Заведение

В сопровождении Бэлы госпожа Ананд проходит в дворницкую. Был выходной, и все девушки, приехавшие на курсы, сидели по своим комнатам. Не было только Рукмини.

Старшие по возрасту — все трое разом, будто сговорившись, — подобострастно приветствовали начальство.

— К ногам вашим припадаем, мэм–сахиб, — сразу же запричитала Кунти. — Если не разрешите разводить по ночам костёр, комары проклятые совсем заедят нас. Комар, он только дыма боится. Прикажите, милостивица наша…

— Приказываю здесь не я, а госпожа Бэла. С нею и говорите…

— А госпожа Бэла говорит, без вас не может…

Госпожа Ананд недовольно морщится. Задержав взгляд на задорно улыбающейся Гаури, она невольно вспоминает высказывание господина Даса — того самого… И слова Баге о бесценном товаре.

…Надо бы спросить, как звать эту резвушку…

….По всему видно, Бэла нравится девушкам. Ну нет, она вышибет из них эту блажь!.. Стоп! Стоп!.. Не надо волноваться, не надо резкостей.

…Да, Баге прав. Смотрятся все очень аппетитно. При одном только взгляде на эти лакомые кусочки старые сластолюбцы слюной изойдут. Как на подбор, одна другой краше!..

«Что это вдруг приключилось сегодня с госпожой Ананд? — мелькает в голове у Бэлы. — Чудно! И разговаривает так, будто у самой тети Рамалы училась».

— Дорогая Бэла! — прочувствованно говорит госпожа Ананд на прощание. — Ты бы угостила как‑нибудь дядю печеньем своего приготовления, а? Бедняжка каждый день твердит: «Такое печенье только Бэла приготовить может».

И, махнув на прощание рукой, госпожа Ананд захлопывает дверцу. Лимузин плавно трогается.

— Что там ни говори, а душа у неё добрая, — растроганно шамкает Муния, когда лимузин госпожи Ананд скрывается за поворотом. — Чистая и добрая!

— Тоже мне нашла чистую, — огрызается дочь. — У такой на языке мёд, а вот что под языком?

— Хватит с меня, наработалась! — недовольно ворчит старуха. — Жалованье не прибавят — возьму расчет. Это я вам говорю!

К Бэле неслышно подходит Вибхавти.

— Что случилось, Вибха?.. Пойдемте ко мне.

Девушка следом за Бэлой проходит в комнату.

— Да тут вот, сестрица…

— Ну, что там у тебя, рассказывай.

— Да все эта Кунти… Она… очень… она какая‑то не такая.

— Что значит не такая?

— Нехорошая она, и привычки у неё дурные. Вы бы перевели её в другую комнату… Она спать по ночам не даёт.

— Чем же она занимается? Может, курит тайком?

От возмущения лицо у девушки полыхает густым румянцем.

— Нет… хуже… Она с нами спать укладывается. То со мною, то с Чандрамохини… А между собою они с Рукмини такое говорят — от стыда сгореть можно.

Бэле тотчас приходит на память происшествие, случившееся в общежитии медицинских сестер. Там тоже одна не давала покоя соседкам.

— Ладно, Вибха, пришли ко мне Кунти, — помолчав, тихо произносит Бэла. — Впрочем, не надо, ступай… Рамрати! Позови Кунти Дэви!

Минут через пять является недовольная Кунти.

— В вашей комнате четверо?.. Да, тесновато. Сделаем так. Вы с Рукмини переселитесь в соседнюю комнату. Она пока пустует. Я сейчас скажу, чтоб её открыли.

— Почему это нас отселять решили? — развязно спрашивает Кунти. — Что‑нибудь случилось?

— Ничего не случилось… Ты ступай готовь свои вещи.

— Отселяйте кого хотите, а я никуда не пойду.

— Никого, кроме тебя, я отселять не буду. Никого. Даже Рукмини. Отселю только тебя. Одну.

— Не по справедливости это!

— Попридержи язык… Тебе не стыдно?

— А чего мне стыдиться? Или у меня пузо на нос лезет?

— Кунти Дэви!

— Эта ломака… Вибха нашептала вам, а вы и уши развесили? Поверили? Надо сначала обе стороны выслушать, а потом уж решать!

— Если ты не переберешься в соседнюю комнату, другого места не получишь, — решительно заявляет Бэла.

— Это ещё почему? — почти кричит Кунти.

— Ты соседок по ночам беспокоишь, — стараясь быть спокойной, говорит Бэла. — Разве не так?

— Это я‑то беспокою?.. Хорошенькое дельце! Где ж это было видано, чтобы женщина по ночам не давала покоя такой же, как она, женщине? Я вот что скажу вам, госпожа хорошая, мы люди темные, деревенские. Все эти городские штучки нам ни к чему. Живём как умеем… Так вот, вы послушайте, как я им не даю покоя…

Бэла брезгливо морщится и жестом показывает, что Кунти может идти.

— Рамрати! Рукмини вернулась? Зови!

Смиренно входит Рукмини.

— Что‑нибудь случилось, сестрица?

Бэла даже рот открыть не успевает.

— Ты слышишь, Рукмини? Оказывается, мы с тобою всю ночь не даём покоя этой черномазой бенгалке и ещё чистоплюйке в шальварах! — кричит Кунти, размахивая руками. — Может, ещё послушаешь?

— Замолчите, Кунти!.. Скажите мне, Рукмини, почему у вас с Кунти на языке одни непристойности?

Однако Рукмини — местная, городская, не какая‑то там деревенщина неотёсанная из округа Пурния. Она делает такое изумлённое лицо, точно с неба свалилась:

— Непристойности? Какие ещё непристойности? Кто это наговорил вам? Вибхавти? Или Чандрамохини?.. Ай–ай–ай! А я‑то старалась, старалась… Всегда так, ты людям — добро, а они тебе… А дело‑то тут вот какое, госпожа: Вибхавти постоянно путает медицинские термины, даже в классе, на занятиях. Чтобы помочь ей запомнить, я объясняю ей, что обозначает то или другое слово. Например, значение слова «вагинит».

— Врёт она все! — подает голос Чандрамохини; они обе с Вибхавти все это время стояли за дверью. — Ничего она не объясняет. Как вернётся в воскресенье вечером из дому, сама начинает расписывать, как и что…

— Это я‑то начинаю расписывать?

— А что ты сейчас говорила?

— Эх ты, птенчик желторотый! Значит, по–твоему, если меня прострелило, я никому не должна говорить, что у меня люмбаго, так, что ли? Рот небось мне решила заткнуть? Ты меня лучше не трогай. А если уж зацепила, не обижайся — все выложу! Вы лучше у неё самой спросите, у этой скромницы, почему она в автобусе каждый день усаживается на переднее сиденье, рядышком с водителем? Спросите! Все подтвердят — все видели!

— Нынче же… нынче же… напишу мужу, — заливаясь слезами, причитает Кунти. — Зачем послал на эти проклятые курсы? Не нужны они мне! Видала я эти курсы…

— Вы с Кунти переселитесь в соседнюю комнату, — не обращая внимания на слезы Кунти, спокойно говорит Бэла, обращаясь к Рукмини. — Хватит! И слушать ничего не хочу… Рамрати, открой им, пожалуйста, комнату номер три.

— Слушать не хотите? Не хотите — заставят! Никто не дал вам права марать честных людей! Я к начальству пойду! Если мы бедные, значит, нас и оскорблять можно?

Молчавшая до сих пор Рамратия наконец не выдерживает.

— Это что ещё за представление? — подняв над головой руки, истошно вопит она. — Истерики закатывайте там, у себя!.. Чем глотку драть, лучше бы в книжки почаще заглядывали! Я вам покажу, как орать!

Точно ошпаренная выскочив во двор, Кунти сразу же набрасывается на Вибхавти.

— Доносить решила? — шипит она. — Ну, доноси, доноси! Обо всем доноси! Обо вс–е-ем! Поди сообщи ей: Кунти, мол, вовсе и не женщина, а мужик!

— Кунти! — кричит Бэла, высунувшись из окна.

VIII

Ученая дама Рама Нигам сегодня надела новые сережки — лёгкие, изящные, они колышутся от каждого её движения или дуновения ветерка… Ну, точь–в-точь как настроение у их хозяйки!

Патнешвари Дэви и Сипра Маджумдар пустили в ход все свои дарования, чтобы примирить прежних подруг. Они и впрямь были очень дружны, преподавательница колледжа Рама Нигам и диктор радио Рева Варма. Последним куском делились. Жили в одной комнате, и все вещи у них считались общими: пользуйся, если надо, не жалко… Даже свои любовные письма Рева давала читать подруге и прибегала к её помощи всякий раз, когда садилась сочинять ответ. Тайн друг от друга у них не было даже в делах интимных…

Но вдруг все кончилось; они и здороваться перестали, хотя по–прежнему жили в одной комнате.

И причины вроде никакой не было. Правда, Рама не раз просила Реву устроить ей выступление на радио, но та в ответ лишь беспомощно разводила руками: «Я же простой диктор, составлением программ занимаются другие. Программу «Мир женщины» у нас ведёт миссис Шарма. Я обращалась к ней, а она всякий раз делает вид, будто не слышит. Ну что я могу сделать? Я ведь не директор, чтоб приказать ей…»

Но теперь — слава всевышнему! — черные дни миновали, в их комнате воцарились мир и согласие, подруги снова стали неразлучны.

Однажды, это случилось недели через две после примирения, Рама вошла в комнату с лиловым листком в руке:

— Рева! Ты только взгляни! Где тут надо поставить подпись?

— Что это у тебя?.. О–о-о, неужели контракт?

— Ты угадала… Только что принесли, — гордо подтвердила Рама. — Скажи, как лучше переслать его — по почте или через тебя?

— «Радиостанция города Банкипура, именуемая в дальнейшем «Заказчик», в лице её директора г–на Моди, с одной стороны, и госпожа Рама Нигам, именуемая в дальнейшем «Автор», с другой стороны, заключили настоящее соглашение в нижеследующем, — словно перед микрофоном, читала Рева условия контракта. — Пункт первый. Заказчик поручает, а Автор обязуется представить написанную простым языком сказку из «Панчатантры»[34] по собственному выбору… Пункт второй. Заказчик обязуется уплатить Автору гонорар из расчета пятнадцать рупий за текст, рассчитанный на пять минут». Ну что ж, я рада за тебя, поздравляю.

Ученая дама победно улыбнулась: смотри, дескать, даже не выходя за ворота, получила приглашение сотрудничать на радио.

Реву такое поведение задело, но она смолчала.

— Ну что ж, приступай. А то уже все уши прожужжала: «Хочу на радио, хочу на радио…» Кстати, ты давно знакома с Моди?

— Моди? Такого никогда не знала.

Рева рассмеялась.

— Ну, а Братца Лала знаешь? Из программы для детей дошкольного возраста? Вот это он и есть.

— Неужели? Значит, Братца Лала зовут Моди?

— Сначала расскажи, где познакомилась с Братцем Лалом.

— Он приходил на годовщину нашего колледжа. Записывал… А почему тебя это так интересует?.. Ну, чего ты смеешься?

— У Братца Лала, к твоему сведению, есть ещё одно прозвище — Регистратор. Вот потому и интересует… А впрочем, беспокоиться не стоит. Просто твое имя попало в его записную книжечку, и теперь ты будешь постоянно сотрудничать на радио.

— Он же все‑таки продюсер, — смеется Рама: сегодня ученая дама довольна.

— Бери выше! Не продюсер, темнота, а генеральный директор. Это тебе не просто актёр, зачисленный в штат!

— А ты сама в штате?

— Все мы, то есть люди, делающие программу, штатные работники радиостанции с почасовой оплатой. Все до единого, даже музыкант Шуберат–хан. Знаешь, ведь он из местных, работает на станции давно и может выполнять любую работу. Конечно, основной его инструмент — саранги[35], но он и за диктора может, и за радиотехника, и даже за осветителя — словом, мастер на все руки!

Ученая дама не поверила. Она была уверена, что Рева попросту завидует ей.

Вдруг Реву точно осенило.

— Ты с ним долго общалась? — выразительно взглянув на неё, спросила Рева.

— Почему бы мне с ним не поговорить?.. Ты что‑то недоговариваешь, Рева. Нехорошо скрытничать перед подругой! А вдруг в разговоре с ним я что‑нибудь сболтну невпопад — ты же сама обижаться будешь.

— Ну если уж тебе так интересно, скажу, — промолвила Рева. — Но только ему — ни слова… Дело в том, что Моди — женолюб, каких мало. Все об этом знают.

— Неужели? А на вид такой простодушный, ну прямо как ребенок.

— Ребенок! Скажешь тоже! Этому ребенку и в аду места не найдётся. Ты знаешь, Рама, сейчас у него пять любовниц, и каждая уверена, что она — его единственная женщина… зеница ока.

Рама расхохоталась:

— Тебе, Рева, следовало стать поэтессой.

— А ты не смейся… Если описать все любовные похождения Моди, получился бы огромный роман… целая эпопея!

— Так за чем стало? Взяла бы и написала… Вот напишешь и станешь великой писательницей.