Все в мире поправимо…

«Холодная весна…»

Холодная весна —

С ветрами и дождями —

Не хочет лету уступить пути.

И, как в футболе,

Время нудно тянет,

Когда игру нельзя уже спасти.

«От весенней грозы, от зеленых ветвей…»

От весенней грозы, от зеленых ветвей

Пробуждается в сердце поэзия снова.

Ты, смеясь, набрела на веселое слово.

И оно стало рифмой к улыбке твоей.

«Осенний день наполнен светом…»

Осенний день наполнен светом

И грустной музыкой листвы.

И распрощавшееся лето

Сжигает за собой мосты.

В лесу пустынно и печально.

На юг умчался птичий гам.

И в тишине исповедальной

Притих березовый орга́н.

«Я забываюсь работой…»

Я забываюсь работой

И музыкой.

Забываюсь от наших с тобой утрат.

Не хочу, чтобы жизнь

Стала улицей узенькой,

Откуда дороги нам нет назад.

«Янтарная лягушка… Арт де сюр…»

Иосифу Кобзону

Янтарная лягушка… Арт де сюр…

Она хранит от сглаза и болезней.

Веселая – как Вовчик Винокур.

И важная – как на эстраде Резник.

Она все может… Только попроси.

Одно мгновенье и свершится чудо.

Хотя и так ты первый на Руси.

Но пусть об этом помнят все паскуды.

«Я стою у могилы Сергея Есенина…»

Я стою у могилы Сергея Есенина.

И ромашки печально кладу на плиту.

Он любил их при жизни.

И рвал их рассеянно.

И воспел эту землю

В дождях и цвету.

«Серебряный век…»

Серебряный век…

Имена и потери.

Отчаянье Блока.

Восторги невежд.

И в горькую бездну

Открытые двери.

И горькая память

Погибших надежд.

Серебряный век…

Золотые потери.

Великие книги.

И подлые дни.

И первые выстрелы

По недоверью.

В разлуку спешащие

Чьи-то огни.

Трагический век…

Гениальные годы.

Тревожные будни

И смутный покой.

И смотрит на нас

И печально и гордо

Серебряный век

Гумилевской строкой.

«Гром в небо ударил со зла…»

Гром в небо ударил со зла…

И небо, как водится, в слезы.

Дырявая крыша березы

Опять надо мной потекла…

И свежесть такая кругом,

Как будто арбуз разломили.

Вдали еще сердится гром.

Видать, из последних усилий.

И сердце тревожа мое,

Весь день эта свежесть струится.

Быть может, на этой странице

Осталось дыханье ее.

«Еще июль, но холодно и грустно…»

Еще июль, но холодно и грустно.

На ветках дождь. И зябко на душе.

И у меня сейчас такое чувство,

Что будто лето кончилось уже.

Оно ушло негаданно – в июле,

Вспугнув ветрами утреннюю тишь.

И ты, красавица, не потому ли

То хмуришься, то плачешь, то молчишь.

И зря стараюсь вновь тебе в угоду

Я возвратить июльских дней тепло.

С тобой, наверно, то же, что с погодой:

Похолоданье раннее пришло.

«На булавке бьется стрекоза…»

На булавке бьется стрекоза,

Неподвижно выпучив глаза.

Крыльями прозрачно шелестит.

Кажется, рывок – и полетит.

Но булавка крепко, как копье,

Пригвоздила на стену ее.

И, раскинув крылья, стрекоза

Погасила круглые глаза.

«Хорошо на заре в лесу…»

Хорошо на заре в лесу.

Тишь… Струится скупой огонь.

Ели пригоршнями росу

Держат бережно, —

Только тронь.

Тишину обрывает вдруг

Быстрых крыльев веселый всплеск:

Дятел, ловко вспорхнув на сук,

Будит вежливым стуком лес.

«Мы бездумно живем и нелепо…»

Мы бездумно живем и нелепо.

Будто вечность в запасе у нас.

Оглянитесь – кончается лето.

Чей-то вечер навеки угас.

«Деревья умирают раз в году…»

Деревья умирают раз в году,

Чтобы весною заново воскреснуть.

Я улицей березовой иду

Среди белых памятников лесу.

«Какая ночь!..»

Какая ночь!

Ни звука в целом мире.

На темном небе светлый луч луны.

Как будто бы на собственном буксире

Плывет луна средь этой тишины.

«Медуз на берег вынесла волна…»

Медуз на берег вынесла волна.

И не вернулась больше к ним она.

Они, как линзы, на песке лежат.

И капли солнца на стекле дрожат.

Прошло всего каких-то полчаса.

И высохла последняя слеза.

«В память о музыке кем-то убитого леса…»

В память о музыке кем-то убитого леса,

В память о музыке, тихо уснувшей на пне, —

Я постигаю молчание старого кресла,

Чтоб эта музыка снова звучала во мне.

Я ее помню в порывах веселого ветра,

В неблагозвучных угрозах охрипшей совы.

Как музыкальна в лесу была каждая ветка.

Сколько мелодий таилось в созвучьях листвы.

