Князь-пират. Гроза Русского моря

Через два дня в Галиче собралось вече. Народу пришло — не протолкнуться. Все взоры на Ивана Ростиславича, стоявшего в окружении галичских бояр. Молодой князь, совсем юноша, но наслышаны были люди галичские о нем предостаточно: и умен, и сдержан, и снисходителен к провинившимся, и добр к сирым и беззащитным… Одним словом, наш князь, за ним хоть в огонь, хоть в воду!

— Люди галичские! — трубный голос Владислава Витановича покрыл площадь. — Люб ли вам князь Иван Ростиславич?

— Любо-о-о! — прогремела толпа.

— Приглашаем ли его на престол княжества Галицкого?

— Добре-е-е! — отозвалась площадь.

— Не пустим в город Владимирко!

— Доло-о-ой! — взвыла толпа.

Когда Иван возвращался во дворец, встречные люди жали ему руки, говорили:

— Будь с нами, князь Иван Ростиславич. Галичане — дружный народ, не выдадим, не подведем!

Вечером в гриднице княжеского дворца — пир горой.

— Отстоим Галич? — вопрошал какой-нибудь боярин.

— Костьми ляжем, но Владимирко не пустим! — отвечали остальные.

— Поддержим князя Ивана Ростиславича? — раздавался голос с другой стороны.

— Головы положим за нового князя!

— Любимый мой, — поздним вечером ласкала Анна своего возлюбленного. — Наконец-то мы можем встретиться, не боясь никого.

— Ты хоть скучала по мне? — спрашивал он, отвечая на ее ласки.

— Извелась совсем, тебя не видя. Но теперь мы никогда не расстанемся!

— А народу галичскому верить можно?

— Верь как самому себе. Если горожане за кого вставали, то бились до конца.

На другой день и сам Иван увидел, как город спешно стал готовиться к обороне: стучали молоты в кузницах, где выковывали мечи и наконечники для пик, выделывались панцири и кольчуги, из леса везли смолу и складывали на крепостных стенах, туда же тащили бревна, хворост, устанавливали котлы для кипячения воды, по улицам торопливо шли озабоченные люди, все спешили, не теряя времени на разговоры. Город напоминал растревоженный муравейник, и это радовало и обнадеживало Ивана.

Владимирко появился под городом через две недели. Со стен было видно, как он, хмурый и угрюмый, на коне объехал крепостные стены, остановился перед главной башней, о чем-то долго думал, затем, подняв плеть, потряс ею над собой, как видно, угрожая жителям карой, и ускакал к своим войскам. Больше его в этот день не видели.

А через три дня начался приступ. Нападавших было немного, знать, не все бояре других городов поддержали Владимирко. Приступ легко отбили, после чего наступило длительное затишье.

Владимирко отвел свои войска в перелесок и затаился, как видно, поджидая подкрепления. Только через две недели повторил он приступ, но опять малым числом. Среди защитников царило веселье:

— Слабоват Владимирко, некому подкрепить его силы!

— Даже венгры не пришли на помощь.

— А на половцев, как видно, у него денег нет!

На военном совете, собравшемся после отражения приступа, Владислав Витанович проговорил с досадой:

— Оплошность мы допустили, простить себе не могу.

— В чем наша ошибка? — тотчас откликнулся Иван.

— Не сообразили, что можно было добить силы Владимирко. Ведь как только отбросили мы его вояк от стены, кинуть им вслед свежие силы, ни один бы не ушел! И остался бы супротивник наш гол как сокол, без своего воинства. Разве что резвые кони его могли спасти!

— А можно при следующем приступе попробовать! — загорелся Иван. — Я заранее поставлю звенигородскую дружину у ворот, и как только враг побежит, налечу со свежими силами и стопчу лошадями!

Замысел был принят единогласно, все горели желанием побыстрее расправиться с ненавистным правителем.

Потянулись томительные дни ожидания.

Через неделю Владимирко вновь двинул отряды на приступ. Сил у него прибавилось, но не столь много, чтобы переломить обстановку. Защитники забросали противника стрелами и дротиками, лили кипяток и горящую смолу, давили бревнами. Тщетно на коне метался князь возле стены, стараясь подбодрить своих воинов, кричал, стегал плеткой. Сильно рисковал он своей жизнью, только чудом не задела его ни одна стрела.

«Ох, допрыгаешься ты у меня, — дрожа от нетерпения, из бойницы башни следил за ним Иван. — Погоди немного, я тебе покажу где раки зимуют!»

И такой миг настал. Сначала немногие, а потом вся орава осаждавших побежала прочь от крепостных стен.

«Пора!» — сказал себе Иван, скатился по лестнице и, запрыгивая в седло, скомандовал своим дружинникам: — По коня-я-ям!

