Помоги проекту - поделись книгой:
Снимки на острове Пасхи сделаны Эрлингом Шервеном, фотографом Норвежской археологической экспедиции. Фотографии скульптур в Музее «Кон-Тики» выполнил Пер Г. Мауртведт, фотограф Норвежского музея древностей. За фотографии из других музеев и из частных коллекций автор благодарит соответствующие учреждения и владельцев. В подписях к снимкам дана сокращенная ссылка; эти условные обозначения расшифрованы на с. 483. Снимки на фото 318 сделал Рамон Энрикес; цветные фото XIV, справа, вверху и внизу, а также черно-белые
Часть I
Стил-трейдинг, мобильные скульптуры и пещерные тайники на острове Пасхи
Исторический обзор
Археология: Ранний и Средний периоды
Уникальное географическое положение острова Пасхи отразилось и на догадках ученых о происхождении его монументальных скульптур. Исходя из того, что выходцы из Юго-Восточной Азии осваивали Полинезию длинными скачками с острова на остров, считали, что Пасха была последней землей в Тихом океане, открытой человеком. Больше того, господствовал взгляд, что на этот уединенный форпост на подступах к Америке люди пришли только между XIII и XVI веками, незадолго до того, как европейцы впервые обнаружили его в 1722 году. И вот прямое следствие этих домыслов: как ни знаменита Пасха своими памятниками, археологи не затевали там раскопок, полагая, что за столь короткий срок в земле безлесного, голого острова, где не образуется гумус, не могло ничего накопиться.
Однако проведенные нашей экспедицией раскопки выявили, что за счет ветровой эрозии и делювиля в некоторых местах отложились пласты толщиной до шести метров поверх горизонтов со следами несомненной человеческой деятельности (Skjolsvold, 1961, р. 348). А радиокарбонная датировка показала, что человек ступил на берег этого уединенного островка по меньшей мере на тысячу лет раньше, чем предполагалось до сих пор. Наконец, из проведенных экспедиционными археологами в разных частях Пасхи стратиграфических исследований выяснилось, что до прихода европейцев здесь успели смениться три культурных периода. Для двух первых периодов характерна мегалитическая кладка и монументальные скульптуры; в третьем, последнем периоде их нет. Словом, ничто не указывает на то, что искусство каменотесов развилось и достигло совершенства незадолго до прибытия европейцев. Напротив, корни ваяния уходят в далекое прошлое Пасхи. Анализ отложений пыльцы свидетельствует, что ранние поселенцы, которым для жилья, святилищ и статуй нужен был не лес, а камень, свели огнем девственные заросли пальм и других деревьев (Heyerdahl and Ferdon, 1961, p. 519, 527–533).
Художники и строители, создатели долговечных памятников периода, который археологи назвали Ранним (Smith, 1961, р. 210–213) и который, вероятно, приходится на первое тысячелетие нашей эры, были мастерами работы по камню. В разных частях острова они добывали камень для статуй и плит — базальт, вулканический шлак, туф различной плотности и окраски. Высокая квалификация первых поселенцев свидетельствует, что за плечами у них был немалый опыт обработки камня. И поскольку корни такого опыта следует искать за пределами острова, естественно предположить, что поселенцы Раннего периода были уже готовыми ваятелями. В последующих периодах мы не увидим такого совершенства в замысле, вытесывании и отделке фигур и мегалитических плит. Лучшие каменные стены (фото 7), искусно обтесанные и шлифованные камни для фундаментов (фото 15d), различные статуи, как реалистические, так и стилизованные, изваянные подчас из твердейшего базальта (фото 2–5, 8d, 304а), стратиграфически датируются Ранним периодом. Некоторые статуи поменьше, использованные в Среднем периоде как строительный материал для заполнения или для облицовки в платформах святилищ, по всей вероятности, тоже были изваяны в Раннем периоде (Heyerdahl and Ferdon, 1961, pis. 68, 86–88).
Культуры Раннего и Среднего периодов объединены несомненным родством, хотя непохоже, чтобы вторая прямо выросла из первой. Люди Среднего периода последовательно разбивали статуи Раннего периода. У обоих периодов, как будет показано ниже, наблюдается много общего с доинкскими культурами Южной Америки. До Позднего периода в истории Пасхи не видно явных признаков появления переселенцев из Полинезии. Да и особенности географического положения острова говорят за такую последовательность. Так что господствовавшие до наших раскопок гипотезы о том, что полинезийцы недавно пришли на Пасху, верны. Новостью является открытие предшествующих этому Раннего и Среднего периодов, чьи культурные характеристики указывают скорее на Америку, чем на собственно Полинезию.
Согласно радиокарбонным датировкам (Smith, 1961, р. 210–213, 393–396), Ранний период, по-видимому, приходится на большую часть первого тысячелетия нашей эры; возможно, он начался еще раньше. Строители и скульпторы Среднего периода, похоже, выступили на сцену после некоторого перерыва, когда остров был, во всяком случае, отчасти оставлен людьми и могучие, ориентированные по солнцу святилища Раннего периода приходили в упадок и разрушались. Вероятно, Средний период длился примерно с 1100 по 1680 год.
Деление ранней истории Пасхи на чередующиеся архитектурные периоды впервые позволило наметить хронологию в местном ваянии. Хотя прототипом для однородных статуй Среднего периода явно послужила скульптура Раннего периода, между памятниками двух первых периодов есть несомненное различие. Люди Среднего периода, в отличие от их предшественников, не гнались за красотой кладки. Свои грубые аху — платформы под статуи — они сооружали из необтесанного камня, используя также оставшиеся от Раннего периода обработанные плиты, камень из фундаментов, обломки скульптур. Все их стремления и интересы сосредоточились на том, чтобы изваять возможно более высокие статуи, например изображения чтимых предков, которые устанавливались в ряд на аху. Если у статуй Раннего периода основание заостренное или выпуклое, чтобы их можно было воткнуть в землю, то у фигур Среднего периода основание плоское и расширяющееся, чтобы истукан прочно стоял на каменной платформе. В Раннем периоде использовали для статуй но меньшей мере четыре разные горные породы; гиганты Среднего периода все без исключения вытесаны из желтовато-серого туфа внутренних и наружных склонов вулкана Рано Рараку. И если в Раннем периоде изваяния были разные — стоящие в рост и коленопреклоненные, торсы и просто головы, то все монументы Среднего периода — торсы одного-единственного вида, в традиционной позе с встречающимися в нижней части живота длинными пальцами рук (фото 6 а, 10Ь, 12–14). Разнотипные статуи Раннего периода в большинстве случаев меньше скульптур Среднего периода, которые подчас достигали исполинских размеров: самые маленькие — в рост человека, самые высокие — около 12 метров, весом больше 80 тонн (Smith, 1961, р. 202–204; Skjolsvold, 1961, p. 349). Наконец, у идолов Раннего периода макушка всегда реалистически закруглена, тогда как у статуй Среднего периода она стесана. Делалось это потому, что каждую статую Среднего периода венчали цилиндрическим пукао («пучок волос») из другой горной породы, а именно из красного вулканического шлака, причем эти пукао достигали в весе десяти тонн и больше (фото 6). Огромные торсы представляют однотипные, свободно стоящие изваяния, отчетливо датируемые Средним периодом. Похоже, однако, что некоторые малые каменные скульптуры других видов, которые найдены в полостях среди развалин аху Среднего периода (Heyerdahl and Ferdon, 1961, pis. 82–87), — это не остатки разрушенных святилищ Раннего периода, использованные как строительный материал, а спрятанные намеренно, когда в конце Среднего периода разразилась война. В самом деле, трудно представить себе, что скульпторы Среднего периода, занимающего не одно столетие в ранней истории Пасхи, вытесывали только известных нам огромных истуканов.