«То лето никак не начнется…»

То лето никак не начнется.

То вот уже кончилось вдруг

И стало прохладнее солнце

Над грустью оранжевых вьюг.

Все птицы на юг улетели.

Осталось одно воронье —

При перьях, при гаме,

При деле:

Найти на морозы жилье.

«Ныне пишут все, кому не лень…»

Ныне пишут все, кому не лень.

Те же, у кого большие бабки,

Издают всю эту дребедень,

Чтоб покрасоваться на прилавке.

Потеснитесь, Лермонтов и Блок,

Дайте порезвиться графоманам…

Им ведь, графоманам, невдомек,

Что народ не соблазнишь обманом.

«С утра бушевало море…»

С утра бушевало море.

И грохот вокруг стоял.

Сошлись в первобытном споре

С грозою девятый вал.

Нависло над морем небо,

И споря с ним злей и злей,

Темнело оно от гнева,

Чтоб в радости стать светлей.

А море рвалось, кипело.

Никак не могло остыть,

Как будто земле хотело

Душу свою излить.

«Последние дни февраля…»

Последние дни февраля

Неистовы и искристы.

Еще не проснулась земля,

А тополю грезятся листья.

Я все это видел не раз.

Ведь все на земле повторимо.

И весны пройдут через нас,

Как входят в нас белые зимы.

«Бродит по лесу осень…»

Бродит по лесу осень.

Очень праздничный вид.

Мимо елей да сосен

Прошмыгнуть норовит.

И, боясь уколоться,

Шлет взамен холода.

Лес, как сруб у колодца,

Встал над тишью пруда.

«Поэзия кончается во мне…»

Поэзия кончается во мне.

Я чувствую в душе ее усталость.

И в памяти моей на самом дне

Последняя метафора осталась.

Наверно, Пушкин прав был, говоря,

Что годы нас к суровой прозе клонят.

Нелепо для метелей декабря

Выращивать гвоздики на балконе.

Мир накалился в схватках добела.

Он полон боли, гнева и тротила.

И Муза от меня не зря ушла —

Она свою профессию сменила.

«Гнев не страшен…»

Гнев не страшен.

И привычна грусть.

Больше смерти

Старости боюсь.

Смерть мгновенна.

Старость на года.

Гнев пройдет.

А грусть со мной всегда.

«Мне дорог лес зимой и летом…»

Мне дорог лес зимой и летом.

Я не скрываю добрых чувств.

Ведь это он рожден поэтом.

А я лишь у него учусь.

Я слышу – шелестят страницы,

Когда листает ветер их.

И тишина, как мысль, струится.

И каждый лист – как первый стих.

«Не говорю тебе «Прощай!»…»

Не говорю тебе «Прощай!»,

Земля Христа, земля Давида…

Но есть во мне одна обида,

Одна безмерная печаль,

Что поздно я пришел сюда,

Что лишь на грани жизни долгой

Взошла во мне твоя Звезда,

Соединяясь с зарей над Волгой.

«Не знаю, сколько мне судьба отмерит…»

Не знаю, сколько мне судьба отмерит,

Но если есть в запасе год,

Вернусь на озеро Киннерет,

Построю там библейский плот.

И уплыву на нем в легенду

По той воде, где шел Христос.

И красоту возьму в аренду

Ту, что увидеть довелось.

«Я вспомнил Волгу возле Иордана…»

Я вспомнил Волгу возле Иордана.

И это было радостно и странно.

И музыка воды во мне звучала,

Как будто нас одна волна качала.

«А мудрецы внушали мне…»

А мудрецы внушали мне:

«Пишите о таких глубинах,

Что у людей всегда в цене.

Не о цветах, не о рябинах —

О том, что скрыто в глубине…»

А я смотрю в глаза твои:

Что может глубже быть любви.

«Деревья еще зелены́…»

Деревья еще зелены́.

Октябрь их раздеть не торопится.

Лишь две белоствольных княжны

При золоте празднично смотрятся.

«Все в подлунном мире относительно…»

Все в подлунном мире относительно.

В тридцать лет я думал —

Жизнь прошла…

А сейчас та молодая мнительность

И грустна немного,

И смешна.

«Талант не умеет стареть…»

Талант не умеет стареть.

Иначе прервется полет.

Когда же придет к нему

Смерть,

Он новую жизнь обретет.

«Белый цвет, он многих красок стоит…»

Белый цвет, он многих красок стоит:

Первый снег и майские сады.

Ты не расстаешься с красотою,

Хоть виски, как этот снег, седы.

«На свете счастья нет…»

На свете счастья нет…

А есть стихи Поэта.

И будет много лет

Светить нам радость эта.

«Все утро слушаю грозу…»

Все утро слушаю грозу.

Смотрю, как молнии лютуют.

И море гасит их внизу

И небо громко негодует.

«В мои года стихи уже не пишут…»

В мои года стихи уже не пишут.

Но Гете был постарше…

А писал.

И потому я в лодыри не вышел.

У Музы я пожизненный вассал.

«Превыше всего отец мой ценил…»

Превыше всего отец мой ценил

Душевную чуткость и доброе имя.

И принципами не поступался своими.

И этим особо мне дорог и мил.

И я не забыл о заветах отца.

Дружу только с теми,

Кто честен и чуток.

И верую в дружбу, как в некое чудо,

Которому нет ни границ, ни конца.

«Деревья обрекли на стужу…»

Деревья обрекли на стужу.

Дождь ледяной течет с ветвей.

И ветви мне морозят душу,

Как будто мы одних кровей.

Как будто мы одной породы.

И радость врозь нам не дана.

И я болею за Природу,

Когда беспомощна она.

«В окруженье сизых голубей…»

В окруженье сизых голубей

На дороге умирает голубь.

Он трепещет все слабей, слабей,

Словно крылья сковывает холод.

Голуби его не понимают…

Что случилось? Что он бьется тут?

То вспорхнут, то снова подлетают.

Молча в небо голубя зовут.

Где им знать, что эта смерть —

Нелепость.

Это чье-то злое озорство.

Вот и все…

Но как мне жаль,

Что небо

Не дождется голубя того.

«Не сразу мне открылось Слово…»

Не сразу мне открылось Слово…

Я слушал музыку его.

Для встречи с ним всегда был повод

А мне три годика всего.

Но годы шли, и все свершилось…

По зову будущих предтеч

Мне Слово оказало милость,

Велев в стихах его беречь.

«Нью-Йорк приучил меня улыбаться…»

Нью-Йорк приучил меня улыбаться.

Теперь я с улыбкой не расстаюсь.

Улыбка – одна из природных дотаций

На то, чтоб не помнить обиду и грусть.

Мне нравится людям в пути улыбаться.

Пока мы уносимся в лифте в зенит,

Попутчикам я улыбнулся раз двадцать.

И каждый в ответ улыбнуться спешит.

Нью-Йорк – это город улыбок и шарма.

Среди небоскребов – мы слишком малы.

И даже портье, что похож на жандарма,

Улыбкой встречает вопросы мои.

«Неповторим тот вечный миг…»

Неповторим тот вечный миг,

Когда рождаются слова,

Когда они в долинах книг

Не обрели еще права.

Вдали от брани и похвал

Они творят свой суд:

То поражают наповал,

То к Небу вознесут.

«На синей живописи неба…»

На синей живописи неба

Березы золотая прядь.

И ветвь, похожая на невод,

Стремится краски удержать.

И так прекрасен лес осенний

В убранстве сосен и берез.

И бродит по лесу Есенин

И не скрывает поздних слез.

«Вторые сутки хлещет дождь…»

Вторые сутки хлещет дождь.

И птиц, как будто ветром вымело.

А ты по-прежнему поешь.

Не знаю, как тебя по имени.

Тебя не видно – так ты мал.

Лишь ветка тихо встрепенется.

И почему в такую хмарь

Тебе так весело поется…

«На земле прошлогодние листья…»

На земле прошлогодние листья,

Как кем-то оброненные слова.

И новые почки, как новые мысли,

Таят весенние дерева.

Скоро они их выскажут вслух

В пору майского вдохновенья.

Да так, что у ветра захватит дух

И небо ахнет от удивленья.

«Я мучаюсь, когда пишу стихи…»

Я мучаюсь, когда пишу стихи.

Когда их не пишу, – я расслабляюсь.

И дни такие для меня плохи,

Как будто я упавший с неба аист.

Ничто меня не трогает уже,

Когда я без пера, а дом без песен.

И пустота в заброшенной душе.

И я тогда тебе неинтересен.

Но вдруг приходит Муза невзначай.

Я радуюсь, и мучаюсь, и плачу.

Прости мне ту счастливую печаль,

Когда я на нее вновь сердце трачу.

«Деревья инеем покрыты…»

Деревья инеем покрыты.

И лес, понурившись, стоит,

Как будто холодок обиды

В своем молчании таит.

Еще нет снега… Только иней.

И нет зимы, а стынь одна.

И ствольный град, казалось, вымер —

Такая в граде тишина.

Все впереди – снега, метели…

И лес несется в эту даль,

Уже предчувствуя веселье

Сквозь уходящую печаль.

«Читаю классиков…»

Читаю классиков.

И больше никого.

С их высоты я жизнь переиначу.

Чтоб не принять соблазн за торжество,

Не спутать самолюбие с удачей.

Читаю классиков.

Как прихожу на суд,

Где судят безнадежную дремучесть.

Но многих не читают…

Только чтут.

И так несправедлива эта участь!

«Если бы пришлось мне стать богатым…»

Если бы пришлось мне стать богатым,

Я бы позаботился о тех,

Кто живет на скромную зарплату.

Для кого украсть – великий грех.

Сверстникам моим, что не при деле,

Ничего не жалко б было мне.

Ведь они себя же не жалели,

Все отдав расхристанной стране.

Но другой нам жребий уготован…

Будем выживать по мере сил.

И делюсь я только добрым словом,

А других богатств не накопил.