Браззавиль-Бич

— Нет, я займусь этим прямо сейчас. — В голосе Хаузера прозвучала угроза.

Когда я вышла из лаборатории, мне стало чуть легче. Снаружи было жарко, горячие лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь бледную пелену тонких облаков. Птицы молчали. Звуки доносились только с искусственной зоны кормления, и, судя по громкому пыхтению, уханью, лаю и визгу, дармовые бананы Маллабара могло пожирать как минимум дюжины две шимпанзе. А если их столько собралось, то там же должны быть и все остальные: Маллабар, Джинга, Тоширо, Роберта Вайль и полдюжины ассистентов, которые истово наблюдают и лихорадочно строчат реляции. Ян Вайль наверняка в поле: он, как и я, без особого доверия относится к любимой игрушке Маллабара.

Я шла к своей палатке, раздумывая, удачно ли я изобразила Хаузеру дело с найденным трупиком. Следует научиться искусству уходить от ответов. Неловкая увертка равносильна признанию, думала я. Я бы упрекала себя и дальше, но отвлеклась, увидев, что меня дожидаются Джоао с Алдой. Лены нигде не видно, доложили они. Посылать их куда-либо в это время суток было уже бессмысленно, поэтому я отпустила их домой. А сама вытащила стул в тень парусинового навеса, натянутого над входом в палатку, и села писать письмо матери, но голова у меня была занята другим, я не могла сосредоточиться и оставила эти попытки на третьей или четвертой строчке.

Вечером в буфете я дождалась, когда Роберта уйдет, и подошла к Яну Вайлю. Его удивление, а потом радость и хитроватое торжество во взгляде были бы трогательны при других обстоятельствах, но он был явно доволен тем, что я заговорила первая, и это меня злило. Нас связывали дружеские отношения и профессиональная солидарность, меня с ним — во всяком случае. Я проводила некое безобидное расследование, зачем же примешивать сюда что-то личное, предполагать посторонние мотивы. Он поставил поднос и с подчеркнутым вниманием повернулся ко мне.

— Итак, — сказал он, посылая мне своими белесыми глазами из-под белесых ресниц множество телепатических признаний, пылких, но бесполезных: Ян Вайль меня не привлекал.

Я спросила, не рожала ли в последние дни какая-нибудь из его северных шимпи.

— Нет, две беременны, но на ранних стадиях. А что?

— Сегодня я нашла мертвого детеныша. Ищу мать.

— Отчего он умер?

— Наверно, несчастный случай. Не знаю.

Он потер подбородок. Свет от фонаря «молния» упал на его предплечье, поросшее густой, курчавой, жесткой золотистой шерстью. Волосяной покров чуть ли не в полдюйма толщиной.

— Была еще пара кочевниц почти что на сносях. Хотите их проверить? Если Юджин не будет завтра заниматься кормлением, можем поискать. Думаю, найти несложно.

— Прекрасно, — сказала я, стараясь не замечать его по-мальчишески довольной ухмылки. Мы договорились встретиться в семь утра. Он подъедет на «лендровере» и меня заберет.

По дороге к своей палатке я обратила внимание, что у Хаузера в лаборатории все еще горит свет. Я сообразила, что вечером его не было в столовой, и источник беспокойства у меня в душе снова начал цедить свои холодные капли. Привычки работать по ночам за Хаузером не числилось.

Получасом позже, когда я записывала дневные данные в журнал полевых исследований, голос Маллабара снаружи спросил, нельзя ли сказать мне несколько слов. Я впустила Маллабара и предложила ему виски, но он отказался. Обведя глазами палатку, он снова пристально посмотрел на меня, словно мои вещи могли дать ему ключ к тайнам моего «я».

Я предложила ему сесть, но он, стоя, перешел прямо к делу.

— Вы сегодня нашли труп детеныша. Почему вы мне о нем не сообщили?

— А с какой стати?

Он терпеливо улыбнулся, как мудрый директор школы, имеющий дело с трудным подростком. Разговаривая с Маллабаром, я всегда старалась держаться как можно самоувереннее. Он умело очаровывал всех подряд, и я стремилась показать, что его обаяние на меня не действует.

