Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии.

Немногие командиры моджахедов имели престиж, равный Исмаил Хану, и мало кто пошел на большие жертвы в войне против Советов, чем народ Герата. Исмаил Хан служил в армии офицером, когда Советы вторглись в Афганистан; по убеждениям он был исламистом и националистом. Когда Советы оккупировали Герат, они считали говорящих по-персидски гератцев смирными, невоинственными и наиболее культурными из афганцев. В последний раз гератцам пришлось воевать больше ста лет назад, когда в 1837 году они сопротивлялись персидскому вторжению. Не опасаясь сопротивления, Советы развернули в Шинданде свою крупнейшую авиабазу и разрешили семьям офицеров поселиться в городе.

Но 15 марта 1979 года население города подняло невиданный мятеж против Советов. В то время, когда жители убивали советских офицеров, советников и их семьи, Исмаил Хаи устроил переворот в местном гарнизоне, перебив советских офицеров и афганских коммунистов и вооружив народ. Сотни русских были убиты. Москва, опасаясь подобных восстаний в других городах, бросила 300 танков из советской Туркмении на усмирение мятежа и начала сплошную бомбардировку одного из старейших городов мира. Пятнадцать лет спустя значительная часть города все еще напоминала лунный пейзаж с грудами развалин, тянущимися до горизонта. Более 20 000 гератцев было убито в течение нескольких дней. Исмаил Хан укрылся в сельской местности, возглавив партизанскую армию, а десятки тысяч гражданских лиц бежали в Иран. В течение десяти лет Исмаил Хан вел беспощадную партизанскую войну против советской оккупации и создал эффективное управление в сельской местности, чем заслужил уважение населения. Это сыграло весьма важную роль, когда после ухода советских войск ему пришлось снова утверждать свою власть в Герате.

Герат был колыбелью афганской истории и цивилизации. Город в оазисе был основан 5000 лет назад. Его орошаемые угодья в долине, окруженной горами, считаются самыми плодородными почвами в Центральной Азии. Греческий историк Геродот называл Герат хлебной корзиной Средней Азии. «Во всем населенном мире нет города, подобного Герату», — писал император Бабур в своих мемуарах. Англичане сравнивали его по красоте с родными графствами. «Все пространство между холмами — красивая цепь маленьких укрепленных селений, садов, виноградников, кукурузных полей, и это выразительное зрелище приобретает блеск от множества ручьев, струящихся по долине во всех направлениях», — писал британский шпион и искатель приключений капитан Конноли в 1831 году.[31]

Много веков город был перекрестком между соперничающими тюркскими и персидскими империями, а его население рано обратилось в ислам. Главная городская мечеть построена еще в седьмом веке и перестроена при династии Гуридов в 1200 году. В Средние Века город был одним из центров христианства (несторианского) и одновременно центром суфизма — духовно-мистического направления в исламе. Последователи суфийских братств Накшбандия и Чиштия становились первыми министрами и просто министрами. Святой покровитель Герата — Хауаджа Абдулла Ансари, умерший в 1088 году, знаменитый суфийский поэт и философ, до сих пор имеющий много последователей в Афганистане. Когда Чингисхан захватил Герат в 1222 году, он пощадил 40 из 160 000 жителей. Но менее чем через два столетия город уже возродился с тем, чтобы достичь вершины своей славы, когда в 1405 году сын Тимура Шахрух и его супруга Гоухар-шад перенесут свою столицу из Самарканда в Герат.

Тимуриды были первыми, кто сочетал степную культуру кочевников-тюрков с утонченностью оседлых персов, привозя мастеров из Персии, Индии и Средней Азии для постройки сотен величественных памятников. Шахрух и Гоухар-шад превратили Герат в одну большую строительную площадку, сооружая мечети, медресе, общественные бани, библиотеки и дворцы. Базары Герата давали лучшие ковры, ювелирные украшения, оружие, доспехи и изразцы. Бехзад, которого считают лучшим персидским миниатюристом всех времен, работал при дворе. «В Герате, если ты вытянешь ногу, то наверняка заденешь поэта», — сказал Алишер Навои, премьер-министр у Шахруха[32], бывший также поэтом и писателем.[33] Навои, погребенный в Герате, считается национальным поэтом в современном Узбекистане и отцом литературного тюркского языка, так как он первый стал писать стихи на тюркском, а не на персидском. Персидский поэт Джами также жил при дворе и похоронен в Герате, а сын Шахруха Улугбек был астрономом, чья обсерватория в Самарканде наблюдала за движением звезд. Его календарь и звездные таблицы, напечатанные в 1665 году Оксфордским университетом, до сих пор поражают своей точностью.

В 1417 году Гоухар-шад, сама построившая десятки мечетей, завершила строительство величественного комплекса на окраине города, который включал в себя мечеть, медресе и ее собственную усыпальницу. Увенчанная голубым куполом усыпальница, чьи стены покрыты персидскими голубыми изразцами, украшенными цветочными мотивами, до сих пор считается одним из величайших образцов исламской архитектуры во всем мире. Увидев ее в 1937 году, Р. Байрон назвал ее «самым прекрасным примером цвета в архитектуре, когда-либо созданным человеком во славу Божию и свою собственную».[34] Когда Гоухар-шад умерла в возрасте 80 лет, построив более 300 зданий в Афганистане, Персии и Средней Азии, на ее могиле было написано просто «Новая Билкис». Билкис в переводе означает — царица Савская.[35] Большая часть комплекса была разрушена англичанами в 1885 году, а Советы заминировали этот район, чтобы он не достался моджахедам.

Когда Советы бомбили Герат в 1979 году, они причинили ему больше вреда, чем монголы. «Герат — самый разрушенный и начиненный наибольшим количеством мин город в сегодняшнем мире, но мы ни от кого не получаем помощи», — говорил мне Исмаил Хан в 1993 году.[36] Несмотря на окружающую разруху, Исмаил Хан разоружил население и установил эффективную власть в трех провинциях, с действующей системой здравоохранения и работающими школами.

Низкорослый, толковый, с ангельской улыбкой, благодаря которой он выглядит сильно моложе своих 47 лез; Исмаил Хан располагал 45 000 учениками в школах Герата, половину из которых составляли девочки — и 75 000 учениками во всех трех провинциях. В 1993 году он повел меня в школу Атун Хейрви, в которой 1500 девочек учились в две смены, сидя под открытым небом, так как у них не было ни классов, ни доски, ни книг, ни бумаги, ни чернил — но их желание учиться лишь подчеркивало ученую традицию Герата. В противоположность этому, когда талибы вошли в Кандагар, 45 школ было закрыто и только три осталось. Впоследствии, когда талибы взяли Герат, они закрыли все школы города, запретив девочкам учиться даже дома.

Но к 1995 году Исмаил Хан столкнулся с огромными проблемами. Он разоружил население и создал непопулярную армию из призывников. Чтобы противостоять Талибану, он был вынужден снова вооружить население, поскольку его армия из призывников была поражена коррупцией, низким боевым духом и недостатком средств. Коррупция среди чиновников и вымогательство у населения стали повальным явлением, таможенники брали за проезд через город одного грузовика немыслимую сумму в 10 000 пакистанских рупий — верный способ восстановить против себя транспортную мафию. Талибы были хорошо осведомлены о его проблемах. «Исмаил слаб, его солдаты не будут драться, потому что им не платят, он потерял уважение народа из-за взяточничества своих чиновников. Он одинок и нуждается в поддержке Масуда», — говорил мне мулла Вакиль Ахмад.[37]

Исмаил Хан допустил также серьезный военный просчет. Полагая, что после поражения талибы стоят на грани распада, он предпринял неподготовленное и несвоевременное наступление против них. С помощью большого механизированного корпуса он захватил 23 августа 1995 года Диларам, а неделю спустя — часть провинции Гильменд, угрожая Кандагару. Но его войска были слишком растянуты в условиях враждебного окружения, а талибы в течение всего лета восстанавливали свои силы благодаря оружию, боеприпасам и машинам, полученным из Пакистана и Саудовской Аравии, и создавали новую структуру командования с помощью советников из пакистанской разведки. Разведка также помогла заключить негласное соглашение с Рашидом Дустомом. Дустом послал своих узбекских техников в Кандагар, чтобы починить МиГи и вертолеты, захваченные талибами годом ранее, позволив Талибану создать собственные ВВС. Одновременно самолеты Дустома начали бомбить Герат.

