Легенда о Золотой Бабе

— Киношник! — шепнула мне Светка. В ее понимании все красивые мужчины — киноактеры.

Происшествие было тоже в ее вкусе — я чувствовала, что она вся дрожит от восхищения.

— Вы любите танцевать? — спросил Ярослав (так звали нашего нового знакомого), когда мы вышли из парка. Надо же было с чего-то начинать разговор!

— Да, очень! — успела предупредить меня Светка.

— Я тоже, — сказал Ярослав, — хотя, признаться, танцую редко. Танцы развивают грацию, чувство ритма. Это красиво. И потом это естественная потребность человека. Вспомните, какую огромную историю имеет танец — наши древние предки устраивали пляски над убитым мамонтом, а позднее танцем выражали свою благодарность богам. Не так ли?

Я грустно смолчала. Его слова напомнили мне недавний разговор с Тимофеем. Я тоже люблю попрыгать на институтских танцульках, забегаю иногда и в парк. Но Тимку вытащить на них нет никакой возможности. Я не раз говорила ему:

— Почему ты не танцуешь? Танцы развивают грацию.

— Я занимаюсь гимнастикой. Это дает не меньше.

— Но это же давняя человеческая традиция, даже больше чем традиция! — не сдавалась я.

— Я не следую рабски всем древним традициям.

— Танцы — отдых.

— Хорош отдых! За десять минут затрачиваешь энергию, потребную на то, чтобы расколоть несколько кубометров дров. Вот и коли дрова — и отдых и польза. И туфли целее.

Его не переубедишь. Но на танцах я стала появляться реже.

— Приходите ко мне в день рождения, потанцуем. До упаду! — Это Светка пошла в атаку. — У меня ровно через неделю, в субботу. Придете?

— С удовольствием, — поклонился Ярослав и обратился ко мне: — А когда у вас день рождения, скоро?

— У нее не скоро, у нее зимой, двенадцатого февраля, — тараторила Светка.

Мы дошли до угла, где Светке нужно было идти налево — она живет двумя кварталами дальше, — а мне направо, на трамвай. Светка двинулась направо.

— Вам на трамвай? — спросил ее Ярослав и легко прикоснулся к моему локтю, давая понять, что хочет взять под руку.

Светка изумленно уставилась на меня, готовая заплакать.

— Нет, это мне на трамвай. До свидания! — крикнула я и побежала к остановке.

Трамвая не было и, прождав его минуты три, я пошла в надежде перехватить тот, что, возможно, стоял ка конечной остановке. Я угадала. Трамвай уже трогался, когда я подбежала. Можно было еще успеть. Но у остановки… У остановки стоял он, Слава. Когда он успел?! Я повернула назад.

Я уже давно забыла о той встрече, но недавно, месяца два назад, мы встретились снова. В трамвае. Я прошла вперед, села на свободное место у окна и стала рыться в сумочке.

— Не беспокойтесь, я взял, — послышалось сзади.

Это был Ярослав.

Я пробормотала что-то вроде «спасибо» и замолчала. Он стоял сзади и тоже молчал. Только когда трамвай остановился у рекламного щита он вгляделся в афиши и сообщил:

— В «Урале» возобновляют «Без вины виноватые». Какой чудесный фильм!

— Да! — вырвалось у меня. Я тоже страшно любила эту картину. — А какова там Тарасова! По-моему, это лучшая ее роль в кино.

— Ну, это едва ли верно, — мягко возразил он. — А Катерина в «Грозе», а другая Катерина — в «Петре», ну, наконец, Анна Каренина?

— Все же в роли Отрадиной она лучше…

— Задаете что, — предложил неожиданно он. — Давайте сходим на «Без вины…» Я давно не видел ее и, может быть, тоже приду теперь к вашему мнению. Вот и билеты — сегодня в девять пятнадцать.

Смотрите, у него и билеты!

— Нет, нет… — замялась я. — Я не могу. У меня сегодня…

— Но не день же рождения? Кстати, я не забыл, что двенадцатое февраля — ваш день.

Я молчала.

— Тогда вот что. — Ярослав порвал билеты и кинул их в угол. — Завтра — на этот же сеанс. Идет?

— Идет… — чуть слышно сказала я и пошла к выходу.

