Приведен в исполнение... [Повести]

— Какой еще… список? — Шавров нехотя приоткрыл газету.

— Советских работников, расстрелянных за взятки и прочие безобразия. Мы ведем с этим борьбу, и ты это знаешь не хуже меня. Ты ведь знаком с Климовым, так? Ты ведь обсуждал с ним? Ладно… Все у тебя?

— У меня пустой барабан в револьвере… — сказал Шавров. — Если есть — дай патронов…

Петраков открыл сейф, протянул картонную коробочку:

— Четырнадцать штук. Хватит?

— Мне в наступление не идти.

— Кто знает… — улыбнулся Петраков. — Тебе Таня звонила, ждет обедать, — он посмотрел на часы. — У тебя осталось три часа.

На улице Шаврова окликнул Лейхтенбергский. Юркий человечек с кладбища…

— Это… вы были? — Шавров решил пойти напролом. — Вы устроили меня на работу от них?

Лейхтенбергский пожал плечами:

— А вы не сообразили, что на такую работу сам нарком устроить не может? Я вам сверточек отдал, не припоминаете?

Шавров побелел, рука машинально сползла в карман.

— А вот это лишнее, — совсем не испугался Самуил Самуилович. — Молодая, красивая жена, а детки какими красивыми будут? Кто же такое счастье бросает кошке под хвост?

— Ладно… — вздохнул Шавров. — Они советскую власть ненавидят. У них революция все отобрала. А у вас? Вам же будущее открылось! И детям вашим.

— Да ведь и вам тоже, Сергей Иванович, — сочувственно произнес Лейхтенбергский. — Вы взрослый, умный человек. Говорите, мне идти надо.

Терять уже было нечего, и Шавров сказал:

— Пакгауз Казанского, семнадцать ноль-ноль.

На противоположной стороне появился лихач — пара чалых коней, переплетенных затейливой упряжью, и новенький, вкусно поскрипывающий экипаж.

— Садитесь… — высунулся Анатолий Кузьмич.

Шавров послушно опустился на мягкое сиденье. Анатолий Кузьмич молча кивнул Лейхтенбергскому, тот перешел улицу и свернул в подворотню.

— Он известит наших о начале… — буднично объяснил Анатолий Кузьмич. — А вы сейчас протелефонируйте Егору Елисеевичу и скажите, что известное место мы будем брать на два часа раньше условленного срока.

— Да ведь вы его еще не знаете? — не выдержал Шавров. — А если я обману?

— Зачем же обманывать? — удивился Анатолий Кузьмич. — Для обмана резон нужен, а какой у вас резон? А вот револьверчик — отдайте пока, не ровен час — нервы сдадут.

Пропасть, бездна, и возврата нет… Шавров протянул наган и равнодушно подумал, но вновь свалял дурака — мог ведь зарядить прямо в кабинете, никто не мешал.

— А патроны?

— Вот… — Шаврову было все равно, но Анатолий Кузьмич обрадовался.

— Это хорошо, что вы правду сказали. Значит — выбор сделали.

— Какой еще… выбор? — вскинулся Шавров, но Анатолий Кузьмич дружески положил ему руки на плечи и улыбнулся:

— Как говорят товарищи — сторону баррикады выбрали. Так что стрелять будем вместе. — И заметив, как лицо Шаврова пошло красными пятнами, добавил безжалостно и убежденно: — А ты как думал?

Экипаж остановился, Анатолий Кузьмич выбрался первым и, потягиваясь, ожидал, пока выйдет Шавров.

— Вон аптека, там наверняка имеется телефон. Идемте… — Он вгляделся в лицо Шаврова и добавил: — Возьмите себя в руки. Если что — жизни лишитесь…

— Без надобности мне… Не держусь.

— Ну и врете! — рассердился Анатолий Кузьмич. — Каждый человек любит себя более всего на свете — это в природе человеческой, зачем же вы делаете оскорбленное лицо? Это в вашей прошлой жизни, голубчик, говорить одно, а думать другое — закон и норма. А мы своей природы не скрываем…

— Вы мне обещали… про Петра, — сказал Шавров.

