Серый пилигрим

— Отцепись!

Старший, обогнав его, преградил дорогу:

— Слушай, хватит уже! У тебя сейчас дым из ушей повалит! Интересно, это айна угадала с именем, или ты сам стремишься ему соответствовать? Ведь и впрямь горяч, как огонь!

— Сказал же – отцепись! – Рахт остановился, набычился, исподлобья наблюдая за братом.

— За крабами‑то идем? Если не наловим к вечеру – Артанг нам точно плетей всыплет. Этак по дюжине на брата…

— Вот и лови их сам!

— Эй–эй, попридержи язык! Или мне тебя еще разок проучить?

Черноглазый насупился еще больше, сгорбился, сжимая кулаки. Старший примирительно поднял руки:

— Ладно, не злись. Драться мне уже надоело. А с крабами… Ты же знаешь – один я не наловлю, сколько нужно. Да и ты говорил, что место хорошее нашел. Ну, так что, идем?

— Лови своих крабов сам, Райс! – упрямо повторил Рахт.

Сероглазый вздохнул:

— Ну, а ты куда собрался?

Младший промолчал и, обогнув брата, зашагал вперед.

— Ты ведь на Язык, верно? – окликнул его тот. – Ну, ладно, пойдем. Я тоже хочу посмотреть.

Он догнал черноглазого, и дальше они шли вместе.

Через тренировочную площадку с утрамбованной до каменной твердости землей. Мимо соломенных тренировочных чучел, стоек с деревянными мечами, шестами и подбитыми войлоком защитными фуфайками, которые нужно надевать на тренировку. Видел бы Артанг, что они опять дерутся без защиты – им бы не поздоровилось. Хотя наверняка он знает. Ну, или догадывается, но не будет подавать вида то тех пор, пока – или если – кто‑нибудь из них не пострадает. Он им доверяет. Райс – лучший из молодых бойцов, гордость и надежда рода. Да и Рахт не сильно от него отстает, хотя и младше на три зимы. Они уже настоящие воины, и скоро Артанг перестанет быть их учителем. Просто потому, что их нечему будет учить.

По узкой дорожке, выложенной тщательно подогнанными друг к другу плоскими камнями. Между приземистыми постройками без окон, соединенными между собой крытыми переходами. Жилища безликих. Сразу за ними – склады. Отдельный для провизии, для глиняной утвари, для одежды и тканей, для оружия. Между ними – тоже крытые переходы. Темное, затянутое облаками небо виднеется над редкими открытыми двориками, как вода в затянутом ряской пруду. Скаты крыш и навесов на нижней кромке плавно загибаются вверх, образуя водостоки, по которым дождевая вода устремляется в установленные во дворах бочки. Пресная вода на островах – слишком большая ценность, чтобы позволять ей просто уходить в землю.

Дошли до толстой каменной стены, обмазанной с обеих сторон глиной. Стена огораживает весь поселок, оставляя для прохода двое ворот – восточные и южные. Проемы ворот небольшие, почти круглой формы, закрываются тяжелыми створками, сделанными из цельных бревен. Запираются они каждый вечер, и все время у ворот и по периметру стены стоят на страже вооруженные воины. Порядок соблюдается неукоснительно, хотя при жизни братьев поселок ни разу не подвергался нападению. Райс, входя под арку ворот, сдержанно кивнул стоящим на карауле воинам. Те кивнули в ответ, здороваясь с ним, как с равным.

По извилистой пыльной тропинке – мимо крохотных полей, для удержания влаги огороженных невысокими земляными валами. На полях бесформенными силуэтами маячат безликие – в серых балахонах, в широкополых соломенных шляпах, защищающих от дождя и солнца. В одинаковых масках из гибкой коры, плотно подогнанных к лицу. Под их ногами ровными рядами выстроились кустики бобов, которые они тщательно окучивают и заботливо охраняют от сорняков, грызунов и насекомых, а если позволяют запасы воды – и поливают. Каждый день, если только не заняты другой работой. Но в этом году, несмотря на все старания, бобы выглядят неважно – чахлые стебли так и клонятся к серой, как пепел, земле. Богатого урожая нынче, похоже, ждать не приходится.

По каменистому спуску – на желтое покрывало песка побережья. Мимо старого деревянного пирса – снизу черного от воды и улепленного ракушками, а сверху – серовато–белого от морской соли. Доски настила уютно поскрипывают под ногами, отполированные сотнями рук поручни слегка пошатываются, подаются под нажимом, но еще достаточно надежны.

Они постояли немного на пустом пирсе, глядя на лениво перекатывающиеся серые глыбы волн. Вдалеке, у самого горизонта, можно различить несколько узких треугольных парусов. Рыбацкие лодки. А чуть севернее едва заметным пятном темнеет Пайр – соседний остров. В такую погоду, если не знать, что он там – и вовсе не увидишь.

Потом они молча развернулись и прошли вдоль берега на север. У Головы нарра – вытянутой треугольной скалы, и впрямь напоминающей голову пресмыкающегося, – повернули налево и снова зашагали вглубь острова. Сначала по крутому скалистому склону, потом ступили в тень деревьев, и под ногами мягко стелилась трава. Это лес Айхар, занимающий почти четверть острова, уходящий все выше по склону, к священному Тай–Наррахт – Пику Огнедышащего Ящера. Так далеко идти, конечно, нельзя – склоны Тай–Наррахт запретны. Но где‑то там, у самого его подножия, в самом сердце острова, расположился храм Найр–Найр–Хош – храм Девяноста Девяти Мечей.

До него дня три пути, но владения рода Сейларанн – Буревестников – заканчиваются куда раньше. Северная граница проходит здесь, в лесу Айхар, вдоль глубокого ущелья, по дну которого течет ручей, а на другую сторону перекинут узкий навесной мост. Дорога, идущая через мост, теряется в лесу за ущельем. Это владения рода Нарров – Ящеров. Там братья были всего однажды – недавно, во время очередного Праздн ика луны.

Если пойти от моста на запад, еще дальше вглубь острова, и вскарабкаться по заросшему колючим кустарником склону наверх, то выйдешь как раз к Языку.

Пропасть, края которой восточнее соединяются мостом, здесь гораздо шире – пожалуй, больше полета стрелы. При этом южный склон расположен куда выше северного, так что лес на той стороне не мешает обзору. В хорошую погоду отсюда виден и поселок Ящеров, и дорога, ведущая от него дальше вглубь острова. Хорошо виден и сам Тай–Наррахт – черный, как головня, подобный обломанному акульему зубу.

Особенно хороший вид открывается, если забраться на продолговатый скалистый выступ, нависающий над самой пропастью и похожий на высунутый язык.

Рахт, обогнав брата, устремился на выступ и уселся на самом конце, свесив ноги.

— Брр, Рахт! – поежился старший. – Сколько раз говорить – не делай так! Мне даже смотреть на тебя жутко!

    Сам он расположился в паре шагов за спиной брата, на безопасном расстоянии от края.

— В чем дело? Бесстрашный Райс чего‑то испугался? – жестко усмехнулся черноглазый.

— Только дурак ничего не боится! – пробурчал Райс. – Так что не будь дураком – слезай оттуда. Вниз брякнешься – мокрого места не останется.

Рахт, продолжая сидеть, уперся ладонями в землю, выпрямил руки и покачался на них, держа ноги под углом к туловищу.

— Вот засранец! – выругался сероглазый. – Ну и ладно. Свалишься – сам виноват будешь.

Они довольно долго сидели молча, глядели вниз.

— Видишь что‑нибудь? – спросил, наконец, старший.

Рахт покачал головой.

— Я тоже. Может, они уже у Нарров? Тогда, наверное, у нас будут завтра или послезавтра.

— Я знаю…

Снова надолго замолчали. Потом младший, не оборачиваясь, спросил:

— Боишься?

— Испытаний? Немного. Хотя я еще в прошлый раз понял, что буду следующим. А уж последние пару зим…

— Будут же еще претенденты… Не знаешь кто?

Райс задумался.

— Ахан. И скорее всего Сэйн. Или Авер. Они достаточно хороши.

— Но не для Храма.

— Да. Ты же знаешь, в Храм возьмут одного. А участвовать в Испытаниях можно только один раз.

— Угу. Один победитель и два–три подставных неудачника.

— Зачем ты так, Рахт? Ты же знаешь – все не так. В конце концов попасть в Храм – это не главное. Участвовать в Испытаниях – уже честь. Ахан наверняка получит под командование пятерых, а то и десятерых. А если особо отличится – может заработать и какую‑нибудь метку. Помнишь, в прошлый раз Кай получил Три клыка?

— Помню. Но Воин Храма – это совсем другое… Райс потрепал брата по плечу:

— Не кисни, Рахт! Через пять зим – новые Испытания. И ты точно станешь следующим. К тому времени уже никто не сможет с тобой тягаться, вот увидишь. Разве что этот Артангов любимчик, Найл. Но ты и его уделаешь, тебе бы только защиту отработать…

Рахт усмехнулся.

– …да прыти поубавить. Горяч слишком, братишка. А голова у воина должна быть холодной.

— Да знаю я…

— Тебе остается просто подождать.

— Угу…

— Ну, так чего киснешь? Ты сам не свой с тех пор, как мы вернулись от Нарров. Чего ты там такого увидел?

— Не чего. Кого.

— А–а… – старший оживился, подвинулся ближе к брату. – Дай‑ка угадаю… Ты про ту ай–мин, что исполняла танец с мечами? Как же ее звали‑то…

— Нет.

— Нет? Но я там больше никого симпатич ного не заметил! Там вообще женщин было мало. Разве что ты запал на кого‑нибудь из безликих? Тогда учти – иногда лучше не снимать маску. Чтобы не разочаровываться. Да и не очень‑то нужно видеть во время этого дела лицо…

— Да ну тебя! – Рахт поерзал на камне и, хотя по–прежнему не оборачивался, было видно, что покраснел. Уши выдавали.

— Ну, давай, рассказывай уже! Все‑таки безликая?

— Нет.

— А кто?

— Она… Ее зовут Ахти.

— Ахти? Так ведь она еще соплячка совсем! Хотя… Ладно–ладно, прости, – спохватился Райс, поймав разгоревшийся гневом взгляд обернувшегося брата. – Она и правда вырастет в настоящую красавицу. Но… Она же айнадар.

— Понял, не дурак.

— Да уж, Рахт, – покачал головой сероглазый. – Ты не ищешь легких путей. Хотя айна наверняка одобрила бы твой выбор. Союз с Наррами был бы очень выгоден роду.

— Да плевал я на союз с Наррами! Я хочу ее. И… мне показалось… Она так на меня посмотрела…

— Да, брат, ты влип. Ну, ничего. Если эта блажь не пройдет в ближайшие пару лун – а я, кстати, думаю, что пройдет, – то тебе и правда одна дорога. Поступишь через пять зим в Храм, еще через пять выйдешь оттуда весь в почетных метках с головы до ног. Будешь завидный жених. Да и айнадар твоя подрастет к тому времени…

— Десять зим…

— Да. Может показаться вечностью. Но другого пути нет. Если сунуться к Наррам сейчас – они на смех нас поднимут. Ты уж не обижайся. Тебе надо запастись терпением. Целым океаном терпения, брат.

— Я понимаю, – опустил голову Рахт.

Айнадар – это старшая дочь айны, правительницы рода. Ее единственная наследница. Все дочери, рождающиеся у айны позже, отдаются на воспитание безликим, и со временем либо пополняют их ряды, либо становятся ай–мин – женщинами–воительницами. Власть к айнадар переходит после того, как она получает мужа и рожает первого ребенка. Тогда действующая айна становится ай–нам – нянькой и советницей. Она по–прежнему уважаема и почитаема родом, но теперь остается в тени.

Но представить Силан, айну Нарров, ушедшей на покой… Нет, пожалуй, такого не случится – ни через десять зим, ни через двадцать. Эта женщина упряма и воинственна, как какой‑нибудь рыжебородый варвар из Ледяных земель. Наверняка она еще долго не будет допускать к дочери женихов.

— Она совсем не такая, как мать, – вдруг сказал Рахт. – Она…

— Да помню я. Сухая былинка с во–от такими печальными глазищами… Ладно, не сопи ты так. Уже опять загорелся!

— Зря я тебе рассказал…

Сероглазый устало усмехнулся и, положив руку на плечо младшему, немного помолчал.

— Забудь ее, брат. Лучше забудь.

Рахт вздохнул.

— Ладно, хватит уже здесь рассиживаться, – пробурчал старший, потягиваясь. – Пойдем. За крабами пора, а перед этим домой заскочить за снастями.

— Пойдем, – чуть помедлив, отозвался Рахт и тоже поднялся.

Перед тем как снова углубиться в чащу, он обернулся и бросил последний взгляд в пропасть.

Где‑то там, далеко–далеко внизу, тревожно рокотал водопад.

3

Его разбудил бой барабанов.

Сначала несколько утробных, раскатистых, как отзвуки грома, ударов, отзывающихся неприятной дрожью во внутренностях. Это ро–пай – исполинское чудовище высотой в три человеческих роста, установленное на центральной площади. Вокруг него даже возведен специальный помост – бить нужно ближе к центру, с земли не достать.

Рык ро–пая подхватили барабаны поменьше. Их ритм быстрее, хотя и не выбивается из общего величавого настроя, заданного гигантом. Чуть позже к старшим собратьям присоединяются и малые барабаны, вклиниваясь в общий говор короткими рваными фразами. Все вместе образует четкий, впечатывающийся в мозг звуковой узор. В нем нет слов, однако он будоражит душу, заставляет сердце трепетать и рождает в воображении сонм ярких, отчетливых образов. У каждого они, наверное, свои. Рахту, например, всегда видятся неисчислимые полчища грозных воинов, мерно вышагивающих под ритм ро–пая. Неисчислимая, неотвратимая, непобедимая сила…

— Рахт!

Юноша вздрогнул, обернулся к темнеющему в стене проему. На пороге стоял Райс, одетый в парадное санно с длинными рукавами, черное с красным – родовые цвета Буревестников.

— Ты чего дрыхнешь? Оглох?! – прошипел брат.

Рахт замысловато выругался, выбираясь из постели. Спал он, как и все воины, на тощем тюфяке, набитом высушенными водорослями. Тюфяк длинный, в два роста, и служит одновременно и одеялом – просто ложишься на одну половину и накрываешься другой.

Повседневная одежда тайских юношей проста – широкие штаны, просторное санно из легкой ткани да сандалии из сыромятных ремешков. Чтобы облачиться, обычно хватает нескольких биений сердца. Чего не скажешь о парадном одеянии.

Рахт, не переставая, ругался сквозь зубы, коря себя за нерадивость. Расставив руки, он крутился на месте, обматываясь широким поясом – ярко–красным, как свежая кровь.

— Тихо, не торопись! – прикрикнул на него брат, придерживая свободный конец пояса. – Туже надо! Давай назад!

Рахт, едва не взвыв от досады, завертелся в другую сторону.

— С обувкой разберись пока, – пробурчал Райс, разглаживая ткань. – И не суетись. Время еще есть…

Из дому они выбрались как раз вовремя. Многоголосый бой барабанов резко стих. И – почти сразу же, едва успели растаять в предрассветной тиши отголоски последних ударов – заговорил ро–пай. На этот раз удары были мерными, как стук сердца, и такими же сдвоенными. Будто действительно огромное сердце трепещет в ожидании чего‑то.

Братья неслись по темным переходам поселка бесшумно и стремительно, как тени, но перед центральной площадью сбавили темп и постарались проскользнуть на свои места в строю незамеченными.