Археология подтверждает местные предания, по которым всякая деятельность в карьерах Пасхи оборвалась вдруг двенадцать поколений назад, около 1680 года, с началом легендарного восстания группы населения, именуемой «короткоухие» (специалисты исчисляют продолжительность жизни одного поколения полинезийцев в двадцать пять лет). Ваяние и установка монолитных статуй прекратились, и постепенно все изваяния, воздвигнутые на аху в Среднем периоде, были сброшены и разбиты. Для пасхальцев Позднего периода, подобно их родичам во всей Полинезии, типична резьба по дереву, и когда истощились скудные запасы древесины торомиро, они стали использовать плавник. Тем не менее археологические данные говорят о том, что и в Позднем периоде художники иногда вырезывали небольшие статуэтки из камня; пример — грубые фигурки из туфа, найденные в делювии Позднего периода у подножия карьеров Рано Рараку (Skjolsvold, 1961, р. 349, pis. 64 а, b).
Хури-моаи: Поздний период войн и разрушений
Есть явное расхождение между гипотезами современных ученых и наблюдениями европейских мореплавателей прошлого. Первые европейцы, сходившие на берег острова Пасхи, единодушно отмечали, что поверхность статуй источена эрозией, пьедесталы разваливаются. В 1774 году отряд капитана Кука, идя от Хангароа на восток, вдоль всего южного берега встречал разрушенные аху. У карьеров Рано Рараку, близ восточной оконечности Пасхи, член экспедиции Кука, художник Ходже, сделал зарисовку (рис. 1) незаконченного каменного исполина, который лежал на склоне кратера вниз головой, давно заброшенный, обросший папоротником и другими растениями. Статуи, установленные прямо, но также заброшенные, стояли по грудь в делювии, ниже карьеров. Кук (1777, с. 296) прямо называл пасхальские статуи «древними» и отмечал, что «современные… островитяне, очевидно, совершенно не занимаются ими, они даже не ремонтируют основания тех статуй, которые разрушаются». Спутник Кука, Гилберт (1774, с. 179), писал, что пасхальские монументы, «по-видимому, высечены несколько столетий назад..».
Ныне археологическая стратиграфия и радиокарбонная датировка позволяют нам подтвердить правоту Кука и его спутников. Работы в карьерах Рано Рараку внезапно оборвались около 1680 года; значит, последние из примерно шестисот стоявших и лежавших на виду истуканов были изваяны почти за сто лет до визита Кука, а большинство и того раньше. После прекращения работ ваяние кумиров для аху уже не возобновлялось; начатые статуи были брошены на разных стадиях. Находившиеся в пути к аху остались лежать ничком вдоль дорог, воздвигнутые на платформы были повалены, при этом многие разбились, а красные «пучки волос» откатились в сторону.
Ныне мы можем также удостоверить, что причина внезапного нарушения многовековой культурной традиции — начало периода гражданских войн. Археология подтверждает устные сведения островитян о том, что ломка старой культуры началась около 1680 года, с вошедшей в предания битвы вдоль огромного костра в оборонительном рву на полуострове Поике, и межплеменные усобицы продолжались уже в исторические времена. Так, судя по всему, не менее жестокая война происходила на острове между визитами Гонсалеса в 1770 и Кука в 1774 году. Время культурного упадка и межплеменных побоищ — сами пасхальцы называют его Хури-моаи, что означает время «низвержения статуй», — длилось примерно с 1680 до 1868 года, когда последнего пасхальца обратили в христианскую веру. Правда, войны вспыхивали и потом, ведь именно местные усобицы привели к изгнанию первых миссионеров.
Естественно, два столетия гражданских войн оставили следы и на поверхности острова и в памяти населяющих его людей. Родители многих ныне здравствующих пасхальцев участвовали в межплеменных усобицах, и при них на Пасхе вводилось христианство. Разрушения наложили свою печать на весь облик острова. На равнинах валяются глыбы застывшей лавы, из которых были сложены стены круглых смежных домов. Каменные фундаменты — паенга — домов другого типа (они напоминали опрокинутую лодку и представляли собой крытый листьями каркас из жердей), как правило, выкорчеваны из земли и многие из них потрескались от пожара. Мастерски выложенные мегалитические стены террас-святилищ намеренно разрушены. У подножия разрушенных платформ лежат ничком исполинские статуи. Из сотен увенчанных красными цилиндрическими пукао изваяний, которые взирали на площадки перед платформами, ни одно не пощадили. Остались лишь немногие из тех, которые были временно воздвигнуты у подножия карьеров Рано Рараку, для отделки спины. После прекращения работ первые же дожди размыли горы обломочного материала в карьерах, и он засыпал незаконченных, безглазых истуканов где по грудь, где по шею, так что резчики по дереву, вандалы периода Хури-моаи, не смогли низвергнуть вросших в гравий каменных исполинов. А о том, что они на них покушались, говорят глубокие зарубки на
шее этих изваяний — след бесплодных попыток обезглавить их примитивными каменными теслами.
До недавнего нашествия на остров туристов во всех концах Пасхи между обломками статуй и развалинами можно было собрать тысячи матаа — копейных наконечников из черного обсидиана. Раскопки и радиокарбонная датировка показали, что все оружие это относится к упадочному, Позднему периоду, который, как уже сказано, начался около 1680 года. Миссионеры еще и в 1864–1866 годах видели эти наконечники в употреблении наряду с длинными и короткими деревянными палицами.
Итак, полным ходом развернулось уничтожение святилищ и памятников искусства, однако в то же время можно наблюдать и признаки попыток спрятать статуи поменьше и спасти их от гибели. В одной пещере на полуострове Поике автор (Heyerdahl, 1961, р. 469–470) обнаружил присыпанную песком, обезглавленную скульптуру в рост человека; на склоне перед входом в ту же пещеру лежал еще один поврежденный каменный торс примерно таких же размеров. Ни одна из этих статуй не могла стоять в рост под низким пещерным сводом; по-видимому, их хотели спрятать, но враг обнаружил скульптуры и обезглавил их, а головы унес как трофей. Несомненно внушительный вес этих изваяний не позволил укрыть их в менее доступном тайнике с надежно замаскированным входом.