Отворились тяжелые крепостные ворота, и Иван во главе звенигородской дружины вырвался на простор. Впереди увидел фигурки убегавших воинов противника. А где Владимирко? А вот и он сам, во весь опор скачет к лесу, надеется скрыться среди деревьев, а потом сбежать куда-нибудь в Венгрию, Польшу или к половцам, чтобы набрать новые силы и продолжить войну с ним, Иваном, за галичский престол. Ну это у него не получится! Сейчас он вместе с дружинниками добьет остатки его войск, изловит его самого и будет полным хозяином Западной Руси!

Иван далеко оторвался от дружинников, рядом с ним скакала Таисия и еще с десяток дружинников.

— Мчимся как в тот раз! — восторженно прокричала она, и Иван понял, что она имела в виду случай, когда они своровали скакунов.

В ответ он ей улыбнулся одними глазами и наддал коню. Нелепо улепетывавших горе-вояк рубил мечом, но тех, кто падал на землю и простирал в стороны руки, показывая, что у них нет оружия, щадил: издревле было принято на Руси — лежачих не бьют.

И вдруг внезапно все изменилось. Сначала Иван даже не понял, в чем дело, а когда до него дошло, было поздно: отрезая пути назад, из леса вывалились три полка свежих сил Владимирко. Они двигались быстро, уверенно, как видно, по вначале задуманному плану, отсекая дружинников от крепости, а Ивана с его группой — от дружинников. И Иван понял: Владимирко обхитрил и его, и всех защитников, делая вид, что у него малое число воинов, сам тайком собирал и копил силы, а затем заманил его в ловушку. Недаром он славился изворотливостью и коварством!

Иван остановил коня, к нему подскакали Таисия и дружинники.

— Что делать, Иван? Нас отрезали от крепости! — прокричала Таисия, в ее глазах плескался неприкрытый ужас.

— Да, князь, как нам спастись? — спрашивали дружинники.

Иван огляделся. Путь к крепости закрыт конными полками, к дружине тоже не прорваться. Оставался один выход — прорываться через лес. И он скомандовал:

— За мной!

Как видно, Владимирко бросил всю свою конницу, чтобы окружить звенигородскую дружину, и не предполагал, что Иван попытается вырваться из мешка, и поэтому возле леса вражеских воинов не оказалось. Только небольшая группа конников вдруг выскочила откуда-то из кустарников и бросилась им наперерез. Видя, что столкновения не избежать, Иван повернул своих дружинников навстречу. Короткая схватка… Звон мечей… Оскал лошадиных морд… Истошные крики… И вот они снова на просторе. Оглянулся. Рядом с ним скакала Таисия, остальные полегли в короткой сече.

— Держись, Таисия, — растягивая губы в судорожной улыбке, прохрипел Иван. — Раз живы — значит не пропадем.

У Таисии хватило сил только на то, чтобы бросить на него короткий взгляд, лицо у нее белое и плоское от ужаса, который она только что пережила.

Они влетели в лесок, запетляли между деревьями. «Теперь не поймают, — облегченно подумал Иван, еще ниже пригибаясь к холке коня. — Все войска возле крепости, а здесь никого не осталось. Прорвемся!»

Внезапно чуть в сторонке замелькали фигурки воинов, замахали руками, что-то закричали. «Пешие, — тотчас определил Иван. — Им нас не догнать!»

Затенькали стрелы, хищно впиваясь в деревья. «Мимо. Снова мимо! — облегченно отмечал Иван. — И на этот раз не достали!»

Лесок оказался небольшим, они вырвались в поле, проскакали несколько десятков шагов. Иван огляделся. Вокруг никого, только ровный луг да высокое небо. Колыхались на ветру разноцветные яркие цветочки, высоко парил жаворонок, будто и не шло недалеко жестокое сражение, не гибли люди и не лилась кровь.

— Спаслись мы, Таисия, — выдохнул из себя Иван и оглянулся. Таисия, запрокинувшись на круп коня, остекленевшими глазами смотрела в голубое небо.

Иван соскочил с коня, снял ее и прижал к себе:

— Таисия, что с тобой?

И тут же ощутил стрелу, торчавшую в ее спине. Бережно положил девушку на землю, послушал сердце. Оно не билось. Таисия, его подруга детства, была мертва!

И тут Иван не выдержал. Он встал на колени и, раскачиваясь из стороны в сторону, заплакал скупыми мужскими слезами, приговаривая:

— Таисия, моя Таисия, как же так?

И в этих слезах вылилось все: и гибель дружины, и потеря дорогих и близких людей, и несбывшаяся мечта занять галичский престол. Теперь он изгой — князь, лишенный своего владения, князь без земли, без владения. Просто князь.

Мечом он вырыл могилу и похоронил Таисию. Затем, взобравшись на коня, отправился на восток — может, в Киев, может, в какой другой город.

V

Целый месяц Юрий жил в каком-то наваждении. Что бы он ни делал, куда бы ни шел, его мысли всегда были о Листаве. Ему нравилось думать о ней, вспоминать их встречи, видеть перед собой ее образ. Он лишь теперь понял, что никогда не любил жену, что с Агриппиной у него было лишь мимолетное увлечение; настоящее большое чувство пришло только сейчас, к этой скромной и незаметной девушке. Не найдя силы сдержать себя, он все рассказал Ивану Симоновичу, своему другу детства. Выслушав Юрия, тот подумал, спросил:

— Может, перебесишься?

— Боюсь, нет. Никогда со мной такого не было. Так бы сорвался и улетел в Кучково!

— Да, друг, положение твое не из завидных. Трое детей на шее… Если затеешь развод, Мономах тебя по головке не погладит.

— О разводе я и не думал…

— А о чем же ты думал, когда встречался с Листавой?

— Ни о чем. Просто виделись мы с ней, да и все.

— Ну и продолжайте видеться! Тем более твоя Серафима не ревнует и спокойно относится к твоим любовным похождениям.

— Сейчас пока терплю. Но чувствую, что скоро не смогу жить двойной жизнью. Меня неудержимо влечет к Листаве, я хочу жить рядом с ней, и только с ней!

— Не знаю. Тут я тебе не советчик. Поступай, как считаешь нужным.

Разговор с Иваном не успокоил, а, наоборот, разбередил рану. Мысли Юрия метались, словно птица в тесной клетке. Наконец он не выдержал и ускакал в Кучково.

Боярин встретил его хмуро. Приказал истопить баньку с дороги, сытно и вкусно накормил, но потом, сославшись на нездоровье, ушел в свою горенку и больше к нему в этот день не вышел.

Листава его приезду обрадовалась, но была заметно печальна. Он сразу это заметил.

— Листава, о чем ты грустишь? — спрашивал он ее участливо.

— Нет, ничего, — отвечала она уклончиво. — Тебе просто показалось.

— Но я же вижу, что не такая, как была прежде. Синие круги под глазами…

— Это мне ночью плохо спалось. Духота и комары налетели, покоя не давали.

Он привез ей платье, сшитое по его заказу суздальским портным из византийской ткани. Подарок ее растрогал до слез, но взять она его не решалась.

— Что скажут в Кучкове, когда я пройдусь в нем? — спрашивала она его. — Да и дома не поймут.

— Скажешь, что подарил я.

— Легко подумать — подарок князя! А с какой такой стати?

— Любит он тебя, этот самый князь!

Она вздохнула и просто, без надрыва произнесла:

— А у этого самого князя жена и трое детей, и об этом все-все знают.

Юрий поперхнулся, долгое время молчал.

Наконец произнес, смотря себе под ноги, как провинившийся ребенок:

— Я сам об этом думаю постоянно. Не знаю пока решения, но оно будет. Знаю только одно твердо: мы будем вместе.

— Мне бы тоже хотелось, — простодушно проговорила она и доверчиво прижалась к нему. — Ты меня в мыслях и дни, и ночи преследуешь, покоя не даешь. Только о тебе и думаю. Совсем разум потеряла.

— Мы оба разум потеряли, — улыбнулся он.

Он уехал в Суздаль с твердым намерением развестись с женой.

Юрий и не заметил, что боярин не проводил его. А Кучка между тем находился в крайне угнетенном состоянии. Он вдруг решил, что давно влюблен в Листаву и только сейчас это понял. Мысли о ней сопровождали его повсюду, вызывая досаду и раздражение. Раньше ему было приятно ухаживание Листавы, ее поклонение. Он к этому привык, считал, что так и должно быть. Если бы она и дальше продолжала преследовать его, он не стал замечать ничем не примечательную, по его мнению, девчушку. Но она вдруг ушла к Юрию. Сначала это задело его, затем стало тревожить, и, наконец, он стал думать об этом постоянно, это превратилось у него в какую-то необъяснимую болезнь. Как это часто бывает у людей высокомерных и самовлюбленных, он внушил себе, что любит Листаву, любит давно, а Юрий отнял ее у него, отнял несправедливо, нечестно, и он должен ее во что бы то ни стало вернуть. Вот почему он избегал встреч с Юрием, вот почему не пошел провожать его.

На другой день после отъезда Юрия он случайно узнал, что Листава приболела и никуда не выходит. Он приказал испечь медовых пряников и, завязав несколько штук в узелок из кусочка холстины, отправился к ней.

Листава лежала в кровати, хлюпала носом и куталась в одеяло из шкуры оленя. В углу играл кознами братишка, но, увидев боярина, выскочил наружу.

— Доброго здоровья, Листава, — произнес он ласково. — Услышал о твоей немочи, решил наведаться. Вот пряников принес, мой повар для тебя расстарался. Ешь и поправляйся.

— Спасибо, боярин. Не знаю, чем благодарить за такое внимание.

— Пустяки. Обычное дело. Я всегда к тебе хорошо относился.

— Я знаю. И премного благодарна.