Для отражения угрозы со стороны Исмаил Хана Талибан быстро мобилизовал 25 000 человек, большинство которых было недавно набранными добровольцами из Пакистана. Более опытные бойцы были сведены в мобильные колонны на пикапах Datsun, которые нарушали линии снабжения Исмаил Хана. В конце августа в Гиришке Талибан из засады нанес поражение наступавшим, и Исмаил Хан начал общее отступление. За несколько дней талибы отбросили его к Шинданду, который он неожиданно оставил без боя 3 сентября. Через два дня, когда его войска были охвачены паникой, мобильные отряды талибов проникали повсюду, Исмаил Хан бежал из Герата в Иран со своими командирами и несколькими сотнями бойцов. Ка следующий день в Кабуле толпа сторонников правительства, взбешенная падением Герата, громит посольство Пакистана и ранит пакистанского посла, а правительственные солдаты стоят неподалеку и смотрят. Отношения между Кабулом и Исламабадом достигли своей низшей точки, а президент Раббани открыто обвинил Пакистан в том, что тот хочет свергнуть его при помощи талибов.

Теперь Талибан овладел всем западом страны, вышел на границу с Ираном и впервые стал контролировать район, населенный в основном непуштунами. Талибы вели себя в Герате как в оккупированном городе, арестовав сотни горожан, закрыв все школы и принуждая выполнять свои запреты и законы шариата даже более сурово, чем в Кандагаре. Гарнизон был составлен не из местных перебежчиков, а из твердокаменных кандагарских пуштунов, многие из которых даже не знали персидского языка и были, следовательно, неспособны общаться с местным населением. За последующие годы ни один коренной житель Герата не попал во власть. Единственное, что оставалось утонченным жителям, попавшим под власть тех, кого они считали грубыми и малообразованными пуштунами, это приходить на могилу Джами и читать его эпитафию:

«Когда твое лицо скрыто от меня, подобно луне в темную ночь, я проливаю звезды слез, но ночь моя по-прежнему темна, несмотря на весь этот звездный блеск».[38]

Падение Герата послужило началом конца правительства Раббани. Воодушевленные своей победой, талибы начали в октябре-ноябре новое наступление на Кабул, торопясь отвоевать плацдарм до того, как зимние снегопады остановят бои. Масуд контратаковал в ноябре и отбросил их, положив сотни людей на поле боя. Но талибы проявили упорство и прибегли к другим способам захвата города, прорывая фронт Масуда не танками, а взятками.

Глава 3. Кабул, 1996

Вождь правоверных

Прохладной весной 1996 года сотни афганских мулл на джипах, грузовиках, верхом двигались в сторону Кандагара. К 20 марта более 1200 религиозных вождей пуштунов с юга, запада и из центрального Афганистана собрались в городе. Их поселили в правительственных зданиях, старой крепости и в лавках базара, превращенных в огромные общежития, в которых сотни ковров были брошены на землю, чтобы муллам было где спать.

Это был крупнейший съезд духовенства за всю историю современного Афганистана. Ни местные полевые командиры, ни вожди племен и кланов, ни политики времен сопротивления Советам, ни представители непуштунских народов севера не были приглашены на него. Только религиозные руководители были приглашены Муллой Омаром — чтобы обсудить план: действий на будущее, но прежде всего, для того, чтобы сделать вождя Талибана всемогущим вождем всей страны.

Десятимесячная осада Кабула талибами не принесла успеха, их потери росли, и недовольство в их рядах возрастало. Все долгие зимние месяцы умеренные члены движения открыто говорили о необходимости переговоров с кабульским режимом. Сторонники жесткой линии хотели продолжить завоевание всей страны. Обнаружилось разделение и среди пуштунов. Кандагарцы, объединившиеся вокруг Омара, хотели продолжения войны, тогда как те, кто представлял пуштунов из недавно завоеванных талибами районов, хотели мира и прекращения конфликта.

Вне Афганистана все тоже понимали, что Талибан стоит на распутье. «Ни Талибан не может взять Кабул, ни Масуд не может взять Кандагар. Как будет развиваться Талибан, если ему не удастся взять Кабул? Даже если им удастся взять Кабул — как остальной Афганистан сможет принять их разновидность исламского общества?» — говорил мне представитель OOН Махмуд Местири.[39] В течение двух с лишним недель Шура заседала дни и ночи напролет. Отдельные секции обсуждали вопросы о политическом и военном будущем страны, о том, как лучше проводить в жизнь законы шариата, о перспективах обучения девочек в районах, контролируемых талибами. Все обсуждения проходили в строжайшей тайне, и иностранцы не допускались в Кандагар в течение всего времени, пока заседала Шура. Несмотря на это несколько пакистанских официальных лиц наблюдали за ходом Шуры, в их числе были посол Пакистана в Кабуле Кази Хумаюн и некоторые офицеры разведки, в том числе генеральный консул в Герате полковник Имам.

Чтобы сгладить разногласия, кандагарская группа приверженцев Омара решила присвоить ему титул «вождя правоверных» (Амир-уль-Муминиин), что сделало бы его бесспорным вождем джихада и эмиром Афганистана. (Позднее талибы переименуют страну в Эмират Афганистан). 4 апреля 1996 года Омар появился на крыше здания в центре города в накинутом на плечи Плаще Пророка, впервые за 60 лет извлеченном из святилища. Когда Омар завернулся в Плащ, а затем развернул его и позволил ему развеваться на ветру, множество мулл, собравшихся во дворе внизу, зааплодировали и закричали: «Амир-уль-Муминиин!»

Эта клятва верности, или «байят», напоминала процедуру, с помощью которой халиф Омар был утвержден в качестве вождя мусульманской общины Аравии после смерти Пророка Мухаммада. Это был мастерский политический ход, так как, завернувшись в одеяние Пророка, Мулла Омар приобрел права не только вождя Афганистана, но и вождя всех мусульман. Съезд закончился объявлением джихада режиму Раббани. Талибы поклялись не вступать в переговоры со своими противниками и заявили, что окончательное решение по вопросу о том, позволить ли женщинам получать образование, может быть принято, лишь «когда будет создано законное правительство Афганистана». Сторонники жесткой линии и Мулла Омар одержали победу.[40]

Но для многих афганцев и мусульман во всем мире было серьезным оскорблением то, что простой деревенский мулла без образования, без родословной, не имеющий отношения к семье Пророка, столько себе позволяет. Ни один афганец не принимал на себя этого титула с 1834 года, когда король Дост Мохаммад Хан стал им перед тем, как объявить джихад государству сикхов в Пешаваре. Но Дост Мохаммад воевал против чужеземцев, а Мулла Омар объявил джихад своему собственному народу. Кроме того, ислам позволяет удостоить этим титулом лишь того, кого все улемы изберут своим вождем. Талибан настаивал на том, что его съезд представляет собой коранический «ахль аль-халь ау акд», дословно «народ, имеющий власть связывать и развязывать», то есть тех, кто наделен правом принимать решения от имени общины мусульман.

Благодаря титулу Омар приобрел законное подтверждение своей власти, в котором он крайне нуждался, и такой авторитет среди пуштунов, с которым не мог соперничать ни один лидер моджахедов. Это позволяло ему дистанцироваться от повседневной политической жизни, давало ему дополнительные причины не встречаться с иностранными дипломатами и позволило стать менее гибким как в том, что касалось расширения руководства Талибана, так и в переговорах с оппозицией. Теперь Омар всегда мог сослаться на свой титул и отказаться встречаться с лидерами оппозиции на равных.

Но съезд духовенства сознательно не принял никаких решений по намного более чувствительным вопросам о том, как Талибан собирается управлять Афганистаном и каков их план социального и экономического развития страны. Такие вопросы постоянно оставались без ответа даже после взятия Кабула. «Мы еще не обнародовали нашей структуры, поскольку не обладаем достаточной силой, чтобы решить, кто будет президентом или премьер-министром, — сказал мулла Вакиль, помощник Омара. — Шариат не допускает политики или политических партий. Поэтому мы не платим жалованья нашим чиновникам и солдатам, мы их лишь кормим, одеваем, обуваем и вооружаем. Мы хотим жить так, как жил Пророк 1400 лет назад, и джихад — это наше право. Мы хотим воссоздать времена Пророка, и мы всего лишь проводим в жизнь то, чего афганский народ желал в течение последних 14-ти лет».[41] Другой руководитель талибов высказался еще более афористично: «Мы можем возлюбить наших врагов лишь после того, как мы их побьем».

Всего лишь за день до этого эмиссары талибов в Исламабаде сказали Местири, что готовы на переговоры с президентом Раббани.[42] «Если Талибан готов к переговорам и президент Раббани готов к переговорам, это нечто реальное», — с надеждой сказал Местири. Но в итоге съезд духовенства нанес Местири и миротворческим усилиям ООН такой удар, от которого им уже не удалось оправиться. В мае Местири подаст в отставку.

Съезд духовенства был ускорен также растущими политическими успехами кабульского режима в привлечении других вождей оппозиции и укреплением международного престижа президента Раббани. Военные успехи Кабула в борьбе с Хекматьяром, хазарейцами и отражение нападения талибов привели режим к мысли воспользоваться ситуацией и расширить свою политическую базу. Президент Раббани начал переговоры с другими полевыми командирами, выставив в качестве морковки готовность создать новое правительство с их участием. В январе и феврале 1996 года посланец Раббани доктор Абдур Рахман встретился по отдельности с Гольбуддином Хекматьяром в Суробае, генералом Рашидом Дустомом в Мазари-Шарифе и с руководством Хизб-и-Вахдат в Бамиане. В феврале все оппозиционные партии, кроме Талибана, согласились создать комитет из десяти членов для переговоров с Кабулом об условиях мира, хотя Талибан продолжал требовать капитуляции режима. Через несколько недель центральный комитет Хизб-и-Ислами дал Хекматьяру право вести переговоры с Раббани о разделе власти.

Пакистан был встревожен успехами Раббани и попытался склонить тех же самых полевых командиров объединиться с Талибаном в антикабульский альянс. Пакистанская разведка пригласила Хекматьяра, Дустома, пуштунских лидеров джелалабадской Шуры и некоторых руководителей Хизб-и-Вахдат в Исламабад, чтобы убедить их объединиться с Талибаном. Они встретились с президентом Фаруком Легари и командующим армией генералом Джихангиром Караматом, переговоры шли в течение недели с 7 по 13 февраля. Пакистан предложил политический союз, а неофициально — совместную атаку на Кабул, где Талибан нападал бы с юга, Хекматьяр — с востока, а Дустом — с севера.[43] Чтобы соблазнить Талибан, Бабар предложил потратить 3 миллиона долларов на ремонт дороги от Чамана до Торгунди на границе с Туркменией. Но Талибан отказался появиться на встрече, еще раз продемонстрировав пренебрежение своими пакистанскими наставниками, несмотря на призывы министра внутренних дел Назируллы Бабара, главы ДУИ Фазлура Рахмана и ISI. Талибы не хотели иметь ничего общего с прочими полевыми командирами, которых они называли неверными и коммунистами.

Неудача Исламабада в создании единого фронта против Кабула еще более ободрила Раббани. В начале марта во главе делегации из 60 человек он отправился в турне по Ирану, Туркменистану, Узбекистану и Таджикистану, чтобы агитировать за международную поддержку и увеличение военной помощи. Иран, Россия и Индия, поддерживающие кабульский режим, сочли, что конфликт вошел в решающую фазу. Еще одна битва за Кабул может усилить нестабильность и влияние исламского фундаментализма в Средней Азии. Иран был взбешен тем, что Герат оказался в руках пуштунов, настроенных сугубо антишиитски и поддерживаемых его врагами, Пакистаном и Саудовской Аравией. Россия опасалась за безопасность республик Средней Азии и считала кабульский режим более умеренным и покладистым. Москва также хотела прекратить четырехлетнюю гражданскую войну в Таджикистане между неокоммумистическим правительством и исламскими мятежниками, подпитываемую из Афганистана. Индия поддерживала Кабул просто потому, что Пакистан был за талибов.

Все названные страны увеличили военную поддержку Кабула. Россия послала своих специалистов, чтобы расширить аэропорт Баграм, а русские транспортные самолеты из России, Украины и Таджикистана доставляли в Кабул оружие, боеприпасы и топливо. Иран установил воздушный мост между Мешхедом на востоке Ирана и Баграмом, доставляя туда оружие. Пакистанская разведка доносила, что только за один день в Баграме приземлились 13 иранских транспортных самолетов. ЦРУ подозревало, что афганские шииты — союзники режима Раббани — продали Ирану пять противовоздушных ракет «Стингер» по цене 1 миллион долларов за штуку. (ЦРУ снабдило моджахедов примерно 900 ракетами «Стингер» в 1986–1987 годах и после 1992 года развернуло тайную, но безуспешную операцию по выкупу неиспользованных ракет.[44]) Кроме того, Иран создал тренировочные лагеря под Мешхедом для 5000 бойцов, руководимых бывшим губернатором Герата Исмаил Ханом. Иранская помощь режиму имела значение еще и потому, что Ирану пришлось подавить свой гнев на Масуда за его прошлогоднюю расправу с шиитами-хазарейцами в Кабуле. Тем временем Индия помогала восстановить афганскую авиакомпанию Ariana, базирующуюся теперь в Дели, чтобы дать режиму надежного перевозчика оружия. Индия также снабжала режим запчастями для самолетов, наземными радарами и деньгами.

В свою очередь, Пакистан и Саудовская Аравия усилили поставки вооружений Талибану. Пакистан обеспечил талибов новой телефонной и радиосвязью, обновил кандагарский аэропорт и помог запчастями и вооружениями для ВВС Талибана, продолжая поставлять питание, топливо и боеприпасы, включая ракеты. Саудовцы давали топливо, деньги и сотни новых пикапов для Талибана. Большая часть этой помощи переправлялась в Кандагар через Дубай.

Размах иностранного вмешательства встревожил американцев: после четырехлетнего бездействия они стали вновь проявлять интерес к разрешению афганского конфликта. В начале марта сенатор Хэнк Браун, член сенатского подкомитета по южноазиатским делам, стал первым американским выборным лицом за шесть лет, посетившим Кабул и другие центры власти. Он надеялся организовать встречу всех афганских фракций в Вашингтоне.[45]

Помощник госсекретаря США по южноазиатским делам Робин Рейфел прибыла в Исламабад, чтобы пересмотреть политику США в отношении Афганистана. Начиная с 19 апреля 1996 года Рейфел посетила Кабул, Кандагар и Мазари-Шариф, а позднее и три столицы Средней Азии. «Мы не вмешиваемся во внутренние дела Афганистана, но считаем себя друзьями афганского народа, и поэтому я здесь, чтобы побудить самих афганцев собраться вместе и начать переговоры. Мы также озабочены теми экономическими возможностями, которые могут быть упущены, если не будет восстановлена политическая стабильность», — сказала Рейфел в Кабуле.[46] Рейфел ссылалась на предлагаемый американским нефтяным гигантом Unocal проект постройки газопровода из Туркмении в Пакистан через Афганистан. США ожидали, что проект будет приемлем для всех афганских партий, и побуждали Пакистан договориться с режимом Раббани и посадить Талибан и Раббани за стол переговоров.

США продвинулись и на другом фронте. Во время обсуждения афганского вопроса на Совете Безопасности ООН 10 апреля 1996 года, случившегося впервые за шесть лет, они предложили ввести международное эмбарго на поставки оружия в Афганистан. Рейфел хотела использовать эмбарго как рычаг, чтобы заставить все страны региона согласиться на невмешательство в ситуацию в Афганистане, в то же самое время придав больший вес усилиям ООН по созыву конференции всех афганских партий.[47]

Администрация Клинтона явно симпатизировала талибам, так как они были в русле антииранской политики Вашингтона и были важны для успеха любого трубопровода в южном направлении, не проходящего через Иран. Американский Конгресс утвердил секретное выделение 20 миллионов долларов на дестабилизацию Ирана, и Тегеран обвинял Вашингтон в том, что часть этих денег досталась талибам, — что Вашингтон всегда отрицал. Бхутто отрядила нескольких эмиссаров в Вашингтон, чтобы побудить США выступить более открыто на стороне Пакистана и талибов, но, несмотря на общую неприязнь к Ирану, Вашингтон отказался публично принять чью-либо сторону в гражданской войне. Рейфел яростно отрицала, что Вашингтон оказывает какую-либо помощь талибам. «Мы не оказываем предпочтения одной партии перед другой и не оказываем специальной поддержки ни одной из партий», — говорила мне она.

Более того, США продолжали скептически относиться к возможности захвата талибами Кабула в близком будущем. Рейфел описывала Талибан как нечто раздробленное, лишенное опыта, не имеющее твердого руководства, бестолково управляемое и отталкивающее другие фракции своим упрямством. «Эти слабости в сочетании с растущей силой Масуда, по-видимому, смещают баланс сил не в пользу талибов и не дадут им возможности достичь заявленной им цели — захватить Кабул. Однако, хотя Талибан и дошел до пределов своего роста, он имеет прочные позиции на пуштунском юге», — сказала она.[48]

Вашингтон также «ухаживал» и за другими полевыми командирами. Некоторые из них побывали в Вашингтоне, первым был генерал Дустом, встретившийся с американскими официальными лицами 11 апреля 1996 года. Руководители афганских партий или их представители участвовали в беспрецедентных слушаниях в Конгрессе под руководством сенатора Хэнка Брауна 25–27 июня. Но в год президентских выборов Вашингтон, не испытывая большого желания вновь погружаться в афганский кошмар, мог преследовать лишь ограниченные цели, даже несмотря на беспокойство, вызванное распространением наркотиков и оружия через Афганистан.

Отказ Вашингтона поддержать Талибан произошел отчасти из-за неудачной попытки Пакистана создать альянс против Раббани. Исламабад испытал еще большие затруднения, когда в мае тысяча бойцов Хекматьяра прибыла в Кабул, чтобы защищать город против талибов. 26 июня сам Хекматьяр приехал в Кабул — впервые за 15 лет — чтобы занять предложенный ему пост премьер-министра, а его партия получила девять постов в новом кабинете. В отместку в тот же самый день Талибан начал массированный ракетный обстрел Кабула, в ходе которого 61 человек погиб и более 100 получили ранения.

Следом за политическим прорывом, достигнутым с Хекматьяром, Раббани нанес визит в Джелалабад, где попытался убедить членов Джелалабадской Шуры войти в его правительство. Он сказал, что готов уступить свой пост любому другому и предложил провести совещание всех партий в Джелалабаде, чтобы избрать нового главу государства. В августе Дустом тоже пошел на перемирие и открыл шоссе через перевал Саланг, связывающее Кабул с севером страны, — в первый раз более чем за год. Раббани наконец удалось привести «внутриафганский диалог» в движение. «Этот союз может стать прочнее, если и другие вожди оппозиции войдут в него и выступят за мир, и я призываю всех к участию в поиске формулы временного правительства», — сказал мне Раббани в Кабуле.[49] Это был значительный успех, и взбешенные талибы поняли, что им надо действовать быстро, пока новый союз не окреп.

Расположившись за пределами Кабула, войска талибов безжалостно обстреливали его ракетами на протяжении всего года. За один апрель 1996 года Талибан выпустил по городу 866 ракет, убив 180 человек, ранив 550 и разрушив значительную часть столицы, что было повторением действий Хекматьяра в 1993–1995 годах. В июле 1996 года ракеты талибов упали неподалеку от недавно назначенного специального представителя ООН по Афганистану, немецкого дипломата Норберта Холла, во время его визита в Кабул. Холл был в бешенстве. «Так не встречают человека, несущего мир. В него не стреляют. Если вы встречаете гостя, вы не плюете ему в лицо. Это показывает пренебрежение к моей миссии», — говорил он талибам.[50]

Ракетные обстрелы талибов усугублялись частыми атаками позиций Масуда южнее и западнее города. В конце мая я стоял на заливаемом: дождем холме вместе с солдатами Масуда и наблюдал в бинокль, как десятки талибов на пикапах пытались прорваться через позиции Масуда, продвигаясь вдоль дороги под прикрытием артиллерийского заслона. В ответ русские гаубицы Д-30, стоявшие на вооружении Масуда, били по скрытой от глаз артиллерии талибов. Грохот разрывающихся снарядов сотрясал горы, оглушая и вызывая дрожь в коленях. Пушкари совсем оглохли, так как огонь велся непрерывно, а наушников у них не было.

В тылу позиции Масуда грузовики с пополнением и боеприпасами пробирались по грязи к вершине холма, чтобы восполнить потери. «Талибы располагают неограниченным количеством боеприпасов и выпускают тысячи снарядов, но их артиллеристы бьют крайне неточно. Однако они теперь находят лучшее применение своим танкам и пикапам, чем год назад, — сказал мне генерал из армии Масуда. — Их тактика по-прежнему очень бедна, они больше полагаются на фронтальные атаки, и у них нет эффективной системы командования». Талибан не мог сосредоточить достаточно огня и людей на одном участке и прорваться в город, а Масуд постоянно бил их по частям. Хотя последнему и удавалось удерживать Кабул, его силы — около 25 000 человек — были слишком малочисленны, чтобы перейти в наступление и отбросить талибов дальше на юг.

Упорный отказ Талибана идти на компромисс и заключить сделку с другими полевыми командирами удручал Пакистан, но в конце концов он начал давать плоды, когда талибам удалось убедить Пакистан и Саудовскую Аравию поддержать еще одну попытку взять Кабул до наступления зимы. Начальник саудовской разведки эмир Турки аль-Фейсал побывал в Исламабаде и Кандагаре в июле 1996 года, чтобы обсудить с пакистанской разведкой новый план взятия Кабула, и обе страны увеличили помощь талибам. Через два месяца после визита Турки талибы пошли вперед — но не на Кабул, а на Джелалабад. Пакистан и Саудовская Аравия помогли главе джелалабадской Шуры Хаджи Абдул Кадиру сначала сдаться талибам, а потом бежать. Ему дали крупную взятку — некоторые афганцы говорили про 10 миллионов долларов — и предоставили гарантии, что его активы и банковские счета в Пакистане не будут заморожены.[51]

Талибан неожиданно напал на Джелалабад 25 августа 1996 года. В то время как основные силы талибов двигались к городу с юга, Пакистан позволил сотням вооруженных сторонников Талибана из лагерей афганских беженцев перейти границу и атаковать Джелалабад с востока. В городе началась паника, Шура распалась. Хаджи Кадир бежал в Пакистан 10 сентября, а его преемник Махмуд, исполняющий обязанности губернатора, был убит на следующий день вместе со своими шестью телохранителями, пытаясь также бежать в Пакистан. В тот же вечер колонна пикапов во главе с муллой Борджаном въехала в Джелалабад после короткой перестрелки, в которой погибло до 70 человек.

За следующие несколько дней мобильные колонны талибов захватили три восточные провинции — Намгархар, Лагман и Кунар, и в ночь на 24 сентября 1996 года напали на Суробай, ворота столицы в 45 милях от нее. Их быстрые атаки в разных направлениях застали правительственные войска врасплох, и они бежали в Кабул. Путь на столицу с востока был впервые открыт. Талибы не стали останавливаться для перегруппировки, а преследовали защитников Суробая до самого Кабула. Другие колонны талибов двигались с юга, а еще одна наступала со стороны Суробая на север на аэропорт Баграм, чтобы отрезать воздушные коммуникации Масуда.

Правительство было поражено скоростью их наступления. Колонны талибов вошли в Кабул вечером 26 сентября 1996 года, всего через несколько часов после того, как Масуд приказал эвакуировать город. Небольшие арьергарды остались, чтобы задержать продвижение талибов и взорвать склады с боеприпасами. Масуд тем временем ушел на север с основной частью бронетехники и артиллерии, Масуд решил оставить город, понимая, что не может обороняться от нападения со всех сторон одновременно. Он также не хотел терять поддержку населения Кабула и устраивать кровопролитные уличные бои. Победа Талибана была полной. «Ни одна армия в Афганистане, правительственная или оппозиционная, никогда не проводила таких быстрых операций на таком количестве театров в столь сложной последовательности. Это был прекрасный пример мобильной войны».[52]

Первым и наиболее кровавым делом талибов после захвата Кабула была казнь бывшего президента Наджибуллы, правившего Афганистаном с 1986 по 1992 год. Наджибулла, которому исполнилось 50 лет, жил в здании дипломатической миссии ООН в центре Кабула с 1992 года, когда план ООН по созданию временного правительства провалился. Перед самым захватом Кабула моджахедами Наджибулла должен был быть вывезен из Кабула представителем ООН Беноном. Севаном, но их остановили в последний момент. Все враждующие афганские фракции уважали неприкосновенность здания миссии ООН. Жена Наджибуллы, Фатана, и трое их дочерей с 1992 года жили в изгнании в Дели.