Более крупные статуи, естественно, пришлось бросить на милость врага, ведь для их переноски потребовалось бы время и организованные усилия целого отряда. А как обстояло дело с мелкими, мобильными скульптурами? Вправе ли мы предположить, что фигурки, которые вполне можно было унести и спрятать, оставили под открытым небом вместе с монолитами?
Местные жилища не могли служить надежным укрытием во время гражданских войн. На роль убежища годились только пещеры и другие подземные тайники. Томсон (1889, с. 491), Раутледж (1919, с. 261) и Лавашери (1939, т. 1, с, 23) исследовали некоторые пасхальские пещеры и обнаружили спрятанные мобильные скульптуры, хотя ни одна из этих пещер не считалась секретной. Правда, число найденных при этом статуэток чрезвычайно мало, если учесть, сколько каменных исполинов осталось на полях сражений. А ведь иноземцы, посетившие остров до того, как религиозное искусство перешло на коммерческие рельсы, подчеркивали важную роль мелкой каменной скульптуры в жизни местной общины. Работа наших экспедиционных археологов показала, что и теперь можно найти при раскопках и целые и поврежденные скульптуры (Mulloy, 1961, р. 156–157, 326, figs. 43 h, k, 44 d, 87 u; Ferdon, 1961, p. 246; Skjolsvold, 1961, p. 349, pl. 64 a, b; Heyerdahl, 1961, p. 466–467, pis. 87 a, 88). Наконец, такие вещи встречаются и в строительном материале, служившем заполнителем в платформах аху (Ibid., р. 469–478, pis. 82–87).
Наличие мелкой скульптуры на острове, над голыми равнинами которого всюду высились могучие монолиты, вполне естественно. Огромные антропоморфные статуи сосредоточены в строго ограниченных областях земного шара, но где бы ни развилось монолитическое искусство, ваятели не ограничивались циклопическими памятниками, они непременно вытесывали еще больше мелких статуэток и домашних божков. На Маркизских островах и в районах тиауанакоидного влияния в Южной Америке (то есть в двух областях, которые географически и по камнерезному искусству стоят ближе всего к острову Пасхи) представлены все размеры — от исполинских монолитов до фигурок высотой 15–20 сантиметров и меньше.
Поскольку каменная скульптура острова Пасхи известна нам главным образом по огромным кумирам под открытым небом, остается предположить, что большинство мелких скульптур было либо вовсе уничтожено, либо выброшено в море, либо спрятано от вандалов. На Пасхе любое племя перед лицом военной угрозы, не говоря уже о полном разгроме, оказывалось в исключительно тяжелом положении. Маленький голый остров — негде укрыться, некуда отступать и некуда бежать — до ближайшего пригодного для обитания клочка земли тысячи миль. Вот и научились пасхальцы искать спасения под землей. Этому чрезвычайно способствовало геологическое строение острова, пронизанного, словно сотами, вулканическими пещерами и туннелями. Устные предания пестрят упоминаниями отдельных лиц, семей, военных отрядов, которые укрывались в пещерах в период Хури-моаи, когда грабили и разрушали дома, уничтожали плантации и сжигали жалкие остатки леса, чтобы разорить противника. Выразительно описывается, как прятавшиеся под землей люди только ночью отваживались выходить на поверхность, чтобы добыть пищу или нанести ответный удар, после которого нередко происходили каннибальские оргии с последующими акциями возмездия. Вход в укрытие либо находился на отвесной скале над морем — тогда добраться до него можно было лишь сверху, спускаясь на веревке, — либо надежно маскировался так, что непосвященный не мог его обнаружить. В последнем случае нередко закладывали камнями устье пещеры так, что оставался узкий извилистый туннель; даже если враг обнаруживал убежище, только один человек за раз мог протиснуться внутрь. Местные жители показали нам немало таких пещер. Некоторые из них теперь известны всей общине, другие по-прежнему служат родовыми тайниками.
На полу этих пещер мы нередко находили толстый слой отбросов — знак того, что они долго служили жилищами, как и многие из тех, вход в которые не маскировался или находился на обрыве над морем. Изучение таких слоев, включая радиокарбонную датировку, показало, что в пещерах жили только в Позднем периоде.
Нет указаний, что они служили для обитания в Раннем или Среднем периодах, на которые приходится расцвет местной культуры. Очевидно, начинания строителей и ваятелей этой поры требовали организованных усилий общины, сосредоточенной в деревнях, — кстати, наши раскопки подтвердили, что такие деревни были на Пасхе в обоих названных периодах. Постоянное наличие рабочей силы и коллективный труд, необходимые для ваяния и установки монолитов, были бы невозможны, будь население разбросано в пещерах по всему острову. Лишь после полного распада общинной жизни в начале Позднего периода, когда каждый род боролся за существование, отбиваясь от врагов, у пасхальцев возникла нужда в пещерах.
Находки оружия и других следов войны археологически привязываются только к периоду Хури-моаи. Однако остается загадкой разрыв между культурами Раннего и Среднего периодов. Подобные разрывы, как будто на смену родственным предшественникам приходила совершенно новая династия, довольно обычная черта для ближайшего на востоке материка Южной Америки. Хорошо известные примеры — культуры Ранняя и Поздняя Чиму, Ранняя и Поздняя Наска, три (по меньшей мере) отчетливо различимых периода Тиауанако.
Итак, междоусобная вражда и опустошения были не один десяток лет характерны для общинной жизни острова перед первым появлением на Пасхе европейцев. Археологический материал этой поры показывает, что жилища разрушались, восстанавливались, снова разрушались, и люди стали укрываться и жить в подземельях.
Естественно предположить, что мобильные изделия искусства и другое имущество, в отличие от монументов на аху, не бросали под открытым небом, когда раздираемые усобицами племена укрывались под землей. Период войн кончился в 1864 году, когда на Пасху явились миссионеры и восстановили порядок, собрав все население в новой деревне на берегу залива Хангароа. Но и после этого пасхальцы, очевидно, продолжали пользоваться подземными тайниками. Едва расставшись с язычеством, они вряд ли стали бы выносить из тайников предметы, способные вызвать недовольство иноземных духовных наставников, которые к тому же, как мы увидим дальше, приказали островитянам сжечь или разбить все вещи такого рода.
На фоне этих событий ранней истории острова легче разобраться в подчас отрывочных данных, сообщаемых о Пасхе первыми европейскими путешественниками. Полный обзор их наблюдений сделан в другом месте (Heyerdahl, 1961, р. 33–90), поэтому ниже повторим лишь то, что прямо относится к настоящему исследованию.