Ох, я ругала я себя по дороге домой (я сошла остановкой раньше)! Как это у меня вырвалось это «идет»! Ведь он будет ждать. А я… конечно, я не пойду. Зачем мне это?

К «Уралу» я, конечно, не пошла.

12 февраля. 12 ч. 05. д.

Скоро начнет темнеть. Почти час стояла на пригорке и до рези в глазах всматривалась в мутно-белый горизонт, в зубчатую вершину той горы, как будто на таком расстоянии можно увидеть человека!

Скорее бы! Буду пока писать — все-таки отвлекаешься…

…На свидание я тогда не пошла. И хорошо сделала. Больше мы не встречались Хотя иногда мне казалось, будто я встречаю его взгляд то в фойе театра, то на институтском вечере, то на улице в толпе. Но, может быть, это только казалось.

А вот-теперь он здесь.

— Очень рад встрече с вами, — сказал он просто и, по-моему, даже с сожалением.

— А как вы оказались здесь? — спросила я, оправившись от смущения.

— Иду штурмовать одну вершинку. Давно не бродяжил. Взял небольшой отпуск — и сюда.

— Какую вершинку?

— Да вот, — кивнул он головой в окно. — Говорят, что ее зовут Шаманихой, хотя на карте этого имени нет. На нее, кажется, никто еще не подымался.

— Один? — удивилась я.

— Один.

Мы помолчали. Я стала надевать рукавички.

— А вы? — спросил наконец он, словно для того, чтобы остановить меня.

— А мы домой, — и чуть не улыбнулась, увидев, как вытянулось его лицо.

— Вы уже были там… на Шаманихе? — спросил он обеспокоенно.

Мне хотелось смеяться: ну что его так беспокоит это?

— Нет, но будем, — соврала я.

— Ах, вот как! — криво улыбнулся он. — Значит, соперники? Ну, я вас, пожалуй, опережу. Я не люблю быть вторым. Кстати… я не забыл: завтра ваш день рождения. И я посвящу это восхождение вам, как первооткрыватель могу назвать вершину вашим именем и оставить об этом записку в банке. Гора Фаины! Фаина гора! Это неплохо звучит.

Я вспыхнула:

— Идти на гору вы можете когда хотите, только, пожалуйста, не впутывайте сюда меня!

— Ну вот, вы уж и рассердились. А зачем? Разве я хочу вам дурного?

Мне показалось, что я и вправду зря погорячилась. Имени моего ни вершине, ни мне не надо, но грубить, конечно, тоже незачем. И уже мягче я сказала:

— Пожалуйста, не делайте этого. Мне будет неприятно. К тому же вы не успеете отдохнуть перед трудным восхождением — позади у вас была такая дорога. И еще — надо подготовиться: разведать подходы, порасспросить людей. Нельзя же так поспешно, недаром на эту вершину никто не ходит.

— Ну, это все выполнимо. А коль не хотите, чтоб гора звалась вашим именем, я назову ее иначе — гора Рождения. Это тоже здорово звучит.

Я пожала плечами. Он между тем о чем-то думал. И, когда я взялась за скобку двери, встал мне навстречу.

— Однако позвольте мне все же подарить вам что-нибудь ко дню рождения. Вот хотя бы это… — И он достал из рюкзака компас. Точь-в-точь такой, как у нашего Петра, наручный. Красивый, удобный, со светящимися стрелками — его гордость.

— Нет, что вы, не нужно, — испугалась я. — Да и как же вы сами обойдетесь?

— У меня есть другой. Вот… — и он показал руку. — А это заветный. Он прошел со мной много тысяч километров в разных краях. И стал уже моим талисманом. На нем — даты самых важных и результативных моих походов. Возьмите, пожалуйста.

— Нет, нет! Ни в коем случае. Прощайте! — И я побежала к двери.

Он догнал меня и сунул компас в мой карман.

— Возьмите, прошу вас! Если не хотите, выбросите сами.

Я убежала.

12 февраля. 13 ч. 10 м.

Время, время! Стрелки — как примерзли… Ребята поели и легли в углу. Василек включил свой карманный приемник, и все слушают детскую передачу. Я есть не могу. Сашин «беф» стынет в котелке.

