Понадобился еще один ключ, чтобы пройти через последние решетчатые ворота. И вот мы уже под темным сводом подвала, куда свет проникал из нескольких отдушин, расположенных высоко-высоко в стене.

В полумраке я мельком разглядела две двери, однако Дракан выбрал каменную лестницу, что вела к третьему дверному проему.

После полумрака подвальных переходов и Драконьего двора в горнице, куда мы вошли, было ослепительно светло. Вечерние солнечные лучи, струившиеся через большое сводчатое окно, превращали стоявшего перед ним человека в темный силуэт, в тень. Но эта тень была мне знакома…

– Матушка!..

Она обернулась. Свет был настолько резким, что я едва могла различить выражение ее лица. Но в резкости ее голоса ошибиться было невозможно.

– Дина! Что здесь делаешь ты?

Кровавые происшествия

Я ничего не понимала. Я одолела долгий путь от Березок до Дунарка. Долгие часы скакала верхом на самом огромном коне, на котором мне когда-либо доводилось сидеть. Прошла через Драконий двор, мимо полдюжины чудовищ, что могли проглотить ребенка со всеми потрохами. Я устала, у меня болел бок, мне было страшно.

И все из-за того, что Дракан сказал, будто мама нуждается в моей помощи. А тут она спрашивает: «Что здесь делаешь ты?» Будто она застигла меня прямехонько на месте преступления – дома на вишневом дереве.

– Ты сказала… он говорил… он сказал, что ты сказала…

У меня заплетался язык. Я чуть не плакала. Но матушка уже не смотрела на меня. Она не спускала глаз с Дракана, словно желая прожечь в нем дыру.

– Что все это значит? – Ее голос был так холоден, почти искрился инеем.

– Я подумал, мы снова немного потолкуем об ужасающем преступлении мессира Никодемуса.

– Я ведь сказала: это не он!

– Можно ли быть абсолютно уверенным в этом? Не перемолвитесь ли вы с ним еще разок?

– Что пользы в этом? Я провела у него многие часы. Я видела каждый тайный закоулок его души. У него есть свои недостатки. Недостатки человеческие! Но этого… чудовищного преступления он не совершал. Клянусь честью Пробуждающей Совесть! Найдите мне другого подозреваемого, и я сделаю все, что в моих силах. Но если вы не можете предъявить мне другого преступника, отпустите меня домой. Дети уже давно меня заждались.

– Мессир Никодемус был застигнут с ножом в руке, кровь жертв была на его руках и одежде. Возможно, он совершил это в хмельном угаре, так что сам не ведал, что творил. Но наверняка это сделал он. Даже если сам этого не помнит.

– Это сделал не он\ Следы преступления остались бы в его душе. Но их там нет!

– Пожалуй, они еще могут проявиться? – Матушка стояла совершенно неподвижно, прямая и опасная, словно направленное в твою сторону копье.

– Что вы имеете в виду, мессир Дракан? – Ее голос прозвучал звонко и резко, будто разбитое стекло.

Услышь Страшила, как она задает вопрос, он, заскулив, заполз бы под кровать.

– Госпожа Тонерре! Все улики против него. Даже если он говорит, что ничего не помнит. Но думаю, Пробуждающая Совесть в силах заставить его вспомнить свою вину.

– Нет, если он не виноват!

– Старик! Четырехлетний мальчик! Женщина и ее не рожденное дитя! Четыре человеческие жизни! Разве так уж странно, что он вообще не желает вспоминать об этом?

– Нельзя заставить вспомнить то, чего ты не совершал. – Матушка была по-прежнему неподвижна, но голос ее звучал уже не так звонко и не напоминал звук разбитого стекла.

– Я был там, когда его схватили. Рассказать, что творилось в опочивальне княгини? Рассказать, сколько раз он нанес ей удары ножом и как? Она не была больше писаной красавицей! Ни следа прежней красы!..

– Замолчи же! – гневно и испуганно воскликнула матушка. – Ребенок… – Она махнула рукой в мою сторону.

– Вы, мадам, правы. Такая история не для детей. Но она была женой моего кузена, моего двоюродного брата. И ее ребенку не удалось избежать «рассказа» об этом. Погибнуть в четыре года! Мне будет очень, очень трудно забыть эту историю… И я хотел бы… – его голос охрип от волнения, – я хотел бы, чтобы монстр вспомнил, какое злодеяние он свершил. Неужели я требую слишком многого?

– Я ведь толкую…

– Да! Я слышал!.. Но если вы, Пробуждающая Совесть, в самом деле столь уверены в своих словах, то вашей дочери, пожалуй, не повредит, ежели она проведет ночь в тюремной камере у этого монстра. Извините! В камере невиновного.

Он с трудом, можно сказать едва, выдавил последнее слово.

Матушка непроизвольно шагнула ко мне, оказавшись между Драканом и мной…

– Так поэтому…

– Да, поэтому я и привез ее сюда. Так легко судить незнакомых, не правда ли? Виновен или невиновен, собственно говоря, вас лично это не касается. Тогда ночью выпустите его из темницы, ведь вы так в нем уверены! Но дозвольте сначала своей дочери побыть с ним наедине одну-единственную ночь.

– Так вы хотите использовать ребенка…

– Она старше сына моего двоюродного брата, останься ребенок в живых!

Повернувшись, он отворил дверь.

– Подумайте об этом, даю вам час, – бросил он через плечо. – Я приду за ответом.

– Подожди! – Схватив его за руку, она заставила Дракана повернуться вновь, так что они оказались лицом к лицу. – И тебе не совестно… – начала было она.

У нее был тот самый взгляд и голос был тот же самый, что прежде заставлял разбойников и убийц корчиться от сознания своей вины и молить о заслуженной каре.

Однако же Дракан встретил ее взгляд открыто, не избегая его.

– Нет, – уверенно ответил он. – Мне не совестно, ни капельки.

Чет и нечет

Дверь хлопнула снова, и мы услыхали шаги Дракана, спускавшегося вниз по лестнице. Куда он направился? Неужто снова пройдет мимо драконов?

– Матушка, а драконы настоящие?

– Драконы?

– Да, там, на Драконьем дворе!

– Вот как… Не знаю, на самом деле я их не видела. Было темно, меня окружала огромная толпа с факелами в руках. Но пахло скверно, и этим людям было беспокойно. Вы пришли этой дорогой? Только вдвоем?

Я кивнула. Ясное дело, вовсе не потому, что не слыхала рассказа Дракана об убитых и о том, кто это сделал. Но драконов-то я видела. Их запах словно поселился в моих ноздрях. Я больше страшилась их, во всяком случае теперь, чем того человека – как же его имя? – а, Никодемус… тот, кого Дракан назвал «монстром».

– Иди сюда. Твоя коса расплелась.

Моя коса вечно расплетается. Так бывает, если волосы у тебя жесткие, как конский хвост. Но прикосновение пальцев матушки было ласковее, чем обычно, она до конца распустила мою длинную толстую косу, а потом стала ее заплетать заново.

– Ты испугалась их? – спросила она.

– Они были просто жуткие. От головы до хвоста покрыты чешуей, словно змеи. И мигом растерзали теленка в клочья.

Матушка обвязала косу кожаным ремешком – так крепко, как только сумела. Я знала, что коса все равно расплетется, может, еще до того, как вернется Дракан. А матушка, стоя за моей спиной, немножко помедлила, прижавшись щекой к моим волосам.

– Ты не бойся, – сказала она. – Дракан в гневе оттого, что я не желаю произнести те слова, которые он жаждет услышать. Но он не сделает тебе ничего дурного. Не посмеет.

– Матушка… он смотрел тебе прямо в глаза. Она вздохнула и обвила меня руками:

– Да. Я, по правде говоря, не знаю, что это значит. Но, во всяком случае, ему не совестно. А мессир Никодемус, тот, кого они считают убийцей… он-то стыдится многого, но вовсе не этого. И он так молод, Дина! Ему лет семнадцать, он чуть постарше Давина! Ни Дракан, ни законники не верят мне, но я убеждена: мессир Никодемус невиновен!

– А кого убили?

– Князя, владетеля этого замка, – старого князя Эбнецера. И его невестку Аделу, вдову его старшего сына, которого полгода назад прикончили разбойники, устроив на него засаду. И еще внука князя – Биана.

– Но зачем кому-то убивать их?

– Мессир Никодемус – младший сын князя Эбнецера. Говорят, мессир хотел жениться на Аделе, ну когда его брат погиб, а князь Эбнецер запретил ему… Говорят, тогда Никодемус напился пьяным и в хмельном угаре убил князя – убил родного отца! А потом и Аделу, так как она не желала выходить за него замуж или не захотела спрятать его у себя… А ее сынка – маленького Биана… может, только потому, что он видел все это. Или потому, что убийца уже не мог остановиться… Возникает довольно страшная картина. Они нашли его в мертвецком похмелье, в бесчувствии, окровавленного, да еще с ножом в руке… Он ничего не помнил и не смог дать каких-либо объяснений. Законник уверен в своей правоте! А я точно так же уверена в своей. Он их не убивал.

Матушка повернула меня к себе, чтобы видеть мое лицо, почти так же, как недавно проделала это с Драканом. Она была бледна, под глазами у нее залегли синеватые тени. Возможно, она вовсе не спала с тех пор, как уехала от нас в дождь и непогоду.

– То, к чему хочет принудить меня Дракан, – ужасно! Заставить человека поверить, что он свершил столь бесчеловечный поступок, если он не… Это было бы злодеянием не менее кошмарным, чем эти страшные убийства. Тебе понятно?

Я кивнула в ответ:

– Но ты смогла бы? Смогла бы заставить его поверить в это?

Лицо ее стало вдруг строгим и холодным.

– Почему ты спрашиваешь?

– Если уж мне суждено быть твоей ученицей, то придется, пожалуй, и выяснить, на что, собственно говоря, способна Пробуждающая Совесть.

– Может, мне и удалось бы это… А может, и не удалось бы… Но я ни за что бы в жизни даже и не попыталась бы. Понимаешь? Я не желаю делать ничего такого, чего потом сама жутко стыдилась бы. Вот поэтому… – Она положила руки мне на плечи. – Дина, ежели его угроза и вправду серьезна, тебе следует набраться мужества и положиться на меня. Никодемус всего лишь большой мальчишка, что стыдится обыденных вещей, – он вовсе не тот монстр, каким они желают его видеть!

Дракан вернулся, когда солнце почти зашло и небо, усеянное рядами облаков за сводчатым окном, стало золотисто-алым. Сначала он немного постоял в дверях, разглядывая мою мать и меня. Мы сидели в оконной нише и играли в «чет и нечет» с несколькими мелкими монетками, что были у нее в плетеном веревочном кошельке.

– Чет! – загадала матушка, словно не замечая, что Дракан уже здесь.

– Нечет! – ответила я, показывая три монетки, зажатые в кулаке.

Похоже, наша игра разгневала его. Отойдя слегка от двери, он резко захлопнул ее.

– Ну? – сказал он.

– Что «ну»? – спросила матушка, и вопрос ее отнюдь не умиротворил его.

– Я жду ответа! Где проведет ночь Дина, дочь Пробуждающей Совесть?

– Надеюсь, дома, в своей кровати. Мессир Дракан, эта комедия, пожалуй, чрезмерно затянулась. Я понимаю весь гнев и ужас, вызванные этим преступлением. Но я исполнила свой долг Пробуждающей Совесть и теперь очень хочу отправиться домой.

– Нет, я не ломаю комедию. Я верю, что нам удастся осудить его и без участия Пробуждающей Совесть. Однако же хочу, чтоб он знал: он виновен! Дина, подойди ко мне!

Я неуверенно посмотрела на матушку, но в сумерках было трудно прочитать выражение ее лица.

– Оставь девочку в покое! Она ведь ничего дурного не сделала.

– Малыш Биан тем более, – тихим голосом произнес Дракан, положив ладонь на мою руку. – Так что мы пошли. Идем!

Я сопротивлялась. Одно дело – быть мужественной при дневном свете, но теперь, когда надвигалась ночная тьма, я хотела остаться с матерью. Однако у Дракана были другие планы. Одним рывком, таким жестким, что воздух засвистел у меня меж зубами, он поднял меня на ноги.

– Ну? – в своей вопрошающей манере снова произнес Дракан. – С этим можно покончить в любой момент. Одно ваше слово, госпожа Тонерре!

Матушка подняла голову.

– Иди с ним, Дина! – спокойно произнесла она. – Помни, что я говорила. Никодемус тебе ничего дурного не сделает!

Мой страх не проходил. Но вид у матушки был такой гордый и спокойный… И мне захотелось, чтоб она гордилась и мной тоже.

– Не надо так крепко держать меня, мессир, – сказала я как можно холоднее и учтивее. – Я прекрасно могу идти сама.

Матушка улыбнулась. А Дракан будто чем-то подавился. Но он выпустил мою руку, и я, овладев собой, спокойным, размеренным шагом двинулась к двери и вышла, не оглядываясь.

Монстр

Здесь пахло почти так же мерзко, как и у драконов. Он блевал уже много раз, а солома на полу камеры и прежде не была особо чистой.

– Если я буду ночевать здесь, надо бы убрать, – сказала я.

– Дракан говорил… – начал было один из стражей, но тут я поймала его взгляд. И тайно уверовала, что как раз теперь уместно использовать наш дар и матушка не упрекнула бы меня.

– Так не поступают с другим человеком, если в тебе есть хоть капля стыда! – воскликнула я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал точь-в-точь как у матери, когда в ней говорит Пробуждающая Совесть; и, сдается, мне это удалось, по крайней мере отчасти. Страж наклонил голову, не желая больше глядеть на меня.

– Мы вполне можем вымести отсюда солому, – сказал он. – И принести немного воды. Но я не могу вот так – вынь да положь – раздобыть для тебя свежей соломы.

– Воды, ладно! Теплой воды два полных ведра, не меньше. И мыло!

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Кармон, принеси сюда метлу! – приказал он одному из стражей. – А вы двое несите воду!

Я все-таки подошла вплотную к решетке камеры и заглянула туда. Мессир Никодемус лежал на кирпичном выступе, который служил нарами.

Он не поднял глаз, даже когда двери отворились и вошел Кармон с метлой. Четверо рослых молодчиков стояли с поднятыми копьями наготове и караулили, покуда Кармон выметал грязную солому из камеры. Но мессир Никодемус даже пальцем не шевельнул.

– А с остальным тебе придется управиться самой, – горько сказал Кармон. – Я задыхаюсь лишь при одном виде этого монстра. Пожалуйте сюда, мадемуазель!