Открытие острова Роггевеном в 1722 году
Когда голландский адмирал Якоб Роггевен, выйдя из Южной Америки на запад, в пасхальное воскресенье 1722 года наткнулся на остров Пасхи, он задержался здесь всего один день. Из того, что тогда записали голландцы, для данного исследования наиболее интересны слова о смешанном расовом составе местного населения. Среди первых островитян, поднявшихся на борт иноземных кораблей, бросался в глаза один «совершенно белый». Из европейцев первым на берег острова ступил командир военного отряда, размещенного на трех кораблях Роггевена, К.Ф. Беренс. Оп писал (Behrens, 1722, р. 14, 17–18) о встретивших его островитянах: «Они, как правило, смуглые, как испанцы, однако встречаются и почти черные и совсем белые. У некоторых кожа красноватая, словно обожженная солнцем». Говоря об искусстве, он кроме огромных изваяний упоминает только татуировку: «Они рисуют на теле всевозможных птиц и животных, один рисунок совершеннее другого». Слова о разнообразии зооморфных мотивов интересны, ведь местная фауна настолько бедна, что наземные позвоночные были представлены лишь крысами и мелкими ящерицами. Роггевен (1722, с. 17) подчеркивает, что видел «всего двух-трех старых женщин… молодые женщины и девушки не показывались в толпе, и остается предположить, что мужчины из ревности спрятали их в каком-то дальнем уголке острова». Это замечание особенно важно в свете того, что наблюдали последующие посетители. Роггевен (там же, с. 11, 17) отметил, что местные жители — завзятые воры; открыто, ничуть не смущаясь, они пытались унести все, что попадалось им под руку, снимали даже с моряков головные уборы. При таком взгляде местных жителей на кражу, укоренившемся до контакта с европейцами, ясно, что и в мирное время была нужда в тайниках. Ко времени посещения острова Роггевеном период Хури-моаи, очевидно, еще не кончился, так как некоторые изваяния по-прежнему были предметом поклонения; это явствует из следующего сообщения Беренса (1722 а, с. 13): «Они разводили у ног своих кумиров костры для жертвоприношений и в знак преклонения… Рано утром мы увидели, как они стояли на коленях, лицом к восходящему солнцу, а кругом горели костры — очевидно, так по утрам воздают они почести своим богам».
Также и Роггевен (1722, с. 15) записал: «Мы не смогли получить ясного представления о вероисповедании этих людей, так как пробыли среди них очень мало, заметили только, что они разжигают костры перед воздвигнутыми ими чрезвычайно высокими каменными фигурами, после чего, сидя на пятках и преклонив голову, они поднимают и опускают руки, сложенные ладонями вместе».
Очевидно, голландцы не видели ни дощечек с письменами, ни мелких резных изделий, которые тогда, наверно, существовали, но хранились в тайниках, возможно, там же, где во время этого неожиданного, первого визита европейцев пряталось большинство женщин. Вместе с тем отряд Роггевена успел заметить на Пасхе то, чего впоследствии уже не видел никто из посещавших остров. Как сообщает Беренс (там же, с. 16): «Они, подобно нам, используют для приготовления пищи глиняные горшки» [2].
Во второй половине для островитяне позволили женщинам выйти из укрытий, даже предложили гостям взять несколько женщин на корабли. «Тронутые этим знаком покорности и полного подчинения, мы не причинили им никакого зла», — говорит Беренс (1722а, с. 15), однако тут же добавляет, что, «стреляя в них, мы, к сожалению, многих убили, в том числе и первого гостя, поднявшегося на борт…».
После этого первого знакомства с европейцами пасхальцев почти полвека никто не беспокоил.
Повторное открытие острова Гонсалесом в 1770 году
Когда дои Фелипе Гонсалес де Хаедо, выйдя на двух кораблях из Перу, в 1770 году повторно обнаружил Пасху, испанцы тоже застали на острове смешанное
население; в их записях говорится о трех разных цветах кожи. Спутник Гонсалеса, Агуэра (1770, с. 96), пишет: «.. цвет кожи этих островитян различный, есть белые, есть смуглые, есть с красноватой кожей; губы у них не толстые, и нос не плоский; волосы каштановые, мягкие, но есть и черные, а у других— рыжие или цвета корицы». Смешанное происхождение пасхальцев отражалось тогда и в языке. Испанцы простояли на якоре у Пасхи шесть дней, и они составили первый краткий словарик местного языка (там же, 1770, с. 109–110), в котором мы видим как полинезийские, так и совершенно неизвестные слова. К ним можно отнести записанные испанцами числительные (в скобках те же числительные на современном пасхальском диалекте полинезийского языка): 1 — кояна (этахи), 2 — корена (эруа), 3 — когохуи (этору), 4 — кироки (эха), 5 — махала (эрима), 6 — феуто (эоно), 7 — фегеа (эхиту), 8—мороки (эва-ру), 9 — виховири (эива), 10 — керомата (этахи те ангухуру).
Ни в одном из полинезийских диалектов ныне нет подобных слов, будь то для обозначения числи-тельных или других понятий.
И еще Агуэра сообщает о местных жителях (1770, с. 98–99): «.. у них так сильна страсть присваивать чужое имущество, что если один что-то получил, другой забирает у него эту вещь, и владелец не возмущается, разве что сопротивляется немного, потом уступает, и они остаются друзьями. И я полагаю, что свое имущество они сохраняют под землей, так как мы не видели снова ничего из тех вещей, которые им давали».
Испанцы первыми более тщательно обследовали остров и заметили: «Большинство островитян обитает в подземельях и пещерах, причем входы настолько узки и неудобны, что я видел, как некоторые пасхальцы проникают в них необычным путем — вниз ногами и вверх головой» (там же, с. 102).
За все дни, проведенные на острове, испанцы не увидели каких-либо мобильных изделий искусства. И что важно отметить, их поразило отсутствие личной собственности у пасхальцев. Рыболовные лески, сети и маленькие костяные иглы — вот и все, что они видели. Тело мужчин ничем не было прикрыто, лишь немногие носили перьевые повязки на голове и цветные накидки «вроде пончо». Испанцам не показали даже украшенных великолепной резьбой палиц уа и паоа; из оружия они видели только заостренные камни, которые причиняли такие же рапы, как режущий инструмент из стали (там же, с. 99). Несомненно, подразумеваются обсидиановые матаа.