Причиной его гибели были неувязки в работе ООН. В день падения Суробая Наджибулла послал письмо в штаб-квартиру ООН в Исламабаде, прося Норберта Холла организовать эвакуацию его самого и трех его спутников — его брата Шахпура Ахмадзая, личного секретаря и телохранителя. Но в Кабуле не оказалось ни одного представителя ООН, который мог бы взять на себя ответственность за Наджибуллу, Только Масуд предложил ему вывезти его из города. Во второй половине дня 26 сентября Масуд послал одного из своих генералов предложить Наджибулле уйти вместе с отступающими правительственными войсками, обещая ему свободный проезд на север, но Наджибулла отказался. Человек гордый и упрямый, он, возможно, полагал, что если он бежит вместе с таджиками, то его братья-пуштуны проклянут его.[53]

В здании миссии было только три охранника-афганца, которые бежали, едва заслышав орудия талибов на окраинах города. Наджибулла ранним вечером послал еще одну радиограмму в ООН в Исламабад, прося о помощи, но было уже слишком поздно. Специальная группа талибов, руководимая, как утверждают, муллой Абдур Разаком, губернатором Герата, назначенным командующим войсками, предназначенными для взятия Кабула, пришла за Наджибуллой в час ночи, еще до того, как центр города оказался в руках талибов. Позднее Разак признал, что это он приказал убить Наджибуллу.[54]

Талибы вошли в комнату Наджибуллы, избили его и его брата до бесчувствия, затем связали, бросили в машину и отвезли в темный президентский дворец. Там они кастрировали Наджибуллу, привязали к машине и проволокли несколько раз вокруг дворца, а затем застрелили. Его брат был подвергнут аналогичным пыткам и затем задушен. Талибы повесили обоих у поста дорожной полиции возле президентского дворца, всего в нескольких кварталах от миссии ООН.

На рассвете любопытные кабульцы пришли посмотреть на два истерзанных тела, висящих на отрезках стального троса, обвязанных вокруг шеи. Между их пальцами были воткнуты незажженные сигареты, а карманы набиты бумажными афгани — что символизировало представление талибов о разврате и коррупции. Два других спутника Наджибуллы бежали из здания миссии, но позднее они были пойманы при попытке бежать из города и также подверглись пыткам и были повешены.

Казнь Наджибуллы была актом жестокости, имевшим символическое значение. Это было преднамеренное убийство, целью которого было устрашить население. Мулла Раббани, назначенный главой кабульской Шуры, заявил, что Наджибулла был коммунистом и убийцей и что он был приговорен Талибаном к смерти. Это было правдой, но пытки, которым был подвергнут Наджибулла, не были предусмотрены никаким исламским законом, а отсутствие справедливого суда и выставление трупов напоказ возмутило многих кабульцев. Еще больше людей оттолкнуло то, что талибы запретили хоронить Наджибуллу как мусульманина, хотя на следующий день пакистанские пуштунские националисты в Кветте и Пешаваре совершили заупокойные молитвы о нем. Впоследствии тела были переданы Красному Кресту, который отвез их в Гардез, родину Наджибуллы в провинции Пактия, где он и был похоронен соплеменниками-ахмадзай.

Это убийство подверглось широкому международному осуждению, особенно в исламском мире. Талибы унизили ООН и международное сообщество и поставили в неудобное положение своих союзников, Пакистан и Саудовскую Аравию. Наконец ООН опубликовала заявление: «Убийство бывшего президента без суда не только составляет тяжкое нарушение иммунитета, которым пользуются помещения ООН, но и подрывает дальнейшие усилия, направленные на мирное разрешение афганского конфликта». Талибан нисколько не был смущен и вынес смертные приговоры Дустому, Раббани и Масуду.

За 24 часа с момента взятия Кабула Талибан установил строжайшую систему исламских законов, когда-либо существовавшую в мире. Всем женщинам было запрещено работать, хотя четверть гражданских служб, все начальное образование и большая часть поликлиник и больниц были укомплектованы женщинами. Женские школы и колледжи были закрыты, а ношение покрывала, скрывающего женщин с головы до пят, стало строго обязательным. Опасались, что 25 000 семей военных вдов, которые зарабатывали себе на хлеб или получали помощь ООН, ожидает голод. Каждый новый день приносил новые запреты. «У воров будут отрубать руки и ноги, виновные в прелюбодеянии будут побиваемы камнями до смерти, а пьющих вино будут пороть», — гласило объявление кабульского радио 28 сентября 1996 года.

Телевидение, видео, спутниковые антенны, музыка и все игры, включая шахматы, футбол и запуск воздушных змеев, были запрещены. «Радио Кабул» было переименовано в «Радио Шариат», а вся музыка исчезла из эфира. Солдаты Талибана стояли на главных улицах и арестовывали мужчин без бороды. В отличие от Герата и других больших городов, захваченных талибами, в Кабуле находилось множество газетчиков и тележурналистов, подробно сообщавших обо всем, что делает Талибан. Чтобы управлять Кабулом, Талибан создал Шуру из шести человек, среди которых преобладали пуштуны-дуррани и не было ни одного кабульца. Во главе был мулла Мохаммад Раббани, в ее состав вошли мулла Мохаммад Гаус — министр иностранных дел, мулла Амир Хан Моттаки — министр информации, мулла Сайед Гийасуддин Ага, мулла Фазиль Мохаммад и мулла Абдур Разак.

Никто из членов Шуры никогда не жил в большом: городе, большинство ни разу не было в Кабуле, но теперь они правили живым, вполне современным, многонациональным городом, насчитывающим 1,2 миллиона жителей, среди которых пуштуны составляли небольшое меньшинство. Как только вновь созданная религиозная полиция взялась устанавливать в городе шариатский порядок, Кабул стал похож на оккупированный город. Понимание того, что управление большим городом отличается от управления маленьким селением, отсутствовало. Казалось, на пути окончательной победы талибов стоит лишь Ахмад Шах Масуд.

Масуд был одним из наиболее выдающихся командиров и харизматических вождей, появившихся во время джихада. Прозванный «панджшерским львом» по месту своего рождения, населенной таджиками долине Панджшер к северу от Кабула, он сначала ускользал от советских войск, а затем завел в тупик несколько крупных наступлений на Панджшер в 1980-х годах. Советские генералы называли его непобедимым и мастером партизанской войны. Его двадцатитысячная армия обожала его, и он оказался на вершине своей славы в 1992 году, взяв Кабул под носом у Хекматьяра, пытавшегося сделать то же самое, в самый момент падения коммунистического режима. Но за четыре года хозяйничанья в Кабуле его солдаты превратились в надменных наглецов, издевающихся над гражданским населением и отбирающих у людей их дома, отчего кабульцы сначала приветствовали занявших. Кабул талибов.

Родившийся в 1953 году в семье военного, Масуд учился во французском лицее «Истикляль» в Кабуле. Он был среди молодых исламистов — противников режима Дауда, и в 1975 году бежал в Пакистан после неудачной попытки организовать восстание в Панджшере. Находясь в изгнании в Пешаваре, Масуд разругался со своим коллегой Гольбуддином Хекматьяром, и их соперничество на протяжении 20 лет явилось главной причиной того, почему моджахедам не удалось сформировать коалиционное правительство. Его недовольство Пакистаном, который сначала поддерживал Хекматьяра, а впоследствии Талибан, превратилось в навязчивую идею. Во времена джихада Масуд настаивал на том, чтобы стратегическое руководство войной оставалось в руках афганцев, а не пакистанской разведки. Но все оружие, поставляемое США, шло через Пакистан, что создавало враждебность, не исчезнувшую и поныне. То, что Кабул был взят не пуштунами с юга, а таджиками и узбеками с севера, застало Исламабад врасплох.

Миротворчество не было его стихией. Он был плохим политиком и оказался неспособен убедить других пуштунских полевых командиров, ненавидевших Хекматьяра, что союз таджиков и пуштунов — единственный путь к миру. Масуд, возможно, был гениальным военным стратегом, но в деле строительства политических союзов между разными нациями и партиями он был неудачником. Его главной проблемой было то, что он был таджик. Исключая одно недолгое восстание в 1929 году, таджики никогда не стояли у власти в Кабуле, и пуштуны испытывали к ним глубокое недоверие.

В Кабуле он сторонился публичной власти и отказывался от всех государственных постов, отклонив предложение стать министром обороны в правительстве Раббани, хотя и был командующим армией. «Есть старая персидская поговорка: когда все ищут кресло, чтобы сесть, лучше сесть на пол, — сказал он мне в мае 1996 года, за несколько недель до того, как талибы выгнали его из Кабула. — Пакистан пытается подчинить себе Афганистан, превратить его в свою колонию, установив марионеточное правительство. Но не выйдет: афганский народ всегда был независимым и свободным».

Работая по 18 часов в день с двумя адъютантами, сменявшими друг друга, чтобы успевать за мим, он спал по 4 часа в сутки и не проводил больше одной ночи в одном месте, опасаясь убийц. Он спал, ел и сражался вместе со своими бойцами, и во время всякого крупного сражения его всегда можно было найти на передовой. В ближайшие несколько месяцев его ожидал самый трудный момент в его жизни, когда талибы прогонят его из Кабула и будут близки к захвату всей страны. Он выдержит это, и к 1999 году, будучи 46 лет от роду, он проведет в боях 25 лет без перерыва.

Теперь части Масуда отступали по шоссе Саланг в сторону своей базы в Панджшере. Когда талибы преследовали их, люди Масуда взрывали горы и создавали оползни, чтобы закрыть вход в долину. Талибан атаковал Панджшер, но быстро отступил.

Талибы двинулись на север вдоль шоссе, захватывая города, до тех пор, пока не были остановлены у тоннеля Саланг силами Дустома, шедшими от Мазари-Шарифа на юг. Было еще неясно, чью сторону примет Дустом: его войска не вступили в бой с талибами.

Мулла Раббани встретился с Дустомом 8 октября и попытался обеспечить нейтралитет узбеков на тот период, пока талибы преследуют Масуда, но переговоры провалились. Талибы отказались предоставить Дустому автономию и власть над севером страны. Пакистан тоже предпринял несколько попыток отколоть Дустома от Масуда. Однако Дустом понял, что несмотря на его разногласия с Масудом, Талибан представляет собой главную угрозу для всех непуштунов. 10 октября низложенный президент Раббани, Масуд, Дустом и лидер хазарейцев Карим Халили встретились в Хинджане на шоссе Саланг и создали Высший совет обороны Афганистана, чтобы противостоять талибам. Это было началом нового альянса против талибов, который продолжил гражданскую войну.

Быстро продвигаясь на север, талибы растянулись в слишком тонкую линию, и Масуд воспользовался этим и перешел 12 октября в большое контрнаступление вдоль шоссе. Он захватил несколько городов, уничтожив и пленив сотни талибов, которые в панике бежали в направлении Кабула. 18 октября силы Масуда захватили авиабазу Баграм и начали артобстрел кабульского аэропорта, а ВВС Дустома бомбили позиции талибов в Кабуле. В результате тяжелых боев погибли тысячи гражданских лиц, а более 50 000 людей покинули свои дома в селениях вдоль шоссе. Эти несчастные бежали в Кабул, тем временем как десятки тысяч кабульцев — по преимуществу таджики и хазарейцы — бежали на восток, в сторону Пакистана, пытаясь скрыться от массовых репрессий и арестов, начавшихся в городе.

Столкнувшись с растущими потерями, Талибан начал испытывать недостаток живой силы и стал мобилизовывать в армию молодых жителей Кабула, заходя в мечети и хватая молящихся. Еще тысячи добровольцев пришли из Пакистана, где некоторые улемы закрыли свои медресе и не оставили своим ученикам другого выбора, кроме как записываться в Талибан. Тысячи пакистанских студентов и афганцев из лагерей беженцев прибывали в Кабул и Кандагар на автобусах, нанятых пакистанскими исламскими партиями. Пакистан отменил для них все паспортные и визовые формальности.

Получив свежие подкрепления, Талибан начал новое наступление на западе, двигаясь из Герата на север, в провинцию Бадгис. К концу октября 1996 года Исмаил Хан и его 2000 бойцов, бывших в изгнании в Иране, были переброшены в Меймене на самолетах Дустома, чтобы удерживать фронт против талибов в Бадгисе. Иран перевооружил и заново оснастил силы Исмаил Хана, откровенно пытаясь поддержать тем самым новый альянс против талибов. После начала ожесточенных боев в Бадгисе, в которых обе стороны широко использовали авиацию, еще 50 000 перемещенных лиц бежало в Герат. Это еще более усугубило проблему беженцев, которая приобрела катастрофические масштабы из-за сильных снегопадов и боев, мешавших ООН и гуманитарным организациям доставлять помощь.

Несмотря на сильные снегопады, талибы отбросили Масуда от предместий Кабула. К концу января 1997 года они вновь овладели почти всей территорией вдоль шоссе Саланг, захватив авиабазу Баграм и Чарикар. Масуд отступил в Панджшер, а талибы двинулись на север, навстречу Дустому.

Падение Кабула и последовавшие за ним тяжелые бои вызвали серьезную тревогу во всем регионе. Иран, Россия и четыре республики Средней Азии публично предостерегли Талибан от дальнейшего движения на север и заявили, что они помогут перевооружить альянс против талибов. Тем временем Пакистан и Саудовская Аравия направили в Кабул свои дипломатические миссии с тем, чтобы оценить, какую помощь они могут оказать Талибану. Призывы ООН и других международных организаций к прекращению огня и предложения посредничества не нашли никакого отклика у воюющих сторон. Регион раскололся на Саудовскую Аравию и Пакистан, которые поддерживали Талибан, и все остальные государства, поддерживавшие оппозицию. Талибы так и не получили международного признания, на которое они отчаянно надеялись. «У нас нет друзей в мире. Мы завоевали три четверти страны, мы захватили столицу и не получили ни единого поздравления», — сказал с тоской мулла Мохаммад Хасан.[55]

Но казалось, что отказ Муллы Омара от компромиссов со своими противниками или с ООН, вместе с его непоколебимой верой и решимостью достичь военной победы, наконец приносят свои плоды. Кабул, столица пуштунских королей Афганистана с 1772 года, четыре года бывшая под властью таджиков, вновь оказалась в руках пуштунов. Студенческое движение, которое многие называли неспособным овладеть столицей, сделало ровно это. Несмотря на огромные потери, никогда авторитет талибов не поднимался так высоко. Ценой их победы оказался углубляющийся национальный и религиозный раскол между различными районами Афганистана.

«Война — хитрая игра, — говорил Мулла Омар, по-прежнему сидевший в Кандагаре и отказавшийся даже съездить в Кабул. — Талибы потратили шесть месяцев на то, чтобы завоевать одну провинцию, а шесть следующих провинций достались нам за десять дней. Теперь мы контролируем 22 провинции, включая Кабул. Инша алла [Если будет воля Аллаха], весь Афганистан будет у нас в руках. Мы чувствуем, что у военного решения больше перспектив после многих бесплодных попыток достичь мира путем переговоров».[56] Казалось, Северный Афганистан вот-вот упадет им в руки.

Глава 4. Мазари-Шариф, 1997

Резня на севере

Все ждали весеннего наступления талибов на Мазари-Шариф, последний оплот антиталибского альянса, находившийся под контролем генерала Рашида Дустома и его узбеков. На протяжении зимы в Мазари-Шарифе росла паника, продовольствие и горючее исчезли из-за блокады, установленной Талибаном, а обменный курс сначала удвоился, достигнув 1 доллара за афгани, а затем утроился, по мере того как состоятельные жители города бежали в Среднюю Азию.

Хотя большая часть населения Афганистана сосредоточена на юге и находилась тогда под контролем талибов, 60 процентов сельскохозяйственных ресурсов Афганистана и 80 процентов его промышленности, а также запасов полезных ископаемых и газа находились на севере. На протяжении последнего столетия контроль Кабула над севером был ключевым фактором государственного строительства и экономического развития страны. Талибам, желавшим завоевать страну и сохранить ее единство, было необходимо покончить с автономией полевых командиров на севере. Но когда в мае талибы, наконец, перешли в наступление, никто не ожидал той кровавой драмы взаимного предательства и межнациональной резни, поразительной даже по афганским стандартам и втянувшей весь регион в свой водоворот.

Дустом, просидевший всю зиму затворником в Кила-и-Джанги (Военный Форт) на окраине Мазари-Шарифа, неожиданно для себя оказался в глазах соседних государств и многих афганцев спасителем и последней надеждой в борьбе с талибами. Мазари-Шариф, расположенный в среднеазиатской степи, берущей начало к северу от Гиндукуша, культурно и этнически намного больше отличался от Кандагара, чем Кандагар от Карачи. Форт, построенный в XIX веке, — это сюрреалистический коллаж европейского феодального замка с заградительными рвами и сказочным дворцом из «Тысячи и одной ночи» с бастионами из обожженной глины и голубым куполом цитадели, в которой Дустом держал свой штаб. Форт, охраняемый танками, артиллерией и вышколенными солдатами, до сих пор носившими форму коммунистических времен, производил сильное впечатление на посетителей, в том числе и на иностранных дипломатов, ожидавших очереди увидеться с Дустомом.

Он был безжалостным правителем. Впервые войдя в форт, я увидел пятна крови и куски мяса на грязном дворе. Я невинно спросил у охраны: «Что, барана резали?» Мне сказали, что за час до того Дустом наказал одного из солдат за воровство. Его привязали к гусеницам русского танка, который затем несколько раз проехал по двору, превратив его тело в фарш, а гарнизон и сам Дустом наблюдали за этим. Узбеки, наиболее жестокие и воинственные из всех народов Средней Азии, известны своей любовью к грабежам и мародерству, — возможно, из-за своего происхождения от чингисовых орд. Дустом был умелым вождем. Более шести футов ростом, с накачанными бицепсами, Дустом был похож на медведя с неприветливой улыбкой, которая несколько раз, клялись мне узбеки, пугала людей до смерти.

Он родился в 1955 году в окрестностях Шибиргана, в бедной крестьянской семье. Был крестьянином, затем водопроводчиком, пока в 1978 году не пошел в армию. Он поднимался по службе, пока не стал командиром танкового корпуса, защищавшего дорогу из порта Хайратан на Амударье, по которой шла советская помощь. После ухода Советов в 1989 году Дустом возглавил свирепое узбекское ополчение, которое называлось джаузджани, по имени их родной провинции. Ополчение использовалось президентом Наджибуллой в качестве ударных отрядов в борьбе против моджахедов. Джаузджани воевали по всему Афганистану, часто их перебрасывали по воздуху как последнее средство, чтобы удержать тот или иной пункт под контролем.

В 1992 году Дустом первый взбунтовался против своего наставника Наджибуллы, заслужив репутацию предателя и политического оппортуниста. Затем сильно пьющий Дустом превратился в «доброго мусульманина». С тех пор он побывал в союзе со всеми — Масудом, Хекматьяром, талибами, снова с Масудом — и всех по очереди предавал с нескрываемым апломбом. Он состоял на содержании у всех стран, получая средства от России, Узбекистана, Ирана, Пакистана, а потом и от Турции. В 1995 году ему удалось состоять на довольствии одновременно у Ирана и у Пакистана, которые тогда были на ножах друг с другом из-за Талибана.[57] Контролируя всего шесть провинций на севере, Дустом сделался незаменимым для соседних стран. Теперь Иран, Узбекистан и Россия поддерживали Дустома как светский буфер на пути пуштунских фундаменталистов и видели в нем единственного лидера, способного спасти север Афганистана от Талибана.[58] Если он и отличался последовательностью в чем-либо, так это в неприятии пуштунского фундаментализма, даже до появления талибов.

Мазари-Шариф, некогда оживленный перекресток на Великом Шелковом Пути, восстановил свое значение как ключевой пункт для контрабанды между Пакистаном, Средней Азией и Ираном. Дустом создал свою собственную авиакомпанию Balkh Airlines, привозившую товары из Дубая. Поток грузовиков через границу со Средней Азией в 70 милях от Мазари-Шарифа давал ему стабильный доход в виде пошлин и платы за транзит. Базары Мазари-Шарифа были переполнены русской водкой и французскими духами для узбекских солдат, любивших выпивку и женщин. Но, в отличие от других полевых командиров, Дустом создал эффективную администрацию, работающую систему здравоохранения и образования. Около 1800 девушек, большинство в юбках и в туфлях на высоких каблуках, посещали Университет Балха в Мазари-Шарифе, единственный действующий университет в стране.

Вследствие этого ом обеспечил безопасность для десятков тысяч беженцев из Кабула, которые покидали столицу несколькими волнами, начиная с 1992 года. Они искали прибежища в Мазари-Шарифе, который представлялся им последним оплотом мирной жизни. Знаменитые афганские певцы и танцоры, которые не могли больше давать концерты в Кабуле, переехали в Мазари-Шариф. Мазари-Шариф — это к тому же и место паломничества. Тысячи людей приходят ежедневно помолиться у выложенной голубой плиткой гробницы Али, племянника и зятя Пророка Мухаммада и четвертого халифа, особенно почитаемого шиитами. Утверждается, что Али похоронен здесь, в месте, ставшем самым священным в Афганистане и украшенном самой великолепной мечетью. Рядом с Мазари-Шарифом находятся развалины Балха, который арабские завоеватели в VII веке называли «матерью всех городов». 3000 лет назад здесь проповедовал Заратустра, здесь был лагерь Александра Македонского, здесь родился персидский поэт Руми. Балх был центром расцвета переходящих друг в друга цивилизаций зороастризма, буддизма и ислама до своего разрушения Чингисханом в 1220 году, после которого центр культурной и торговой жизни переместился в Мазари-Шариф.

Дустом пользовался уважением просто за то, что за 18 лет войны город оставался нетронутым. Жители Мазари-Шарифа ни разу не испытали обстрелов и уличных боев, разрушивших другие города. Но их благоденствие подходило к концу. История узбекских кланов — это долгий перечень кровавых ссор, убийств из-за мести, борьбы за власть, разбоев, грабежей и споров из-за женщин. Любимый узбеками спорт бузкуши (козлодрание) — нечто вроде поло, в котором несколько всадников с плетками пытаются отобрать друг у друга обезглавленную тушу козла, — всегда использовался как метафора узбекской политики. В этом спорте нет ни правил, ни команд, — точно так же, как в отношениях между Дустомом и его собратьями по оружию.

Существовала непримиримая вражда между Дустомом и его заместителем, генералом Малеком Пахлаваном, — Дустома обвиняли в убийстве брата Малека, генерала Рашида Пахлавана, расстрелянного из засады вместе со своими 15-ю телохранителями в июне 1996 года. Эта вражда, плюс опасения, что Дустом уже отдал приказ об убийстве самого Малека, а также взятки и обещания талибов, привели к тому, что 19 мая 1997 года Малек предал Дустома и попросил талибов помочь ему свергнуть своего вождя.[59] К Малеку присоединились еще три генерала: его сводный брат — Голь Мохаммад Пахлаван, Гафар Пахлаван и Маджид Роузи. Кроме того, Дустом задолжал своим солдатам: жалование за пять месяцев, и среди них начались беспорядки.

Талибы быстро продвигались на север со стороны Герата и Кабула. После того как северные провинции одна за одной оказывались в руках неожиданных союзников — пуштунов и узбеков, базировавшихся в провинции Фарьяб, служившей опорой Малеку, — Дустом бежал со 135 солдатами и офицерами, сначала в Узбекистан, а потом: и в Турцию. По пути в Термез на афгано-узбекской границе ему приходилось давать доллары своим собственным солдатам, чтобы они пропустили его конвой. Для талибов это была возможность, посланная самим Богом, но они ничего не извлекли из своего прошлого опыта завоевания других городов, где они отказывались делиться властью, не проявляли политической гибкости и проводили в жизнь законы шариата, не принимая во внимания национальных особенностей. Если Малек надеялся получить из рук талибов такую же автономию, которой Дустом пользовался с 1992 года, он жестоко ошибся. Это была сделка с сатаной, которая немедленно развалилась на части.

Когда 2500 хорошо вооруженных талибов под командованием муллы Абдур Разака (того самого, кто приказал убить Наджибуллу) въехали в Мазари-Шариф на своих пикапах, они отказались делить власть с Малеком, предложив ему малозначительный пост заместителя министра иностранных дел в Кабуле. Талибы, большая часть которых впервые оказалась на севере, начали разоружать узбекские и хазарейские части, заняли мечети, в которых они провозгласили начало жизни по шариату, закрыли школы и университет и прогнали женщин с улиц. В городе, где множество народностей жили рядом и который был самым открытым и либеральным городом в стране, это был верный путь к катастрофе.

Пакистанские дипломаты и разведчики устремились в Мазари-Шариф, чтобы помочь талибам заключить новое соглашение, поскольку старое уже трещало по швам. Исламабад усугубил положение преждевременным признанием талибов законными правителями Афганистана и убедил Саудовскую Аравию и Объединенные Арабские Эмираты сделать то же самое.[60] Сперва узбеки думали, что власть будет поделена, но вскоре они поняли, что речь идет о захвате власти талибами. Малек оказался между двух огней, усугубив свое предательство Дустома выдачей талибам Исмаил Хана, воевавшего против них в Фарьябе.[61]

Во второй половине дня 28 мая 1997 года возникла мелкая ссора из-за того, что группа хазарейцев отказалась сложить оружие. Тут начался настоящий ад. Сначала взбунтовались хазарейцы, а за ними все остальные жители Мазари-Шарифа. Не имевшие опыта уличных боев и не знавшие хитросплетений здешних переулков, талибы оказались легкой добычей. Пытаясь ускользнуть от разящего огня с крыш и из окон, они мчались на своих пикапах куда глаза глядят и попадали в тупики. После 15 часов непрерывных боев 600 талибов были уничтожены на улицах города и более 1000 попали в плен в аэропорту, откуда они пытались улететь. Десять членов высшего военного и политического руководства Талибана были убиты или взятые в плен. Среди пленных были министр иностранных дел мулла Мохаммад Гаус, мулла Разак и управляющий центральным банком мулла Эхсанулла. Солдаты Малека немедленно начали грабить город, включая учреждения ООН, чем вынудили персонал ООН оставить Мазари-Шариф. Десятки пакистанских студентов также были убиты.

Войска Малека быстро восстановили контроль над четырьмя северными провинциями (Тахар, Фарьяб, Джаузджан и Сари-Пуль), захваченными талибами пятью днями ранее. За обладание еще тремя провинциями (Балх, Саманган и Кундуз) шли тяжелые бои. Лишившись путей к отступлению, тысячи талибов и сотни пакистанских студентов были перебиты и похоронены в общих могилах. На юге Масуд воспользовался предоставленной ему возможностью и перешел в контрнаступление, вновь захватив Джабаль-ус-Сирадж у южной оконечности тоннеля Саланг. Он взорвал въезд в туннель и захлопнул ловушку за талибами, все еще пытавшимися бежать с севера в направлении Кабула.

Масуд захватил еще часть территории вокруг Кабула и несколько городов на северо-востоке Афганистана, попавших в руки талибов лишь за неделю до того. Еще сотни талибов были убиты или пленены. Между тем хазарейцы, воодушевленные победой в Мазари-Шарифе, также перешли в контрнаступление и прорвал и девятимесячную блокаду своей родной провинции Хазараджат, установленную талибами. Талибы были отброшены от входа в долину Бамиан, а войска Халили двинулись на юг в сторону Кабула, вынудив тысячи жителей пуштунских селений бежать в столицу.

Это было самым жестоким поражением талибов с тех пор, как тридцать месяцев назад они приступили к завоеванию страны. За десять недель боев в мае-июле Талибан потерял более 3000 бойцов убитыми и ранеными и около 3600 человек было взято в плен.[62] По данным Международного Красного Креста, более 7000 военных и гражданских лиц с обеих сторон получили ранения. Еще более неприятным для Исламабада было то, что в мае-июле более 250 пакистанцев было убито, а 550 захвачено в плен. Боевой дух талибов упал из-за разгрома лучших и наиболее опытных фронтовых частей.

Мулла Омар призвал пакистанских студентов прийти на помощь талибам. Вновь пакистанские медресе были закрыты и более 5000 новых рекрутов, пакистанцев и афганцев, пополнили ряды талибов. Ситуация в Талибане оказалась настолько серьезной, что даже нелюдимый Мулла Омар был вынужден покинуть свое убежище в Кандагаре и впервые приехать в Кабул, чтобы встретиться со своими командирами и поднять моральный дух войск.

Талибану пришлось набирать все больше людей из пуштунских племен клана гильзай, живущих в восточном Афганистане и в Пакистане. Но они потребовали за это политических уступок, на которые Талибан не был готов. Гильзаи, игравшие главную роль в войне с Советами, не были согласны служить пушечным мясом для Талибана без адекватного политического представительства в талибских Шурах, где преобладали пуштуны-дуррани. Они были согласны участвовать, только получив свою долю власти. Гильзаи — командиры талибов весьма критически относились к тактике Талибана в Мазари-Шарифе. «В Мазари-Шарифе было сделано слишком много ошибок. Исходная договоренность между Малеком и Талибаном была достигнута слишком быстро. Ее следовало обсуждать дольше и прийти к взаимному пониманию. Были также и военные ошибки», — говорил мне в Кабуле в июле 1997 года Джалалуддин Хакани, наиболее влиятельный в Талибане командир из восточных пуштунов.

Хакани, командовавший войсками талибов на кабульском фронте, был опытным пуштунским полевым командиром из города Хоста в провинции Пактия. Он вступил в Талибан в 1995 году. Он был одним из наиболее известных командиров времен войны против Советов. Хотя Хакани получил пост министра в Кабуле, он и другие некандагарцы с обидой воспринимали их отстранение от процесса принятия решений, происходившего, в Кандагаре вокруг Муллы Омара, а не в Кабуле.[63] После поражения в Мазари-Шарифе талибы дали Хакани крупную сумму денег, чтобы завербовать 3000 добровольцев из племени гильзай. Хакани пришел на кабульский фронт со своими людьми, но невозможность влиять на решения, принимаемые офицерами из Кандагара, привела к массовому дезертирству. Через два месяца у Хакани осталось всего 300 человек. Еще менее утешительным было то, что селения вокруг Кандагара отказывались посылать своих людей на фронт, и у Талибана впервые возникли проблемы с комплектованием и недостаток людей.

У государств Средней Азии кровопролитие возле их границ вызвало параноидальную реакцию: им виделись тысячи афганских беженцев, бегущих через незащищенную границу и несущих с собой войну. Во всем регионе принимались невиданные меры безопасности. Три тысячи русских солдат на узбекско-афганской границе, двадцать пять тысяч — на таджикско-афганской, русские пограничники в Таджикистане, местные армейские дивизии — все были приведены в состояние повышенной боеготовности. В Термезе узбекские боевые вертолеты патрулировали границу, а солдаты закладывали противотанковые мины и укрепляли мост через Амударью, соединяющий Афганистан со Средней Азией.

Россия предложила послать десять батальонов в Киргизию по просьбе ее президента, Аскара Акаева, хотя Киргизия и не имеет границы с Афганистаном. Россия и Казахстан организовали чрезвычайную встречу Содружества Независимых Государств (СНГ) для обсуждения кризиса, на которой русский министр иностранных дел Евгений Примаков пообещал «очень жесткие и эффективные действия России» в случае дальнейшего продвижения талибов. Туркменистан, провозгласивший себя нейтральным государством и поддерживающий рабочие отношения с талибами, был тем не менее встревожен боями у Мазари-Шарифа. Впервые 9000 афганских туркменов перешли туркменскую границу, ища спасения от войны.

Иран сказал, что будет продолжать оказывать помощь противникам талибов, и обратился к России, Индии и государствам Средней Азии с просьбой также помочь им. Министр иностранных дел Ирана Али Акбар Велаяти призвал ООН вмешаться. Талибы были в бешенстве. «Иран и Россия вмешиваются и поддерживают оппозицию. Они дают им самолеты, чтобы бомбить. Иран каждый день шлет в Мазари-Шариф по 22 самолета с оружием», — говорил мулла Мохаммад Аббас, министр здравоохранения Талибана.[64]

Иранские и среднеазиатские дипломаты с обидой обвиняли Пакистан не только в поддержке талибов, но во лжи и нарушении торжественного обещания, данного премьер-министром Навазом Шарифом всего за неделю до наступления талибов. На встрече глав государств региона в Ашхабаде Шариф обещал призвать к порядку Талибан и не допустить распространения войны на север. «Степень доверия к Пакистану в Средней Азии сейчас равна нулю», — сказал мне ведущий узбекский дипломат.[65]

Однако приход талибов на север благотворно подействовал на длившуюся четыре года гражданскую войну в Таджикистане: обе стороны были вынуждены ускорить переговоры из страха перед Талибаном. Мирное соглашение между правительством и исламской оппозицией, достигнутое при посредничестве России и ООН, было наконец подписано в Москве 27 июня 1997 года. Соглашение было крайне выгодно Масуду, поскольку позволило России снабжать его со своих баз в Таджикистане. Масуд получил в пользование аэродром в Кулябе на юге Таджикистана, где он получал снабжение от России и Ирана и перебрасывал его по воздуху в Панджшерскую долину.