Как было дальше?

Вернувшись, я тай и не смогла выбрать момент, чтобы рассказать о встрече Тиме или ребятам. Компас жег мне карман. Но и выбросить его я почему-то не могла.

Пообедав и отдохнув, мы вышли в путь и через несколько часов были в лесной избушке — там, где я сейчас пишу.

Дорога выдалась нелегкой. Вьюжило, снежные вихорьки, неожиданно бросаясь в лицо, ломали ритм хода, стесняли дыхание. Порядочно сил отнял и подъем — хотя и пологий, но затяжной, на водораздел двух речушек, вытекавших из отрогов Шаманихи. Так что едва успели запасти дров, приготовить чай и разогреть тушенку, как все начали клевать носами. Тимофей развернул было, карту и приготовился рассказать что-то интересное:

— А у меня сюрприз… — Но, оглядев усталые физиономии ребят, только улыбнулся.

«Военный совет» решили перенести на утро.

— Тем более, что завтра у нас будут новорожденные, — заявил больше всех любивший поспать Василек.

Этакая высокая, костистая орясина, а спит, как сурок!

Несмотря на усталость, я долго не могла уснуть и ворочалась в своем спальном мешке.

Да, завтра я «новорожденная». Как я любила всегда этот день! Задолго начинала ждать его, хотя в общем-то ничем особенным он не отличался: мама стряпала мой любимый пирог с картошкой, отец, перед тем как сесть обедать, доставал из кармана скромный подарок, потом выпивал стопку водки и, крякнув, трепал меня по щеке:

— Расти большая, доча! По возможности умная.

Это повторялось каждый год, но каждый раз я счастливо улыбалась — и маленькая, и большая — и говорила отцу: «Спасибо, папа».

Дедушка свой подарок обязательно ставил у кровати, так, чтобы, открыв утром глаза, непременно увидела его первым. Обычно это была какая-нибудь самоделка: маленький, искусно сплетенный лапоток, забавный человечек из шишек и проволоки, корзиночка-плетенка из ивняка… А сам сидит в другой комнате и смотрит в открытую дверь — какое впечатление произведет подарок… Милый, усатый мой дед!

Нынче я первый год встречаю день рождения не дома. Обычно, отпросившись в институте, обязательно удирала на день в Тагил, на родную Тальянку — неблагоустроенную, деревянную, но такую милую сердцу старенькую рабочую окраину.

А нынче вот здесь, в лесу. Что ж, уже не маленькая… Двадцать три года — это много или мало? Очень мало, если вспомнить, что я еще ничего примечательного не успела сделать. Очень много, если вспомнить, что только учишься целых пятнадцать лет.

По случаю торжества завтра решено полдня посвятить отдыху: мы все равно идем с опережением графика. Ребята шушукались сегодня; чую, что готовят «суприз». Саша, наверное, прочтет стихи. Он рад всякому поводу, чтобы сочинить эпиграмму, шуточную поэму, а то и целое либретто оперы или киносценарий, героями которых сделает всех ребят из группы. Каждому достается по серьгам. Не всегда остроумно, но всегда трогательно.

А Тимофей? Впрочем, у него столько забот… Да и не любит он сентиментов. А все-таки больше всего мне хотелось бы получить что-нибудь именно от него.

…Пятый год, как мы знакомы. Вначале он показался мне строгим и скучным. Когда я вставала на учет (он был комсоргом), то, записывая мое имя, он переспросил:

— Фаина? Из Тагила, значит?

— Откуда вы знаете? — удивилась я.

— В Тагиле каждая десятая женщина — Фаина. Старинное кержацкое имя… Красивое имя, между прочим.

— А я не кержачка, — обиделась я. — А Тимофеи — все комсорги и все из Свердловска? Неинтересное имя, между прочим.

— Нет, не все, — засмеялся он. Но, полистав комсомольский билет, строго добавил: — А взносы за два месяца не уплачены. Нехорошо.

Я стояла сбоку, и он не видел, как я показала ему язык.

Потом мне попало от него на собрании из-за хвоста по математике. Но из-за хвоста мы и подружились: именно он, отдавая мне все свое свободное время, не только помог сдать зачет, но и заставил полюбить математику.