— Смерти следует регистрировать. Вы это знаете.

— И этим как раз и занимаюсь, — тут я указала на журнал. — Просто у меня еще нет всех данных. Хаузер…

— Именно потому я и пришел. Хочу опередить события. — Он сделал паузу. — Хоуп, теперь у нас есть данные. Этот детеныш — не шимпанзе.

— Ах, вот оно что!

— Поверьте, Хоуп, сделать такую ошибку ужасающе легко. Со мной самим это случалось множество раз. Частично съеденный или разложившийся труп новорожденного. Моя дорогая, тут сложно, очень сложно определить.

— Но Хаузер…

— Антон только подтвердил мне, что это был детеныш бабуина.

— Вот как.

— Хоуп, я вас не виню, мне нужно, чтобы вы это поняли. Вы делали свою работу. Но я бы желал, чтобы вы пришли со своей гипотезой прямо ко мне. — Теперь он сел. Я мысленно спросила себя, что же он знает о моей гипотезе.

— Нужно сказать, я думала…

— Мне не хотелось, — снова перебил меня Маллабар, указывая на мои записи, — мне не хотелось, чтобы вы тратили усилия на тупиковые варианты.

— Спасибо.

Он встал.

— Мы здесь не дураки, Хоуп. Прошу вас, не нужно нас недооценивать. Мы-то, безусловно, отдаем вам должное.

— Могу только сказать, что детеныш был очень похож на шимпи.

— Вот-вот, — сказал он, завершая дискуссию; он услышал то, что хотел, и теперь ему заметно полегчало. Потом он сделал нечто из ряда вон выходящее: наклонился ко мне и поцеловал в щеку. Я ощутила колючее прикосновение его аккуратно подстриженной бородки.

— Спокойной ночи, моя дорогая. Слава Богу, что вы оказались не правы. — Снова улыбка. — То, что мы делаем здесь, — последовала пауза, — то, что мы делаем здесь, чрезвычайно важно. Ни у кого не должно возникать сомнений в единстве нашего подхода и чистоте методов. Вы сами должны понимать, какую потенциальную опасность представляет беспорядочное, нет, я оговорился, не беспорядочное, а слишком поспешное теоретизирование. Так ведь? — Он со значением посмотрел на меня, снова пожелал спокойной ночи и вышел.

После его ухода я села и выкурила сигарету. Мне нужно было успокоиться. Потом снова занялась журналом полевых исследований; я в точности зафиксировала все события за день, и приход Маллабара на мои записи не повлиял.

Покончив с этим, я вышла из палатки и по Главной улице направилась к лаборатории. В окнах у Хаузера все еще горел свет. Я постучала, и меня впустили.

— Как раз вовремя, — сказал Хаузер. — Можете их забрать. — Он протянул мне мои баночки для образцов, уже тщательно вымытые.

— И какие результаты?

— Никаких следов мяса. Все как обычно. Плоды, листья.

Я кивнула, приняла к сведению.

— Юджин только что заходил ко мне.

— Я знаю, — невозмутимо подтвердил Хаузер. — Я тоже сначала подумал, что вы обнаружили мертвого шимпи, и вскользь ему об этом упомянул… И мы вдвоем решили изучить вашу находку повнимательнее. — Он слегка улыбнулся, вздернул подбородок. — Детеныш бабуина. Совершенно бесспорно.

— Странно, как это мы оба с первого взгляда приняли его за шимпанзе.

— Сделать такую ошибку ужасающе легко.

— Да, конечно. — Ладно же, подумала я, будем играть по вашим правилам. Я испытующе посмотрела ему прямо в глаза. К чести его надо сказать, он не дрогнул.

— Могу я забрать тело?

— К сожалению, нет.

— Почему?

— Я кремировал его два часа назад.

БОЛЬШОЙ АЛЬБАТРОС И НОЧНАЯ ЦАПЛЯ

Браззавиль-Бич. Я сижу у моря и смотрю, как в лучах низкого утреннего солнца две чайки хорохорятся и хлопают крыльями, сражаясь за какую-то пищу: то ли кожурку ямса, то ли рыбью голову, отсюда не видно. Они резко вскрикивают и враскорячку ступают, удары их костяных клювов напоминают стук пластмассовых чашек друг о друга.

На Галапагосских островах волнистые альбатросы находят себе пару на всю жизнь. Я видела фильмы, где они ласкают друг друга и нежничают, как ошалевшая от любви парочка на прогулке. Это не церемония взаимного ухаживания и не стремление покрасоваться при случае: они будут вместе, пока смерть не встанет между ними.

Одна из моих чаек наконец-то поступает разумно: хватает спорный кусок и улетает. Другая не пытается ее преследовать и растерянно тычет клювом в песок.

На Галапагосских остробах живет и другая птица — ночная цапля. Ночная цапля производит на свет одновременно трех птенцов, а потом ждет, кто из них окажется самым сильным. Примерно через неделю такой птенец начинает драться с остальными, пытается выкинуть их из гнезда. В конце концов он добивается своего, более слабые птенцы падают на землю и умирают.

Цапля-мать сидит возле гнезда и наблюдает за ходом борьбы, за тем, как один ее птенец избавляется от двух других. Она смотрит на борьбу своих отпрысков и не становится между ними.

Джон Клиавотер был математиком. Эти слова звучат вполне безобидно, но, что касается Хоуп, для нее в них заключалась и его притягательная сила, и источник всех его безмерных проблем. Она знала, что он не был особенно хорош собой, но, надо сказать, ее никогда не тянуло к красивым мужчинам. В мужской красоте есть что-то легковесное и поверхностное, думала она. Эта красота была слишком заурядным явлением, поэтому серьезной ценности не представляла. Куда бы Хоуп ни отправилась, везде ей попадались мужчины с различными типами внешности, какую принято считать привлекательной: они обслуживали ее в магазинах, ели в ресторанах, возводили строительные леса, носили деловые костюмы в офисах, униформу в аэропортах… Она считала, что мужчин с хорошей внешностью куда больше, чем женщина. Красивую женщину найти несравнимо труднее.

Клиавотер был среднего роста, но казался слегка приземистым. Когда они встретились, в нем было несколько фунтов лишнего веса, и это только усиливало производимое им впечатление прочности и непроницаемости. Его жесткие, черные, зачесанные назад волосы спереди уже начинали редеть. Одевался он исключительно консервативно и просто: коричневый спортивного покроя пиджак и темно-серые фланелевые брюки, полушерстяные рубашки и однотонные вязаные галстуки, но на нем это выглядело абсолютно уместным, думала она. В том, как он носил одежду, была элегантная небрежность и безотчетное достоинство, и его добротные, сильно поношенные, хорошо сидящие вещи игнорировали лощеность и моду с грубоватым, мужественным щегольством, которое казалось ей куда более привлекательным, чем самые современные изыски хорошего вкуса.

У него был длинный прямой нос и блестящие бледно-голубые глаза. Никто из ее знакомых не докуривал сигарету до фильтра быстрее, чем он. Его откинутые назад волосы, неутомимость и состояние постоянной спешки возбуждали и раскрепощали ее. В его присутствии ее собственные возможности казались ей почти безграничными. Он был равнодушен к преходящим причудам этого мира, к его бахвальству и блеску. Вкусы у него, как у большинства людей, были одновременно банальные и непредсказуемые, но, казалось, они сложились самостоятельно, по своим внутренним законам, без влияний извне. Она считала его самодостаточность и наивную самоуверенность завидными качествами.

Но имелась и обратная сторона медали. Именно в силу самодостаточности он мало задумывался над тем, что она любит, а что — нет. Когда они делали что-то, чего хотелось ей, она всегда чувствовала, что с его стороны это просто акт вежливости, как бы настойчиво он ни утверждал обратное. И его полная погруженность в работу, в занятие вещами запредельно, головокружительно абстрактными, исключала, насколько она могла судить, из его мира всех, кроме горстки людей из каких-то дальних университетов и исследовательских центров.

Она наконец-то встретила его в июне, на факультетской вечеринке в честь окончания семестра. Она только что забрала из машинописного бюро рукопись своей диссертации и теперь из-за странной радости, которую вызвал у нее вид этой стопки бумаги, выпила слишком много. Оказавшись, наконец, лицом к лицу с Клиавотером, она стала пристально и недвусмысленно его разглядывать. Борода у него была густая и неухоженная, вид — усталый. Он пил красное вино из наполненной до краев полупинтовой стеклянной кружки.