Хотя пасхальцы по-прежнему предусмотрительно хранили в тайниках все мелкие резные изделия из камня и дерева, их творческая активность наглядно проявилась, когда они выносили напоказ огромные паина. Речь идет о легких куклах выше человеческого роста, искусно сделанных из крашеной лубяной материи, набитой прутьями, травой, камышом. Процессии пасхальцев несли их к древним платформам и устанавливали возле аху, словно некий эрзац каменных исполинов Среднего периода, каких в Позднем периоде вытесывать и воздвигать не умели. Агуэра (там же, с. 95) после рассказа о древних каменных статуях, которые еще стояли на аху, так описывает паина: «Есть еще у них фигура или идол, обтянутый материей, переносной, высотой около четырех ярдов; это нечто вроде чучела Иуды, начиненного соломой или сухой травой. У него есть руки и ноги, на голове грубо обозначены глаза, ноздри, рот; есть черная бахрома свисающих на спину волос из тростника. В определенные дни этого идола несут туда, где собираются все люди, и по движениям и жестам некоторых из них мы поняли, что идол этот служит для увеселения…»
Кроме огромных кукол из тапы (лубяная материя), которые можно было показывать иноземцам, не боясь кражи, о художественных способностях пасхальцев гостям и на этот раз оставалось судить лишь по живописным узорам татуировки, надежно зафиксированной на коже островитян: «Их предводители или начальники расписывают все тело каким-то растением или жидкостью, дающей ярко-красный цвет; они рисуют множество линий, пирамид, закорючек и жутких личин, однако располагая все так упорядоченно и симметрично, что лишь очень искусная рука смогла бы их воспроизвести. Особенно спина расписывается всевозможными завитушками с мастерством, которое нас поразило; что справа, что слева все пятнышки, все линии расположены совершенно правильно. На животе они изображают два страшных чудовища, именуемых паре, и мне показалось, что изображения эти священны в их глазах; во всяком случае, они против того, чтобы к ним прикасались руками. Молодые люди не украшают тело такими узорами, лишь у некоторых на шее изображен воротник такого же цвета, с подвешенным к нему небольшим животным, похожим то ли на жабу, то ли на лягушку, которое они называют коге» (там же, с. 98).
В чрезвычайно скудной фауне острова Пасхи не было никаких чудовищ и ничего похожего на лягушку или жабу. Жабы и лягушки широко представлены в фауне и в искусстве Южной Америки, а в Полинезии они вообще не водятся. Так что приведенное наблюдение ранних путешественников особенно интересно для данного труда, ведь животные, напоминающие лягушку, — распространенный мотив каменной скульптуры, полученной нами из пещерных тайников (с. 140, 148; фото 172, 173, 216 а, 217, 238–241).
Визит Кука в 1774 году
Когда капитан Джемс Кук через четыре года после испанцев подошел к Пасхе, на острове, судя по всему, успела отбушевать еще одна из катастрофических войн Хури-моаи. Плантации были заброшены, численность населения сильно сократилась, люди отчаянно бедствовали. С продовольствием было так плохо, и вся обстановка была настолько тяжелой, что Кук (1777, с. 285) отметил: «Только крайняя необходимость может побудить кого-либо зайти на этот остров». Его спутник Форстер (1777, с. 598) писал: «Право, как подумаю о бедственном положении островитян, удивляюсь, что они поделились с нами провизией, выращивание которой наверно стоило им больших трудов и мучений».
Если испанцы четырьмя годами раньше, а до них первооткрыватели Пасхи голландцы говорили о цветущем населении смешанного расового состава (Behrens, 1722, р. 134, 136; Gonzalez, 1770, p. XIV; Aguera, 1770, р. 96, 99; Herve, 1770, р. 127) численностью около трех тысяч (Gonzalez, 1770, p. XIV), то англичане застали всего шестьсот-семьсот человек, причем женщины составляли одну треть, и все жители были полинезийцы — малорослые, щуплые, робкие и жалкие (Forster, 1777, vol. 1, p. 564, 584–585, 594–595; Cook, 1777, vol. 1, p. 290). Это резко отличается от того, что незадолго перед тем наблюдали испанцы, утверждавшие, что мужчины в большинстве отличаются высоким ростом. Из любопытства они даже измерили двоих пасхальцев — рост одного был 1,96 м, другого 1,99 м (Agiiera, 1770, р. 99).
Кук и сопровождавшие его натуралисты Форстеры были зоркими наблюдателями, и, как уже говорилось, они подчеркивали, что каменные статуи — памятники старой культуры, о которых новые поколения пасхальцев ничуть не заботились. О платформах и водруженных на них статуях сообщается, что они подверглись выветриванию и пострадали как от времени, так и от вандализма; большинство изваяний было повержено на землю. Англичане дошли до заброшенных карьеров Рано Рараку — они заросли бурьяном, а сползающий сверху обломочный материал и делювий уже погребли высокие статуи у подножия по грудь, почти как мы это видим сегодня (рис. 1). Даже деревьев, необходимых для изготовления лубяной материи, стало так мало, что они не обеспечивали местных нужд.
Несомненно, крайняя нужда заставила островитян извлечь из тайников личное имущество, которого прежде гостям не показывали, считая слишком ценным и священным, чтобы торговать им. Форстер младший (1777, т. 1, с. 580–581) сообщает, что обедневшие пасхальцы умоляли уступить им типу, приобретенную англичанами на Таити, и добавляет: «Желание получить эту материю побудило их предложить для продажи вещи, с которыми они при других обстоятельствах, вероятно, не расстались бы так легко. Тут были различные местные головные уборы, ожерелья, подвески для ушей, а также несколько человеческих фигурок из узких кусков дерева длиной около восемнадцати дюймов или двух футов, причем фигурки эти были вырезаны куда более изящно и пропорционально, чем можно было ожидать после знакомства с грубо исполненными статуями. Фигурки изображали людей обоего пола; черты лица не очень приятные, и вся фигура в целом непомерно длинная; однако было в них что-то характерное, обличающее художественный вкус. Плотная древесина изделий прекрасно отшлифована, цвет темно-коричневый, как у казуарины… Махине пришел в восторг от этих резных человеческих фигурок, которые по исполнению намного превосходили э Тээс (Тики) на его собственной родине, и он приобрел несколько штук, заверив нас, что на Тахеитее они будут оценены очень высоко. Старательно собирая такие редкие вещицы, он однажды напал на вырезанную из желтой древесины женскую руку, почти в натуральную величину. При ближайшем рассмотрении оказалось, что все пальцы изогнуты вверх, как это принято в танцах на Тахеитее, и ногти изображены очень длинными, выступая по меньшей мере на три четверти дюйма от кончика пальцев. Материалом для изделия послужило редкое ароматное дерево, произрастающее на Тахеитее… Махине потом подарил эту вещицу моему отцу, а тот в свою очередь преподнес ее Британскому музею» (см. в этом томе фото 94).
Кука (1777, т. 1, с. 293) больше заботило, как добыть свежую провизию для своей команды, страдающей от цинги, и такого рода приобретения у пасхальцев его мало занимали. Он ограничивается замечанием: «Резные поделки, обнаруженные у них, выполнены мастерски». К чему Форстер старший добавляет (1777, с. 588): «Кроме того, у них были маленькие кривые человеческие фигурки из дерева, но нам не удалось выяснить смысл и назначение этих фигурок».