— Конечно… — Анатолий Кузьмич остановился перед дверьми аптеки. — Но раз уж мы с вами вместе теперь, то — честность за честность… Понимаете, мы у вашего мальчика дощечку нашли… Ту самую, что Самуил вам на кладбище передал. Сознался мальчик, что в банде был с родителями… Отец у него, правда, ссучился, с мусорами связался… Вы на меня в таком ужасе не взирайте, ни к чему это. Время теперь жестокое, сами знаете…

— Не тяните… — Шавров прислонился к стене.

— Я не тяну. Конечно, товарищи не простили отца… Положили ему на грудь дощечку… Обычай такой. — Он подтянул Шаврова к себе и, приблизив его лицо к своему, прошипел яростно: — Так что не ради мальчика ты на все пошел, а шкуры для! Мы ведь докажем, если что…

— Что… докажете?

— А то! В первый же день преставился твой пащенок, и ты об этом прекрасно знал! Иди, звони…

Словно во сне толкнул Шавров тяжелую дубовую дверь, звякнул колокольчик, из-за прилавка появился седой провизор в тщательно отутюженном белом халате.

— Что желаете, товарищ?

— Нам нужно позвонить, товарищ… — улыбнулся Анатолий Кузьмич. — Но я не вижу телефона?

— Вот, извольте, — провизор повернул ключ и вынул из шкафчика старинный бронзовый аппарат. — У меня пятеро сыновей, — объяснил он. — Балуются… Тут микрофон и слуховая трубка отдельно, монстр, его еще мой дед в Париже приобрел…

— Это изумительно! — согласился Анатолий Кузьмич и поднес слуховую трубку к уху, а микрофон — к лицу Шаврова.

— Центральная, — услыхал Шавров.

— Барышня… — начал он, чувствуя, как обмирает в груди и толстым непослушно-неповоротливым становится язык. — Мне… 315–210… Кто у аппарата?

— Еремин здесь… Шавров, я тебя узнал, слушай, а вслух не повторяй. От нас ушел Сушнев, сторож с кладбища. На вид лет 70, мумия. Это опасный преступник, понял?

— Понял, — он покосился на смешливые глаза Анатолия Кузьмича — тот был очень доволен услышанным, и продолжал: — Убавь два часа, все…

— Спасибо, — Анатолий Кузьмич взял Шаврова под руку, подтолкнул к дверям. — И вам, товарищ, огромное спасибо, — повернулся он к провизору. — Пусть ваши дети вырастут хорошими людьми… И продолжают ваше полезное дело.

Вышли на улицу, Анатолий Кузьмич жестом подозвал экипаж.

— Поезжайте домой… — он сочувственно улыбнулся. — Я хотел вас с собой взять. Но вижу — устали вы. И то правда — тяжелый день… Да и Сушнев, наверное, в бешенстве, как бы он вас не прибил… Да вы садитесь.

Шавров повернулся и увидел Храмова.

— Гора с горой… — развел тот руками.

— Юрий Евгеньевич пока с вами побудет… — объяснил Анатолий Кузьмич. — С вами и с вашей очаровательной женой… — с улыбкой уточнил он. — Поторопитесь, время не терпит.

Все замкнулось, сошлось. Шавров замычал, словно от нестерпимой зубной болта.

— Зачем вам… это? Зачем? — он замотал головой, появилось ощущение воды в ушах. — Вы же все заберете без шума, без драки, ведь и у вас будут убитые, если что…

— Вот вы о чем… — сузил глаза Анатолий Кузьмич. — Значит, — нам вы в принципах отказываете? Мы, значит, только шкуры для? Ошибаетесь, молодой человек… В отличие от вас и про шкуру помним, и про ненависть святую. И теперь не только барахлишко экспроприируем, но как можно более красной сволочи спать положим… Вечным сном… Все, поехали, болтовня окончена.

Шавров сел рядом с Храмовым, тот толкнул лихача:

— Трогай.

Экипаж зацокал по мостовой, Шавров оглянулся, Анатолий Кузьмич стоял на краю тротуара и улыбаясь махал рукой…

Таня открыла дверь и повисла на шее.

— Куда ты пропал? У меня все пять раз остыло!

— Я не один… — сказал он, пропуская Храмова вперед. — Позволь представить тебе: мой попутчик, да я тебе рассказывал: Храмов, Юрий Евгеньевич.

— Очень рада, — улыбнулась Таня. — С нами обедать, хорошо?

— Не откажусь. — Храмов повесил пальто, огляделся: — По ордеру живете? Знакомая картина. Мы с Соней — тоже…

— Проходите, пожалуйста. — Таня вошла в комнату. Стол был накрыт белой скатертью, тарелки и приборы аккуратно расставлены.

— Довоенный парад, — улыбнулся Храмов. — Куда прикажете?

— Прошу вас, — Таня поставила еще один прибор. — Возьми стул на кухне, — повернулась она к Шаврову.

Юрий Евгеньевич проводил его взглядом, улыбнулся:

— Третий день законного отпуска, — объяснила Таня. — Вам положить селедки?

— С удовольствием…

Вернулся Шавров, придвинул стул:

— Прошу… Где служите?

— Я не служу, — спокойно сказал Храмов. — Я борюсь…

— С кем? Или против кого? — улыбнулась Таня.

— С большевиками, — все так же спокойно продолжал Храмов, — против их деспотизма.

— Если это шутка… — Таня встала.

— Это не шутка, — покачал головой Храмов. — Сергей Иванович знает: я жил тихо, никого не трогал. За то, что в октябре семнадцатого я выполнил приказ законной власти, меня незаконная власть отправила в лагерь. То, что я увидел по выходе, убедило меня: большевиков нужно свергнуть, и как можно скорее… Сядьте, сударыня, я не шучу, повторяю вам… — Храмов положил около своей тарелки кольт.

Таня смотрела на Шаврова странно, он не мог понять — то ли презрительно, то ли безразлично…

— Сейчас мои товарищи берут на Казанском вокзале рухлядь… — Храмов улыбнулся. — Ее там на сто тысяч золотом. На Западе недополучат эту рухлядь, Советы недополучат хлебушка… Значит, худо-бедно, вымрет еще сто тысяч ублюдков. А мы получим оружие, и еще положим сто тысяч… А Бог даст — и много больше… — Храмов протянул Тане свою тарелку: — Если не трудно — еще селедки. Очень хороша.

Таня не пошевелилась. Глядя куда-то в стену, сказала:

— Как жить станешь, Сергей?

Храмов наполнил тарелку сам, усмехнулся:

— Все-таки странная это у нас, интеллигентов, черта: говорим, говорим, говорим… — Он с аппетитом сунул в рот кусок селедки.

Шавров сидел рядом с ним, в голове рассыпались какие-то слова, он пытался сложить их, и ничего не получалось. Храмов достал из кармана кителя золотой хронометр, нажал репетир. Едва слышно прозвенела знакомая мелодия.

— Это «Коль славен», — объяснил Храмов и положил часы на стол, рядом с кольтом.

— Остается пятнадцать минут… — сказал Шавров. Сколько пробили храмовские часы он не слышал, и откуда взялись эти «пятнадцать минут» не знал и объяснить бы не сумел, но вдруг понял, что решение пришло… Протянул руку и взял со стола кухонный нож. И черный хлеб с корзиночки — в левую руку. Нож был острый, перед свадебным вечером он сам его долго и тщательно точил на оселке; оселок был куплен на толкучке по случаю несколько дней назад.

— Вот и сбылся мой сон про Сашку, — улыбнулся он Храмову и Тане. Плавно, без замаха повел правой рукой, не почувствовав ни толчка, ни удара. Нож вошел в тело Юрия Евгеньевича словно в пустое место. Только вспыхнула на мгновение в темных зрачках искорка боли или удивления, и все…

Без стона, без звука. Храмов опрокинулся на бок и рухнул на пол. Шавров взял его кольт, машинально покрутил барабан — он был полон.

— Вызови сюда милицию, — сказал он Тане ровным голосом. — Я пошел…

Таня смотрела на него с ужасом и, когда он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке, — отодвинулась, почти отскочила.

Он молча кивнул — видимо, это должно было означать, что он понимает ее настроение и не обижается.

На улице в глаза ударило яркое солнце, трамвайные звонки весело разливались, шли по своим делам незнакомые люди, все было как всегда, и он подумал, что порядок вещей неизменен, и человечество в целом относится к исчезновению одного из своих членов с гораздо меньшей болью, нежели сам человек к случайной и едва ощутимой царапине. Так стоит ли бесноваться по этому поводу, стоит ли повторять, что каждый надгробный камень прячет под собой целый мир, вселенную… И стоит ли вообще об этом думать? На противоположной стороне стоял знакомый автомобиль, за рулем сидел Зиновий.

— А ты почему здесь? — спросил Шавров и, не дожидаясь ответа, выстрелил ему в лицо. Наверное, дверца со стороны Зиновия была плохо закрыта, потому что он сразу же вывалился на тротуар. Кто-то из прохожих закричал, кто-то попытался схватить Шаврова, но он безжалостно ударил рукояткой кольта и, наверное, попал, потому что руки нападавшего сразу разжались. Теперь голоса и крики стали громче, заливисто верещал милицейский свисток. Шавров спокойно, как на занятиях по автоделу, сел за руль, включил зажигание, скорость и выжал фрикцион. Автомобиль плавно тронулся и пошел, набирая ход, ветровое стекло было хрустально-прозрачным, набегающие улицы смотрелись сквозь него радостно и легко…

…Он подъехал к пакгаузу и вышел из машины. Стояла мертвая тишина, изредка ее нарушали пронзительные гудки маневровых паровозов. Ворота были приоткрыты, через двор шел Анатолий Кузьмич, рядом спим вышагивал усохший старик, похожий на мумию. Это был Сушнев, собственной персоной, но Шавров не догадался об этом. У платформы стоял грузовик, люди в черном грузили ослепительно белые ящики.

Двор был мощен булыгой, то здесь, то там видны были какие-то кули, покрытые пылью. Они лежали вразброс по всему двору, и Шаврову показалось, что это — трупы… Замедлил шаг. Неужели Егор Елисеевич, Барабанов, Еремин? Он двинулся через двор не торопясь, внешне совершенно спокойно. Анатолий Кузьмич заметил его и остановился в недоумении, прервав разговор на полуслове. Шавров вышагивал, тщательно выбирал, куда поставить ногу, со стороны это выглядело смешно, и Анатолий Кузьмич заулыбался — уверенный вид Шаврова обманул его. А Шавров уже ничего не соображал, не думал ни о чем, он видел перед собой бандитов, видел тех, кто загнал его в угол и убил Петра. Он подошел к Анатолию Кузьмичу и, отведя руку из-за спины, выстрелил ему в лицо. Потом повернул кольт и, уперев дуло в шею Сушнева, снова потянул спусковой крючок. Он нажимал его до тех пор, пока видел перед собой разбегающиеся черные фигуры…

Очнулся в просторной комнате. Зеленые шторы прикрывали окно, и было непонятно — день сейчас или ночь. Стул с высокой спинкой, на котором он сидел, был поставлен напротив яркой настольной лампы. Человек в гимнастерке, заложив ладони за ремень, смотрел в упор. Шавров хотел задать вопрос о том, где он и что с ним, но тут же новая, очень важная мысль поглотила его целиком, и он спросил совсем о другом:

— Сведения, сведения кто давал? Знаете? — Он вдруг увидел, что у человека в гимнастерке пунцовый рот, и сразу все стало на свои места. — Не знаете… — укоризненно сказал Шавров. — Это же Зоя Григорьевна, я еще тогда все понял!