— Ну и кто же вы по профессии? — спросил он ее без всякого энтузиазма в голосе.

— Я думала, вы скажете что-нибудь более интересное.

— О'кей. Вы пролили вино себе на блузку.

— Это не пятно. Это брошь.

Он слегка наклонился, чтобы разглядеть гагатовую камею, приколотую у нее слева, над самой грудью.

— Да, конечно, — проговорил он. — Мне следовало прихватить очки.

— Вы что, американец?

— Нет, нет. Простите, взять с собой очки. Так правильно? Я провел четыре года в Калтехе. Речь от этого лучше не становится.

Она окинула его взглядом. Он был одет как учитель начальной школы в тридцатые годы.

— Видно, что вы жили в Калифорнии. Пастельная гамма.

Вид у него стал оторопевший, он внезапно растерялся, будто сказанное прозвучало для него как незнакомый сленг. Он не мог поверить, что речь идет об его одежде, сообразила она.

— А… Вы имеете в виду то, что на мне, так ведь?

— Последним писком haute couture это не назовешь.

— Сожалею, но одежда меня не интересует. В результате дальнейших расспросов она выяснила, что он покупает носильные вещи раз в пять лет, причем, как правило, всего по дюжине — ботинок, пиджаков, брюк. Он перекрутил пиджачный рукав, чтобы продемонстрировать ей дырку на локте.

— Видите? Ему почти десять лет. В Калифорнии не особенно нужны пиджаки.

— Так что же вы носили в своей Калифорнии?

— Боже правый! — Он рассмеялся. Потом ответил почти вежливо. — Хм… Не знаю. Пиджаков я не носил.

— А на пляж ходили? На солнышко?

— Я же был на работе. Не в отпуске. И с какой стати мне идти на пляж?

— А развлечения?

— Послушайте! Мне тридцать пять лет. Времени в моем распоряжении осталось мало, и оно быстро уходит.

В ответ она залилась безудержным хохотом, так как из-за количества выпитого плохо владела собой. Тогда он стал смеяться над тем, как она смеется над ним. Прошло немного времени, и она поняла, что слова эти были сказаны абсолютно серьезно.

К концу вечеринки он попросил ее о следующей встрече. Он признался, что порой ему случается и развлекаться, и пить, в основном, «когда он готовится сменить область исследований», именно так он и сказал. Ей повезло, добавил он без тени снисхождения в голосе, что она застала его как раз в такой период.

Они переспали примерно через неделю после знакомства, у нее на квартире, в Южном Кенсингтоне. Он в это время жил в гостинице «Оксфорд энд Кембридж Клаб» и вяло занимался поисками чего-нибудь поблизости от Импириал-Колледж, чтобы можно было ходить туда на работу пешком. На следующий день он пришел к ней вечером и остался ночевать, и через день тоже. Это продолжалось недели две, потом она предложила ему поселиться у нее, пока он что-нибудь для себя не подыщет. Это представлялось разумным. Он все еще жил у нее, когда в сентябре, через три месяца и пять дней после первой встречи, он попросил ее выйти за него замуж.

Со дня их свадьбы прошло восемь недель, и Хоуп заметила первые перемены. Лето было позади, стояла глубокая осень. В холодный морозный вечер она пришла домой и откупорила бутылку красного.

— Джонни, пить будешь? — окликнула она мужа. Он вышел в кухню.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Я завязал.

— Завязал — с чем?

— Со спиртным.

— С каких пор?

— С этих.

Он распахнул холодильник. Хоуп показалось, что там стоит не меньше полудюжины бутылок с молоком. Он налил себе стакан. Посмотрел на нее и ухмыльнулся. По-видимому, настроение у него было необычайно приподнятое.

— Мне нужно набраться сил.

— Что-то случилось?

— Я наконец на это вышел, — сказал он. — Знаю, чем буду заниматься дальше. — Он покрутил рукой в воздухе. — Это поразительная вещь… С таким потенциалом. Потрясающе.