Маловероятно, чтобы эти искусно выполненные, стилизованные изделия искусства явились результатом внезапной вспышки интереса к резьбе после визита испанцев четырьмя годами раньше. Конечно же, испанцы были правы, предположив, что хитрые пасхальцы прятали свои сокровища в подземельях.
Кстати, англичане видели, как пасхальцы исчезали под землей, пользуясь тесными ходами среди каменных груд, и Форстер (1777, с. 570–571) предположил, что ходы эти ведут в естественные пустоты: «Мы были бы рады это проверить, но островитяне ни за что не хотели пускать нас в такие места». Он (там же, с. 595–596), как и Кук (1777, с. 289), обратил внимание на резкую диспропорцию в количестве мужчин и женщин и заподозрил, что женщин и детей прячут в подземных тайниках. Форстер заключает: «Правда, наш отряд не видел никаких лощин или глухих ущелий, где могли бы укрыться женщины на время нашего пребывания, но я должен напомнить читателю об упомянутых выше пещерах, куда островитяне упорно не пускали пас. Пещеры Исландии достаточно просторны, чтобы вместить несколько тысяч обитателей, и ничто не мешает нам допустить, что в сходном вулканическом краю подобные пещеры могут служить убежищем для нескольких сот человек».
Англичане, как до них голландцы и испанцы, тоже обратили внимание на своеобразное отношение местных жителей к воровству. Оно здесь считалось скорее доблестью, чем преступлением. Пасхальцы открыто, при каждом удобном случае, воровали друг у друга вещи, и никто при этом не проявлял ни стыда, ни раздражения. Кук (там же, с. 279) замечает: «Не без труда удавалось нам сохранить шляпы на голове, но за карманами следить уже не удавалось, и так же было с тем, что они нам продавали, — при каждом случае у нас выхватывали купленное, так что подчас мы покупали одну и ту же вещь два или три раза, а в конце концов все равно она не доставалась нам».
Визит Лаперуза в 1786 году
В XVIII веке на острове Пасхи побывала еще только одна экспедиция — два французских фрегата под командованием Ж. Ф. Лаперуза. Придя на Пасху через двенадцать лет после Кука, французы обнаружили, что население оправилось после очередного бедственного периода. Пасхальцы снова оказались в состоянии выделить столь важные для мореплавателей свежие плоды земли и живых кур и развернуть успешный обмен с гостями, не используя для этого личное имущество религиозного и другого свойства. Французы были сердечно встречены двухтысячной толпой, причем среди встречающих были и женщины и дети.
Лаперуз (1797, т. 1, с. 321–322) сообщает: «Все мы побывали в тех пещерах, где, как полагали мистер Форстер и некоторые офицеры из команды капитана Кука, могли укрываться женщины. Они представляют собой подземные жилища такого же рода, как другие, которые я опишу ниже, и мы нашли в них связки прутьев, длиной не больше пяти футов и шести дюймов в поперечнике».
Экспедиционный инженер Бернизе, описывая пещеры, отмечает, что пасхальцы часто использовали естественные пустоты в могучих потоках застывшей лавы, причем стесывали грубыми орудиями острые выступы внутри. «В этих подземных камерах островитяне храпят свое продовольствие, утварь, древесину и прочее скудное имущество, которым они располагают» (там же, т. 2, с. 348).
Французы ничего не пишут о мелких скульптурах, упоминаемых предшествующими и последующими посетителями острова, ни слова не говорится и о ронго-ронго, хотя многие из этих священных дощечек, когда их увидели первые миссионеры, выглядели весьма старинными. Очевидно, скрытные пасхальцы, хотя и пустили французов в обитаемые пещеры, не показали им самые заветные сокровища. Французы упоминают только гигантские статуи, подчеркивая, что многие из них были повержены ничком на землю.
«Все существующие ныне монументы, — говорит Лаперуз (там же, т. 1, с. 322), — производят впечатление очень древних… Однако мы не наблюдали никаких религиозных ритуалов, да я и не представляю себе, чтобы эти статуи можно было воспринимать как идолов, хотя индейцы относятся к ним с некоторым почтением». Лаперуз первым попытался ввезти на Пасху иноземных животных. Он отвез на берег пару свиней, пару коз и трех овец, но все они были съедены, раньше чем успели размножиться. Тем не менее невиданные животные, надо думать, поразили воображение языческого населения настолько сильно, что это даже отразилось и в местном искусстве.
XIX век: набеги и усобицы домиссионерской поры
После Лаперуза никто не заходил на Пасху до XIX века. В 1804 году русский корабль под командованием Ю. Ф. Лисянского подошел к острову, однако наблюдения проводились издали, потому что скверная погода не позволила осуществить организованную высадку (Лисянский, 1812, ч. 1, с. 82–98). Впрочем, один лейтенант съехал на берег на шлюпке с меновыми товарами. Замечательную коллекцию пасхальских резных изделий, которая в 1826 году была передана без сопроводительных документов Адмиралтейским музеем в Кунсткамеру Академии наук в Петербурге, связывают с этим визитом. Правда, как будет показано ниже, в 1816 году вторая русская экспедиция тоже вела меновую торговлю, предложив пасхальцам железо и ножи, но враждебность островитян вынудила все же мореплавателей уйти (фото 38, 39, 63 а, 65, 66).
Через год после визита Лисянского остров Пасхи подвергся первому набегу работорговцев. Осуществил его капитан одной шхуны из Нью-Лондона, который охотился за туземной рабочей силой для работ на островах Хуан-Фернандес, у берегов Чили. После этого набега пасхальцы стали крайне враждебно относиться к иноземцам, так что попытки капитана Адамса в 1806 году и капитана Уиндшина в 1809 году высадиться на Пасхе были сорваны островитянами.
В 1816 году явилась вторая русская экспедиция, под командованием О. К. Коцебу. Наблюдая остров с корабля, русские, как им показалось, рассмотрели на южном берегу стоящие огромные статуи, но когда они бросили якорь у Хангароа, то виденных Лисянским в 1804 году изваяний не заметили. Из этого явствует, что период разрушений Хури-моаи захватил и XIX век.
Русским путешественникам был оказан смешанный прием — одни пасхальцы выказывали свое дружелюбие, другие осыпали гостей градом камней, и высадиться на берег удалось лишь после того, как выстрелом убили одного пасхальца. Гости видели очень мало женщин — очевидно, те опять укрылись в тайниках. Наскоро обменявшись товарами с местными жителями, русские тут же возвратились на корабль и записали, что на острове не видно европейских растений и животных, привезенных Лаперузом (Коцебу, 1812–1823, ч. 1, с. 46–53).
Около 1822 года команда одного американского китобойца насильственно увезла с острова несколько человек. На другой день пленников выбросили в море, причем кто-то из офицеров, потехи ради, застрелил одного пасхальца.
Вскоре после этого, в 1825 году, к Пасхе подошел капитан Ф.У. Бичи, сопровождаемый Э. Белчером (будущим адмиралом). На этот раз островитяне, чтобы заманить иноземцев, привели на берег женщин и делали красноречивые жесты. Несколько моряков приблизились к берегу, и пасхальцы бросили в их лодки дары — плоды, сети, «идолов». На самом деле англичан подстерегала западня: едва они причалили, как из хижин поблизости внезапно выскочили вождь в плаще и головном уборе из перьев и воины с «короткими палицами» (Beechey, 1831, vol. 1, p. 43–50). Понятно, гостям было не до торговли и наблюдений, пришлось поспешно ретироваться.
В последующие десятилетия зафиксировано очень мало попыток сойти на берег Пасхи, и никому из гостей не удалось сделать сколько-нибудь важных наблюдений, касающихся местной культуры. Пожалуй, единственное исключение — адмирал Дюпти-Туар, который бросил якорь у острова в 1838 году. Француз не сходил на берег, однако до нас дошла первая зарисовка пасхальского пора — напоминающего формой бивень плота из камыша тоторы, на котором несколько островитян подплыли к кораблю. Кроме того, французы приобрели у посетивших корабль пасхальцев деревянную скульптуру — двойную голову с глазами, инкрустированными костью и «лавой», а точнее — обсидианом (Petit-Thouars, 1841, vol.2, p. 222–234). Возможно, речь идет об изделии на фото 97 а, поступившем в 1851 году в музей Пибоди в Сейлеме, штат Массачусетс. А в 1860 году судовой врач Жиль привез в Ларошель во Франции двуглавую фигуру, которая затем была приобретена музеем Лафайе (фото 100, 102 а). Сообщение, будто двуглавые фигуры впервые были приобретены Гейзелером в 1884 году (Metraux, 1940, р. 257), ошибочно.
В 1843 году французский миссионер, монсеньер Э. Рушуа, отбыл на Пасху вместе с двадцатью четырьмя единоверцами обоего пола. Все они пропали без вести. Правда, двенадцатью годами позже командир посетившего Пасху барка, Дж. Гамильтон, обнаружил у островитян невесть откуда взявшиеся европейские шлюпки. Гамильтон сообщает (1856, с. 50), что пасхальцам удалось опрокинуть его собственную шлюпку; вероятно, так же поступили они с лодками пропавшего миссионера. Островитяне пытались сорвать одежду с матросов Гамильтона и даже убили второго помощника.
В первой половине прошлого столетия с острова Пасхи были вывезены весьма примечательные изделия искусства. Некоторые образцы попали сперва на Гавайские острова, на севере Полинезии, возможно, при посредстве капитана Александра Адамса, который в 1806 году ходил с Гавайских островов на Пасху. Сам он, как уже говорилось, не смог высадиться на берег, зато встретил капитана работоргового судна «Ненси» из Нью-Лондона, который насильственно увез двадцать два пасхальца. Замечательная кукла из тапы в Белфастском музее в Ирландии (фото 21) и родственные изделия в музее Пибоди при Гарвардском университете (фото 16–20, 22, 23), очевидно, все были вывезены с Пасхи ранними работорговцами. Белфастский экземпляр приобретен на Гавайских островах до 1838 года Дж. А. Томсоном из Белфаста; бостонские, вероятно, были доставлены на «Ненси» прямо в Нью-Лондон, откуда попали в музей лежащего поблизости Бостона вместе с причудливой деревянной фигуркой на фото 123 b. В 1899 году коллекция Бостонского музея была передана в гарвардский музей Пибоди.
Необычная деревянная фигурка (фото 80а), несомненно изготовленная на острове Пасхи, была приобретена на Гавайских островах адмиралом Дж. Бликером, который привез ее в Америку между 1850 и 1860 годами; об этом сообщила его дочь, позднее подарившая эту вещицу Смитсонову институту в Вашингтоне.
Происхождение еще одной, совершенно уникальной композиции, вырезанной из пасхальского торомиро (Dodge, 1959, р. 18–26; фото 121 в этом томе) и хранящейся ныне в музее Пибоди, неясно, однако ее старинность не подлежит сомнению, так как она входила в коллекцию Браунова университета, штат Род-Айленд, которая после 1840 года не пополнялась. Видимо, это изделие было вывезено с Пасхи ранними работорговцами или, как полагает Додж, приобретено китобоями.
В ту же давнюю пору несколько образцов пасхальского искусства попали на запад Полинезии, в Новую Зеландию. В частности, необычный вариант моаи кавакава, ныне хранящийся в Смитсоновом институте в Вашингтоне (фото 61 b), был приобретен экспедицией Уилкса в 1838–1842 годах на берегу новозеландского залива Бэй-оф-Айлендс.
Но еще примечательнее тот факт, что в Ваиканае, Новая Зеландия, в марте 1851 года была обнаружена реи-миро со сплошным рядом письмен ронго-ронго. Сэр Джордж Грей получил это изделие в подарок от Те Рангихаиаты. У серповидной дощечки было свое название: Те Матумоту-о-те-ахи-о-те-окоро. Хотя образец этот относится к наиболее известным пасхальским экспонатам Британского музея и его часто упоминают и иллюстрируют, все исследователи прошли мимо того немаловажного факта, что он получен в Новой Зеландии за тринадцать лет до того, как на самом острове Пасхи впервые обратили внимание на письмена ронго-ронго. Мореплаватели и даже обитатели Новой Зеландии видели этот прекрасный образчик ронго-ронго (фото 45, 46 а) раньше, чем пасхальская письменность в 1864 году была «открыта» миссионером Эженом Эйро. Во всех источниках Эйро называют первым непасхальцем, увидевшим ронго-ронго, на самом же деле образец этой письменности давно уже был кем-то приобретен и доставлен в Новую Зеландию.
Необычная женская фигурка с выгравированным на голове изображением черепахи и сутулая мужская фигурка, обе из сравнительно легкой желтоватой древесины, выполненные в характерном пасхальском стиле, были обнаружены в 1841 году на борту испанской работорговой шхуны «Эсперанца», когда она села на мель у островов Кайкос. Рабов спасли, и они получили те же гражданские права, что и местные британские подданные. А принадлежавшие им резные поделки пополнили местную коллекцию Дж. Гибса, приобретенную недавно Американским музеем естественной истории в Нью-Йорке (см. в этом томе с. 494, фото 81 а, b).
В тот же домиссионерский период две весьма гротескные и необычные пасхальские фигурки (фото 104, 118 а) попали в Германию. Доктор Карл Андре подарил их музею Юберзее в Бремене в 1855 году.
Набег перуанских работорговцев в 1862 году
Несколько лет спустя, примерно в 1859 году, с острова Пасхи снова насильственно увезли людей, которых продали в рабство в разные области Перу.
Еще один набег, последствия которого оказались поистине катастрофическими для населения и исконной культуры острова, состоялся в декабре 1862 года, когда из Перу сюда явился за рабами капитан Аигуирре. Он застал здесь семь других перуанских судов, прибывших с той же целью, и охотники за рабами договорились действовать сообща. Восемьдесят человек высадились на берег и разложили меновые товары. И когда собралось около пятисот пасхальцев, причем большинство, опустившись на колени, рассматривали товары, гости набросились на них. С десяток островитян было убито, двести человек взято в плен. Их связали и доставили на корабли, где уже находились их сородичи, которые поднялись на борт для меновой торговли и были схвачены там. Среди пленников, впоследствии погибших в Перу, были последний король острова, Каимоко, его сын и почти все маори — пасхальские ученые.
Епископ Жоссан на Таити выступил с протестом и в конце концов добился того, что перуанские власти распорядились вернуть невольников — их насчитывалось к этому времени около тысячи — на Пасху. Однако меньше чем за год болезни и непривычные условия жизни скосили девятьсот из них, а среди тех, кто все-таки дождался отправки на родину, многие были заражены оспой. Живьем на Пасху возвратились всего пятнадцать человек, а с ними на остров явилась оспа. Боясь новых набегов, островитяне снова ушли под землю, но от чужеземной болезни это их не спасло (Eyraud, 1864, р. 54; Olivier, 1864, р. 50; Jaussen, 1894, р. 242).
Чрезвычайно интересная пасхальская фигурка с обсидиановыми глазами (фото 109 b—111) была обнаружена на одном из островов Чинча у берегов Центрального Перу, неподалеку от Паракаса. В 1872 году А. У. Френке подарил ее Британскому музею. Поскольку на островах Чинча не было ни дерева, ни обсидиана, напрашивается мысль, что фигурка была вырезана на Пасхе и привезена на перуанский остров одним из невольников. Однако недавние исследования профессора Мода, Люсили Вальдеррама и Дж. Макколла показывают необоснованность прежних предположений, что на островах Чинча работали рабы-пасхальцы. И потому не стоит вовсе исключать возможность доевропейских связей, ведь мы располагаем историческими данными, что еще до открытия испанцами каких-либо островов в Тихом океане перуанские инки точно указали им положение острова Пасхи (Hoyerdahl, 1964). Паракас был древним центром перуанского мореходства, это видно уже по тому, что в здешних могильниках находят много мастерски выполненных гуар доинкской поры.
Еще одна интереснейшая деревянная фигурка явно пасхальского происхождения (фото 89 b, 90) была найдена в Трухильо, на северном побережье Перу, вкупе с местной керамикой и бронзой. В 1886 году два офицера итальянского флота подарили ее Национальному музею древней истории и этнографии в Риме. Привез ли кто-то из невольников это пасхальское изделие в Перу? Вряд ли мы получим окончательный ответ, ведь и эта вещица могла попасть на материк при более ранних контактах.
Наблюдения первых миссионеров
В январе 1864 года, через какой-нибудь год после наиболее губительного последнего набега перуанских работорговцев на Пасху, Эжен Эйро, член Конгрегации Святого сердца, сошел на берег острова и стал его первым европейским поселенцем. Сей на редкость отважный миссионер прибыл сюда через Таити; его сопровождали один житель Мангаревы и шесть репатриированных пасхальцев, присутствие которых, собственно, и позволило ему высадиться на острове. Местные жители показались Эйро настоящими дикарями: «Страшно глядеть на этих людей. Они ведут себя угрожающе, вооружены копьями, большинство ходит нагишом. Украшения из перьев, татуировки, дикие крики — словом, ужасный вид» (Eyraud, 1864, р. 54).
Островитяне не были расположены праздновать возвращение сородичей; репатриантам пришлось так же тщательно, как и самому Эйро, охранять свое имущество от покушений собравшихся на берегу. Последующие девять месяцев Эйро только и делал, что боролся с посягательствами на его особу и имущество. Он писал, что все пасхальцы воры: «Если кто-то из них крал меньше, чем другие, то лишь потому, что меньше предоставлялось возможностей».
Первый иноземец, обосновавшийся на Пасхе, Эйро заметил много такого, чего не видели другие посетители острова. Так, первую ночь он спал вместе с пасхальцами в одной из их хижин. В одном из писем своим принципалам он отмечает (там же, с. 59–60, 69):
«На рассвете мне прежде всего бросился в глаза небольшой домашний божок, на которого они почти не обращали внимания». Позднее он доносил: «…хотя у меня установилось с ними самое тесное общение, я никогда не видел чего-либо похожего на подлинные акты религиозного культа. Во всех домах можно увидеть много статуэток высотой около тридцати сантиметров, изображающих особ мужского пола, рыб, птиц и так далее. Несомненно, это идолы, однако я не замечал, чтобы они удостаивались каких-либо почестей. Иногда туземцы брали эти фигурки, поднимали их вверх и делали разные жесты, сопровождая это своего рода танцем и монотонным пением. В чем смысл этих действий? Сдается мне, они и сами толком не знают. Просто повторяют, не задумываясь, то, что делали их отцы. Когда спрашиваешь их, что это все означает, они, как и на вопрос об играх, отвечают, что таков обычай их страны».
Как уже говорилось выше, одна реи-миро с полной строчкой письмен острова Пасхи попала в Новую Зеландию до 1851 года. Однако обычные дощечки с письменами, кохау ронго-ронго, теперь впервые стали известны иноземцу (там же, с. 71): «Во всех домах можно найти деревянные дощечки или жезлы, покрытые разнообразными иероглифическими знаками; острым камнем туземцы гравируют изображения животных, которые не водятся на острове. У каждой фигурки есть имя, но судя по тому, как мало они могут сказать об этих дощечках, я заключаю, что упомянутые знаки, остатки примитивной письменности, ныне для них всего лишь обычаи, который они сохраняют, не задумываясь над его смыслом».
Эйро записал, что большие набивные куклы паина, о которых первыми сообщили испанцы, выносят на ежегодных весенних празднествах в Мата-вери, когда одного из островитян выбирают на год священным птицечеловеком. Но после этих важных религиозных церемоний сразу же возобновлялись пагубные межродовые усобицы. Снова все население острова предавалось грабежам и поджогам. «Сопровождаемый своими людьми, вождь, словно коршун, нападает на дома. Оттого и царит на острове крайне бедственное положение», — писал Эйро. В это же время достигли высшей точки его собственные затруднения. Он запер свое имущество в крепкую будку, которую сам же и сколотил из привезенных досок, однако еще до того большую часть его пожитков украл местный покровитель миссионера, Торомети, и сберечь оставшееся было чрезвычайно трудно. В этой связи у Эйро (там же, с. 133) можно найти интересные для данного труда замечания:
Поделиться книгой: