Помоги проекту - поделись книгой:
Но, Боже мой, такие прожженные византийцы, а совершили столь грубую ошибку! Они просчитались, когда поверили, что Хрущев останется марионеткой нового триумвирата. Впрочем, психологически трудно было не ошибиться. Ведь это был тот самый Хрущев, который, обливаясь потом и тяжело дыша, плясал гопака на даче «вождя» в Волынском, а все дружно хлопали.
Надежда, что Хрущев столь же послушно будет плясать под свистульку «новых вождей», не оправдалась. Хрущев обманул всех, играя на том, что у партии отбирают власть. Он оказался хитрее всех, проницательнее всех и беспринципнее всех. Проворнее и ловчее.
В этой связи особо надо сказать об июньском пленуме ЦК 1957 года. На этом пленуме снова решалась судьба страны. В течение года после XX съезда Хрущев уже сделал заметные уступки сталинистам в Президиуме ЦК.
До нас, аспирантов Академии, мелкими кусочками доходила информация, что вот-вот Хрущева освободят от работы. Однако кто будет его снимать — сторонники десталинизации иди ее противники, — так и не прояснилось до последних дней пленума. Москва жила слухами. Все устали от политики. Совсем недавно хоронили Сталина, поплакали, хотя и не все. Потом расстреляли Берию. Одобрили. Сняли Маленкова. Отнеслись равнодушно. Потом XX съезд — настороженно. А теперь какая-то новая склока. Надоело.
Пленум, о котором я упомянул, интересен тем, что до него и на нем Хрущев показал себя мастером политической интриги.
…Собрался Президиум ЦК. Неприятности для Хрущева начались сразу же после того, как члены Президиума расселись по своим Местам. Стенограммы этого заседания не велось, о деталях случившегося рассказали его участники на созванном позже пленуме.
Еще до формального начала заседания было высказано требование, чтобы его вел Николай Булганин, а не Хрущев, как обычно. Замысел ясен — в центре мишени оказался Хрущев.
В чем же его обвиняли? Упреки были достаточно банальными, но во многом правильными. Перечислю некоторые из них: нарушение принципов коллективности, нарастание культа личности, грубость и нетерпимость к отдельным членам Президиума, подавление инициативы советских органов, крупные просчеты в сельском хозяйстве, опасные кульбиты во внешней политике. Было высказано сомнение в целесообразности поста первого секретаря ЦК КПСС. Предлагали вернуться к практике, когда практически все государственные вопросы решались на заседаниях Совнаркома, а ЦК занималось сугубо партийными делами.
Президиум заседал четыре дня. В итоге большинство членов Президиума — предсовмина Булганин, председатель Верховного Совета Ворошилов, первые заместители предсовмина Молотов и Каганович, заместители предсовмина Маленков, Первухин, Сабуров — семью голосами против четырех проголосовали за освобождение Хрущева от занимаемой должности.
Казалось, все решено. Но Хрущев нашел возможность обвести своих коллег вокруг пальца. По его указанию Иван Серов (КГБ) самолетами доставил в Москву нескольких наиболее влиятельных первых секретарей из провинции, членов ЦК, которые решительно высказались в пользу Хрущева. Антихрущевское ядро явно спасовало. В результате С обсуждения был снят вопрос о смещении Хрущева, а также принято решение о созыве пленума сразу же после заседаний Президиума.
Рассказывают, что в тот момент, когда Хрущев потерпел поражение, он начал оправдываться, признавать ошибки, обещал исправить их. Ясно, что хотел выиграть время. Но когда с мест приехали члены ЦК и Хрущев узнал, как они настроены, он обрел «второе дыхание», вернул себе прежнюю жесткость и боевитость.
Внеочередной пленум ЦК открылся 22 июня, в субботу, и закончился тоже в субботу, 29 июня. На первом заседании председательствовал Хрущев, на остальных — Суслов. Кстати, он же будет председательствовать и на пленуме в 1964 году, когда освободят Хрущева Вводный доклад, названный информационным, сделал тоже Суслов. Прения открыл маршал Жуков. Огласил документы по репрессиям, которые обличали Молотова, Кагановича, Маленкова в совершении преступлений. Они были названы в качестве основных виновников политических арестов и расстрелов. Однако Каганович, обратив внимание на принцип избирательности в упоминании лиц, обратился с прямым вопросом к Хрущеву:
— А вы разве не подписывали бумаги о расстрелах по Украине?
Тот ушел от ответа.
Что касается Жукова, то он, спасая Хрущева, уже на этом пленуме обрек себя на скорую расправу, поставил вопрос о необходимости тщательного изучения массовых репрессий и наказания всех виновных в этих преступлениях, настаивал на перевод их в разряд «уголовных». Он назвал этот вопрос главным в жизни партии. Однако к его призывам отнеслись сдержанно. Члены ЦК не хотели дальнейших разоблачений, ибо вопрос решали сами преступники.
Сценарий пленума был скроен по старым сталинским моделям. «Обвиняемые» имели право только оправдываться. Их выступления прерывались грубыми репликами. В этом отношении пленум явил собой «образец» дискуссии по-большевистски — с бранными выражениями сторонников Хрущева, унижающими человеческое достоинство оппонентов. Одна сторона боролась за свою жизнь, другая, расстилаясь перед Хрущевым, за свою власть. В конце пленума почти все «обвиняемые» сами клеймили допущенные свои ошибки и в унизительном тоне умоляли простить их.
Кто же одержал победу в борьбе за власть, вернее, за первое кресло в иерархии? Конечно, Хрущев. Он оказался гораздо проворнее остальных в своих политических действиях, точнее в оценках обстановки в номенклатурной среде. Он сделал ставку на политиков нового поколения, начавших карьеру уже в послевоенную пору. Новая генерация не хотела возвращаться к «сверхнапряженности» сталинского времени. Заметно было ее стремление к размеренной, хорошо обеспеченной жизни и безнаказанности. Самая сокровенная мечта — остаться у власти до конца жизни. Именно это поколение партийной элиты и определило содержание брежневского застоя.
Аппарат партии и карательные органы не играли решающей роли в этих событиях. Подчеркиваю, решающей. Партийные чиновники продолжали колебаться. Спецслужбы еще только восстанавливали свое влияние после расстрела Берии и его ближайшего окружения. Обществу все больше и больше открывались чудовищные факты массовых репрессий, фальсификации политических обвинений с помощью пыток и истязаний арестованных. Выявлялось подлинное место карательных органов в механизме власти, в том числе и в кадровом формировании ее высшего эшелона.
Итак, оставалась армия. Во главе ее стоял признанный полководец. Армия оказалась единственной действенной силой в борьбе за власть. Именно к ней обратился Хрущев за помощью при аресте Берии и его сообщников. Не будь Жукова, трудно сказать, как бы повернулось дело с Хрущевым. Но, повторяю, именно эта роль и погубила Жукова. Документы свидетельствуют, что уже в августе 1957 года началась подготовка к его смещению. Из стенограммы пленума было вычеркнуто более трех десятков реплик Жукова и многие положительные оценки маршала, прозвучавшие в речах участников пленума.
Из выступления Брежнева были изъяты фразы: «Тов. Жуков является твердым, волевым, принципиальным и честным человеком», «Мы с ним условились стоять на защите генеральной линии партии». Была вычеркнута реплика Жукова «о привлечении виновных к ответственности». На полях карандашная пометка: «Снято т. Брежневым».
В начале октября 1957 года на пленуме ЦК маршал был обвинен в попытках принизить роль политорганов в армии, в бонапартизме, снят со всех постов и выведен из состава Центрального Комитета.
Кстати, никто не заступился за Жукова. Как только его отхлестали по всем статьям, подхалимствующая братия, как это всегда водилось, начала поход против маршала. Освобожденный от всех постов, он был поставлен вне общества. На встречах с друзьями, товарищами по фронту Жуков открыто выражает возмущение расправой над ним и высказывает свое мнение о некоторых руководителях партии и правительства, не особенно стесняясь в выражениях. Он, конечно, понимал, что находится под колпаком госбезопасности, что каждое его слово записывается, что в его окружении немало стукачей. Однако то ли он уже ничего не боялся, то ли говорил с умыслом, провоцируя какую-то реакцию.
И реакция последовала. 27 мая 1963 года председатель КГБ Семичастный пишет записку в Президиум ЦК за номером 1447/с. В ней сообщалось, что, по агентурным данным, Жуков ведет «неправильные» разговоры, критикует руководителей партии и правительства, употребляя оскорбительные слова в своих характеристиках.
Сохранилась протокольная запись заседания Президиума ЦК от 7 июня 1963 года. Выступили Хрущев, Брежнев, Косыгин, Суслов, Устинов. Принимается решение:
Я пытался найти какие-то следы, чем же закончился вызов Жукова в ЦК. Ничего обнаружить не удалось. Но, судя по дальнейшему ходу событий, такая беседа в той или иной форме состоялась. Вероятно, под влиянием этой угрозы со стороны Президиума Жуков в феврале 1964 года пишет письмо Хрущеву и Микояну. Вот отрывки из этого письма:
—
—
—
Ответа Жуков не получил.
Начало страдного пути Жукова положил Сталин. Затем последовал кошмар хрущевского судилища. Новую чашу испытаний он допивал уже при Брежневе, когда разыгралась долгая эпопея с опубликованием его мемуаров. В силу своих должностных обязанностей я оказался участником всей этой неприглядной истории.
Приближалась 20-я годовщина Победы над гитлеризмом. Председатель правления АПН Борис Бурков направил в ЦК письмо с предложением опубликовать в Советском Союзе и за рубежом статьи видных военачальников, включая статью Жукова. Вопрос обсуждался на Президиуме ЦК. Буркову сказали, что печатать статьи Жукова и о Жукове преждевременно.
В марте 1965 года маршал обращается в ЦК с новым письмом, в очередной раз описывает все, что он пережил за семь с половиной лет после октябрьского пленума ЦК 1957 года. Просит отменить решение, навязанное, как пишет Жуков, Хрущевым.
И на сей раз Жуков не получил ответа.
Мне известно, что в это время Жуков особенно активно работал над мемуарами. В ноябре 1966 года он вновь обращается в ЦК — к Брежневу и Косыгину. Пишет, что его угнетает продолжающаяся дискриминация, а также о том, что поскольку 2 декабря у него юбилей, он просит накануне своего 70-летия и в дни 25-летия разгрома немецких войск под Москвой еще раз рассмотреть вопрос о справедливом к нему отношении.
И снова стена молчания.
Тот факт, что Жуков готовит мемуары, беспокоил многих, особенно военных, да и политиков тоже. Многие высшие военачальники боялись возможных оценок маршала. Тема жуковских мемуаров стала обрастать разными домыслами. В ЦК доминировало настроение в пользу их публикации, но руководство Минобороны упорно стояло на своем. Брежнев не торопился высказывать свою точку зрения, выжидал, хотел быть уверенным, что Жуков не расскажет о его, Брежнева, поведении на октябрьском пленуме, а также не напомнит о реальных «военных заслугах» руководителя государства. Иными словами, жуковские мемуары стали чуть ли не главным политическим вопросом.
Многоопытный, искушенный в византийстве Андрей Громыко в начале июня 1968 года рассылает «по верху» запись беседы третьего секретаря посольства СССР в Великобритании Кутузова с издателем Флегоном. Речь шла о мемуарах Жукова. Флегон заявил, что располагает копией мемуаров и намерен ее продать какому-нибудь издательству. Возможно, сказал Флегон, рукопись купят в США за миллион долларов.
Дипломат ответил Флегону в том плане, что Жуков — заслуженный военный и государственный деятель, но сейчас он стар, здоровье его пошатнулось, а поэтому публикация мемуаров, тайно вывезенных за рубеж, нанесет ему «непоправимый ущерб». Кутузов добавил, что подобная публикация может нанести ущерб и «государственным интересам Советского Союза». Жуков «это не какой-нибудь писатель Солженицын. Очень жаль старого маршала».
Беседа полна лицемерия, но именно она подтолкнула к тому, чтобы ускорить публикацию мемуаров. Как потом выяснилось, сам Жуков к утечке копии рукописи за рубеж никакого отношения не имел.
20 июня 1968 года отделы ЦК, в том числе и отдел пропаганды, где я работал в это время, вносят предложение издать мемуары Жукова на русском и иностранных языках. В записке сообщалось, что Жуков представил мемуары в издательство АПН еще в 1966 году. Тогда же было поручено редакционной группе совместно с автором внести в рукопись необходимые исправления и дополнения. При доработке основное внимание требовалось уделить «устранению субъективных оценок наиболее важных событий Великой Отечественной войны».
К этой записке мы приложили отзыв Гречко, Якубовского, Захарова, Епишева. После комплиментов в адрес Жукова начальники Минобороны писали, что мемуары нуждаются в существенной доработке. Военачальники утверждали, что
Рецензенты жаловались, что Сталин, дескать, в некоторых случаях изображен Жуковым недостаточно хорошо осведомленным в военных вопросах, не знающим основных законов оперативностратегического искусства.
Историки, партийные журналисты, военные — все наперебой и вместе учили Жукова, что и как должен он вспоминать, о чем и каким образом размышлять. Тогда это не считалось ни диким, ни странным. А поскольку отзывы военных не исключали возможность публикации мемуаров после «переработки», их и надо было приложить к нашей записке.
Предложение обсуждалось на высшем уровне. Было высказано требование добавить главу о роли политработников в армии. Однако Георгий Константинович наотрез отказался писать такую главу. Уговоры не помогали. Сообщили об этом «наверх» — реакции никакой. Не хочет, и не надо. Беда невелика.
Через какое-то время новый руководитель АПН Иван Удальцов попросил маршала о встрече со мной. Сначала Жуков отказался — он не любил политический аппарат, а затем все же согласился. Я обязан был попросить разрешения на эту встречу у секретаря ЦК Демичева, но раздумал, опасаясь, что разрешения не получу.
Вместе с Удальцовым приехали к маршалу на дачу. Он был хмур, суров. Поздоровались, сели, молчим. Наконец Жуков буркнул:
— Ну?
Удальцов начал объяснять ситуацию, особенно подчеркивая ценность для народа мемуаров человека, который своим талантом спас страну от порабощения. И все в том же духе. Удальцов — фронтовик. Он уважал Жукова, а потому не стеснялся в комплиментах. Кажется, разговор налаживался. Но тут Удальцов совершил оплошность: упомянул о позиции военных. Маршал опять напрягся, и мы услышали раздраженную речь полководца о руководстве Минобороны.
— Кто они такие? Подхалимы! Бездари! Трусы!
Тирада была длинной и гневной. Видимо, Жуков еще помнил о предательстве генералов и маршалов — товарищей по оружию, когда они вместе с партийной номенклатурой размазывали его по стене на октябрьском пленуме 1957 года. Не забыл и не простил. Немного успокоившись, сказал:
— Не буду писать такую главу.
Наступило молчание, оно затягивалось. Возникла неловкость. Жуков продолжал молчать. Мы тоже были в растерянности, никак не могли взять в толк: уходить или еще посидеть? Вдруг маршал оживился, как будто что-то вспомнил. Он обратился ко мне:
— Расскажите о себе. Мне Иван Иванович сказал, что вы фронтовик. Где воевали? В каком качестве?
Я коротко рассказал, где родился, когда взяли в армию. О ранении, о госпитале. Георгий Константинович слушал внимательно. Но когда я упомянул, что воевал на Волховском фронте, он прервал меня и начал рассказывать о Ленинграде, Волховском фронте, перечислил имена многих сослуживцев, командиров подразделений, вспомнил некоторые военные эпизоды… Лед растаял. Беседа продолжалась почти на равных — маршала, творившего историю, и старшего лейтенанта, кормившего вшей в болотах под Ленинградом и Новгородом.
Знаменитый маршал — суровое лицо, упрямый подбородок, строгие таза — на моих глазах превращался в человека, совсем не похожего на полководца. Он словно вернулся на ту войну. Мы слушали, затаив дыхание. Георгий Константинович ни словом не обмолвился о своей изоляции, но то, что он, не будучи особо словоохотливым, так разговорился, явно свидетельствовало, что он без-мерно устал, хотел высказаться, излить, как говорят, душу.
— Извините, я что-то заболтался, — сказал он и неожиданно улыбнулся.
А затем, сменив тему, вдруг спросил меня:
— А ты помнишь, старший лейтенант, своего политрука и комиссара бригады?
Сказано было не без ехидства.
— Конечно.
— А фамилии помнишь?
— Лапчинский и Ксенз.
— Ну и как?
— Хорошие и храбрые люди.
— Да, я сейчас, — сказал Жуков, — вспоминаю одного политработника, который заменил в бою убитого комполка и прекрасно справился со своей ролью. А в целом я стоял и стою за единоначалие в армии… Ну, ладно. Сам писать главу о политработе не буду. Если хотите, пишите, а я добавлю, если что-то вспомню.
Расстались по-доброму.
Сколотили группу для написания этой главы. В основном готовил ее Вадим Комолов — руководитель издательства АПН. По ходу дела он поругался с военными, которые грозились, что все равно не дадут напечатать мемуары Жукова. Да и у нас настроение было не ахти какое. Выручил случай, а может быть, и хитрость Брежнева. Пронесся слух, что Леонид Ильич позвонил Жукову и поздравил его с Днем Советской Армии. Все сразу же изменилось, работа над мемуарами закипела.
Уже в июле 1968 года отделы ЦК докладывали, что после доработки мемуары представляют собой высокопатриотическое произведение, в нем учтены замечания военных, показана роль военных комиссаров, введена новая глава, раскрывающая содержание мероприятий партии и правительства по мобилизации материальных ресурсов и всех сил народа для укрепления обороны, устранены субъективные оценки действий отдельных военачальников.
Конечно, записка во многом была лукавой. Эти мемуары в отделах ЦК никем, кроме меня, не читались, но настроение к тому времени уже изменилось.
Вскоре мемуары вышли в свет, причем большим тиражом. Однако одну главу по настоянию военных все-таки изъяли.
Честно говоря, я не ожидал, что Георгий Константинович вспомнит обо мне. Но однажды получил его книгу с дарственными строками.
Он прислал мне и свой фотопортрет с надписью из добрых слов. Я был, конечно, рад. Снова прокручивал в голове волнительную встречу.
А Вадиму Комолову военные все-таки отомстили. Его посадили в тюрьму по доносу, якобы за продажу немецкому издательству какого-то космического снимка, не стоящего, как потом оказалось, и выеденного яйца.
Уж коль я рассказал о встрече с Жуковым, полагаю уместным заодно упомянуть и о встречах с другими участниками драмы, разыгравшейся на пленуме ЦК в 1957 году.
В годы инструкторские я познакомился непосредственно только с Лазарем Кагановичем, и то совсем случайно. Лежал в больнице на улице Грановского. Открылась фронтовая рана. В палате было четверо. Один из больных — очень пожилой — представился как член партии с 1902 года. Он рассказывал нам всякого рода случаи из дореволюционной и послереволюционной жизни. С легкостью сыпал фамилиями «вождей», называл их уменьшительными именами, иногда поругивал.
— Никита? Кто он такой? Молотов? Да знаю я его!
Слушать было интересно, но верили мы далеко не всему, что он говорил. Иногда он обращался и ко мне: вот вы там, в ЦК, неужели не видите, как извращаются ленинские принципы? Оппортунизм сплошной!
И все-таки пришлось поверить старому затейнику, что он действительно знаком с «вождями». Однажды в палату энергично вошел крупный, плотного телосложения человек, быстро обвел всех глазами и направился в угол, где лежал, как выяснилось потом, его старый товарищ, а одно время даже начальник по партийному подполью. Я узнал пришедшего, но никак не мог поверить, что это он, Каганович Лазарь Моисеевич. Они долго разговаривали, вернее, спорили. Старик буквально нападал на Кагановича, иногда повышал голос. Каганович успокаивал его, даже оправдывался, видимо, знал о близком конце человека. Из палаты нас не выгнали, мы навострили уши, а потом еще долго обсуждали встречу с одним из «обладателей истины».
А разговор-то шел простецкий, более того, хозяином был «старик». Он не раз вопрошал: а помнишь, как я тебя учил? А помнишь, что ты вытворял? И без конца спрашивал: почему так, почему эдак? Иногда Каганович огрызался. Видно было, как он начал уставать от «выволочки» своего старого воспитателя. Стал прощаться, подошел и ко мне. Спросил, где работаю. Я ответил. Хорошо, сказал он. Пожал руку и ушел. А старик еще долго бушевал, выражая свое недовольство тем, что дела в стране пошли не туда, не по Ленину. А куда надо, он нам так и не поведал. Это было в 1954 году.
Во время начавшейся конфронтации с Китаем меня пригласил к себе Леонид Ильичев и сказал: «Свяжись с Булганиным. Он знает, ждет тебя. Суть дела в следующем. Китайское руководство распространяет тезис, что „старая гвардия“ не поддерживает антики-тайскую позицию Хрущева. Это не так. На Политбюро решили поручить Булганину выступить в печати на эту тему и заявить о поддержке линии партии».
Я сделал вялую попытку уйти от поручения, сказав, что я не китаист, не знаю существа дискуссии, что в ЦК целых два международных отдела. Ильичев выслушал меня и сказал: иди и пиши. Пошел. В голове ни единой путной мысли. Советоваться ни с кем не велено. Позвонил Булганину. Договорились встретиться на следующий день. Тем временем заставил себя сесть за статью, начал складывать вместе разного рода штампы.
Наутро поехал к Булганину Около подъезда ходят молодые люди, все, как один, в белых рубашках. Дело было летом. Дверь открыл сам Булганин, пригласил в свою маленькую двухкомнатную квартиру. Был любезен, в хорошем настроении, видимо, от оказанного Политбюро доверия. Стал говорить о себе, в частности рассказал о деталях ареста, а потом расстрела Берии, о генералах Москаленко, Батицком. Жукова не упомянул. Вспомнил и одну деталь. Когда наступила минута расстрела и Берия понял это, он в ужасе закричал: «Вы не можете этого сделать, не можете!»
Булганин рассказывал обо всем этом взволнованно, как о героическом подвиге. Понятно, что я развесил уши, слушал с большим интересом, все это было внове для меня. Потом пили кофе, он предложил коньячку. Выпили. И только после этого перешли к делу. Поговорили. Николай Александрович повозмущался позицией китайцев. Я понял одно: он абсолютно ничего об этом не знает.
Показал статью. Мои беспомощные восклицания ему очень понравились. Он нахваливал их, полагая, видимо, что они уже утверждены в ЦК. Долго не хотел отпускать меня, говорил, говорил, всем своим поведением демонстрируя свою усталость от одиночества. Содержание статьи его мало интересовало. Договорились встретиться через два дня. Вернувшись, я доложил о встрече Ильичеву, упомянул о мальчиках у подъезда. Он позвонил в КГБ и сказал, что Яковлев выполняет поручение Политбюро.
Тем же вечером я переписал статью заново, утром показал Ильичеву. Тот поворчал, а он любил это делать («Дерьмо, — говаривал он, — но еще не застыло»), сделал несколько замечаний. Я еще поработал, снова показал Леониду Федоровичу. Он прочитал и отпустил с миром. Поехал к Булганину. Тот обрадовался, встретил меня, как родственника. И снова говорил, говорил… Вскользь, на всякий случай, упомянул и о своем уважении к Хрущеву, об их давней дружбе. Статью подписал не читая.
Мне стало жаль этого одинокого человека, которого ветер случайностей вынес на верхнюю площадку власти, а затем брякнул о землю. Серенький, маленький человечек, оставленный всеми бывшими «друзьями» коротать свое одиночество. Его выбросили на свалку, словно потрепанный ботинок, как и он туда же выбрасывал других.
Статью на Политбюро одобрили, но не напечатали. Решили, что использовать «бывших» в борьбе с китайским руководством — значит показать слабость данного руководства.
— Не будем обращаться к старой рухляди. Своего авторитета, хватит, — сказал Хрущев.
Третья встреча совсем случайная. С Молотовым. Это было весной 1973 года. Меня уже освободили от работы в ЦК. Перед тем как поехать в Канаду, мы с женой решили отдохнуть. В «Барвихе» встретил Сергея Михалкова. Отличный рассказчик, много знает.
Я помогал ему в организации киножурнала «Фитиль». Михалков с юмором рассказывал о своих многочисленных встречах с руководителями партии и правительства, особенно в то время, когда они с Эль-Регистаном сочиняли гимн СССР. Мы гуляли по парку почти ежедневно. Однажды направились в сторону Жуковки. Вдруг он остановил меня и сказал:
— Смотри, Молотов идет!
Навстречу шел невысокого роста человек, чуть сгорбившись, с палочкой в руках. Они оба обрадовались встрече, долго трясли друг другу руки. Обменялись обычными фразами о здоровье. Затем Молотов сказал:
— Представьте мне вашего спутника.
Поздоровались. Неожиданно Молотов спросил меня:
— Это вы опубликовали статью в «Литературной газете»?
— Я, Вячеслав Михайлович. — Он имел в виду статью «Против антиисторизма».
Поделиться книгой: