскошный.

– Статистика в таких вопросах не аргумент, – влезаю я от скуки, – один иностранный писатель как-то заметил: есть три разновидности лжи: ложь, гнусная ложь и статистика.

– Да уж… – констатирует Роскошный и, скосив глаза, внимательно наблюдает, как медленно, но верно нога матери-одиночки, облаченная в допотопные застиранные леггинсы, прижимается к его мятым и засаленным форменным штанам: такой флирт, думается мне, даже отдаленно нельзя сравнивать с тем самым пресловутым часом глубокого и расслабляющего сна.

…Этот звук я уже не забуду никогда в жизни. Это было похоже на глухой размашистый удар теннисной ракеткой по густому желтоголовому ряду одуванчиков, разросшихся вдоль покосившихся спортивных трибун полузаброшенного сельского стадиона. Только потом до нас с Роскошным долетел оглушительный металлический скрежет и визг автомобильных тормозов. Что-то быстрое, похожее на черный стремительный шар, прокатилось у меня под ногами.

– Не пойму, арбуз, что ли? – удивленно отреагировал Роскошный. – Рано по асфальту арбузам-то кататься. В июне-то месяце? Дорогие они еще. Да и день десантника не скоро…

Обычно пьяные, с поехавшей крышей дембеля в голубых беретах и растянутых тельняшках, празднуя День Воздушно-десантных войск, разносили у метро “Кузьминки” не одну азербайджанскую палатку и громили не один овощной развал. Арбузы тогда катались и прыгали по всей Зеленодольской улице и Волгоградскому проспекту. “Понаехавшие” продавцы отчаянно возмущались. Милиция и мы, охранники, предпочитали не вмешиваться.

Ничего страшного, на первый взгляд, в общем-то, не произошло. Но это только на первый взгляд.

Рядом с лестничным маршем у входа в круглосуточный продовольственный магазин неожиданно возникла немая сцена. В ногах у прикорнувшего на ступеньках бомжа черный шарообразный предмет потерял скорость, остановился и обрел отчетливые очертания. Нам с Роскошным сразу же стало ясно – это не арбуз.

Это был черный мотоциклетный, или как теперь принято выражаться – байкерский шлем. На его лакированных боках белела пара сломленных посередине параллельных линий, а на затылочной части красовались нарисованные череп с костями и четкая иностранная надпись: “Waffen SS”.

Сам шлем, однако, немецкую каску времен Второй мировой войны не напоминал даже отдаленно: дорогая удобная вещь с опущенным тонированным забралом, наушниками и встроенным аудиоплеером. Новый популярный формат: современный высококомфортный носитель плюс старая, не утратившая своей идеологической привлекательности, символика.

Демонстрируя остатки не до конца изжитого юношеского любопытства, Роскошный отодвинул продавщицу из Саратова, встал с продавленного ящика и вразвалку направился к собравшейся вокруг неизвестно откуда прикатившегося шлема любопытствующей и возбужденной толпе.

На самом верху лестничного марша застыла молоденькая уборщица из продуктового магазина; рядом с ней замерла забежавшая к ней потрепаться и покурить официантка из соседнего уличного кафе; сидевший чуть ниже на ступенчатом кафеле бомж превратился в неподвижную, дурно пахнущую мумию…

Со второго поста доносились отборный мат и прерывистая трель милицейского свистка. Там, метрах в десяти от автобусной остановки, поперек пешеходного перехода, враскоряку стоял крытый армейский грузовик с уткнувшейся ему в левую бочину покореженной иномаркой… Неподалеку от светофора, отчаянно вращая в воздухе колесами, валялся перевернутый и помятый мотоцикл.

Я подтянул ремень и вышел на границу поста.

Первое, что я заметил – была кровь. Невероятное, неописуемое количество. В самом страшном, самом циничном голливудском боевике я никогда не видел таких потоков пролитой на тротуар, забрызгавшей бордюры и медленно уходящей сквозь ржавые дорожные дренажи настоящей человеческой крови.

Чуть поодаль, возле массивной аляповатой клумбы, в изломанной неестественной позе, с широко раскинутыми ногами, лежало одетое в гоночный спортивный костюм обезглавленное тело мотоциклиста.

Я разворачиваюсь и, в очередной раз забыв про рацию, что есть мочи кричу что-то через весь пост Роскошному. Он не обращает на меня никакого внимания.

Замершие вокруг шлема люди как-то странно бочком-бочком начинают расходиться в разные стороны. Первым подскакивает бомж, за ним, схватившись за руки, исчезают в дверях магазина уборщица и официантка. Роскошный в каком-то сомнамбулическом состоянии наклоняется над шлемом, стараясь заглянуть за его тонированное забрало.

С территории второго поста растерянно смотрят два оказавшихся случайно поблизости гаишника и мой коллега – помощник начальника дежурной смены. На их изумленных лицах отчетливо читается простой риторический вопрос: “Где?”

Я, несколько оторопев, поднимаю свою рацию и без всякого позывного неожиданно для самого себя произношу: “Кажется, здесь…” Они явно слышат меня; слышит меня и Роскошный. И гаишники, и помощник, и я с Роскошным – все мы находимся в пределах видимости, хорошо различаем друг друга и почти одновременно начинаем понимать что именно произошло на нашем долбанном объекте.

…Все остальное я вижу, как в рапиде: Роскошный делает какое-то неуверенное движение и, видимо, пытаясь, как он скажет впоследствии “убрать ЭТО с прохода”, наклоняется и хватает злополучный шлем обеими руками. Его физиономия моментально бледнеет. Из поднятого шлема начинает капать густая венозная кровь, и Роскошный медленно и неуклюже заваливается на грязные затоптанные ступени лестничного марша. Создается такое впечатление, будто человек хотел поднять какой-то предмет, но предмет оказался гораздо тяжелее предполагаемой массы и потянул за собой потерявшего равновесие человека.

Роскошный выпустил из рук шлем, наискось осел на колени и, резко ударившись лбом о кафель, остался неподвижно лежать на ступенях.

– Что ж у вас в аптечке даже нашатыря нет? Йод один, да и тот просроченный?

– Да кто туда, Геннадий Иванович, заглядывает? Жгут с бинтом положены – и ладно.

– Значит, говоришь, в обморок Рикошетный твой завалился?

– Да. Минералкой, вот, отпаиваем. Домой просится, говорит – плохо ему.

– Симулянт.

– Ну, это как посмотреть: можно сказать – производственная травма.

– Где ты тут производство видишь, умник? Ладно. Один ночь отстоишь?

– Доплатите?

– Допустим.