Музейный артефакт

Юноша сделал несколько неопределенных движений руками, не решаясь высказаться.

– Внутрь человека? – помог ему Учитель.

– Да!

– Да я заглядывал и заглядываю, когда представляется возможность. Принимаю роды, кесарю и вижу, как и в чем плод развивается, череп вскрываю – мозг вижу, раны врачую, мышцы руками трогаю… Чего ты хочешь?!.

И тут Кфир, повинуясь какой-то неведомой силе, произнес слова, которые не собирался говорить:

– Не просто заглядывать и видеть. Надо вскрывать тела и смотреть, как они устроены внутри, какие там органы и как они связаны между собой, как кровь циркулирует по жилам, как перетекают жизненные соки и откуда они берутся…

Ученик сам остолбенел от сказанного. Вскрытие тела преступно – все лекари это знают. Сейчас с его уст сорвались чужие слова, хотя мысли об этих кощунственных актах не раз посещали голову Кфира. Очевидно, кто-то подсказывал их ему, и он догадывался – кто.

– Ты понимаешь, что сейчас сказал? – Мар-Самуила нельзя было узнать: седые волосы всклокочены, ноздри огромного крючкообразного носа хищно раздувались, рот был приоткрыт, а толстая нижняя губа отвисла, обнажив редкие гнилые зубы.

– Да, – твердо ответил ученик, но ему показалось, что и эта твердость, и даже голос не принадлежат ему.

– Ты мог бы убить человека, чтобы затем копаться в его внутренностях?

– Нет, нет, – почти вскричал юноша, стремясь опередить чью-то подсказку, но она незамедлительно последовала, и он продолжил каким-то ироничным, не свойственным ему тоном: – Зачем убивать? Можно взять тело только что умершего или недавно погребенного и расчленить его по косточкам. Иначе лечение может быть не более успешным, чем попытка дойти до Самарии с завязанными глазами.

Старик по-прежнему смотрел на своего ученика, явно пребывая в прострации. Наконец он произнес:

– Ты способен на это?

– Да, – чужим голосом произнес Кфир. – Я буду это делать!

Мар-Самуил отшатнулся.

– Что с твоим лицом? Что с твоими глазами? Чей голос исходит из твоих уст? Впрочем, не говори, я знаю!

Глаза его остекленели, какая-то сила повлекла щуплое тело в угол. Учитель склонился в поклоне перед висящей на цепи медной пентаграммой и что-то забормотал себе под нос. По пентаграмме пробежали искры. Она закрутилась в одну сторону, потом в другую.

Кфир ничему не удивлялся, он молча ждал, глядя на Учителя, который был явно подчинен чужой воле.

– У меня не хватит на это смелости, повелитель! – вдруг сказал тот, обращаясь неизвестно к кому. – Но и мешать ему я не буду…

Раздался звук, похожий на отголоски удара в огромный гонг. Старик вышел из транса и, встряхнувшись, окончательно пришел в себя.

– В конце концов, египтяне делают с трупами, что считают нужным, – сказал он Кфиру. – Но я никогда не занимался тем, чем собираешься заниматься ты. Когда Ирод Великий воцарился в Ершалаиме, я был при нем дворцовым алхимиком, искал философский камень, чтобы превращать свинец в золото…

Кфир подумал, что Учитель оговорился: с того времени прошло сто двадцать лет, разве может смертный столько прожить? Но переспрашивать не решился, чтобы лишний раз не злить старика.

– Меня постигла неудача, – дребезжащим голосом продолжил Мар-Самуил. – Но я не затрагивал царство теней, а потому остался в живых… И я не хочу будоражить мир усопших…

Больше они к этой теме не возвращались.

Завтрак подходил к концу. Мар-Самуил мысленно уже находился в небольшой комнате, где он вел прием пациентов.

– Сегодня, возможно, я позволю тебе врачевать зуб горшечнику Боазу. Если он, конечно, найдет деньги. Вчера этот хитрец хотел вылечиться в долг, уверял, что дела идут совсем плохо…

– Прочитать заклинание можно и бесплатно, – буркнул Кфир. – Это нетрудно, а страдальцу принесет облегчение.

– Да ты скоро учителя учить станешь! – вскричал старик. – Тебе, я вижу, тесно в стенах этого дома. Так двери его на выход всегда открыты…

Ученик сидел молча, виновато опустив голову.

– Есть старая поговорка: «Врач, который ничего не берет, ничего не стоит!» – злобно продолжил Мар-Самуил. – Легко обесценить труд свой, очень трудно удорожить его…

После завтрака настроение Учителя заметно улучшилось, и он примирительным тоном позвал Кфира в лекарскую.

– Отец, скажи им, чтоб не галдели, как гуси, – сказала им вслед Зуса. – С утра уже голова от них болит…

– Ты же знаешь, дочка, что в доме лекаря всегда шумно, – ответил Мар-Самуил. – Даже в священных книгах говорится: если хочешь тишины, не селись рядом с лекарем!

Он ехидно усмехнулся.

– Зато когда страждущие расходятся, и у нас становится тихо. Тебя ведь не беспокоят соседи, бродяги, воры и всякие шарлатаны?

Зуса покачала головой.

– Конечно, нет, ведь все обходят нас стороной, как зачумленных. Особенно после того случая со стрелой…

Мар-Самуил крякнул и ничего не ответил.

Глава 3

Тайны дома Мар-Самуила

Боаз был первым. Кфир взглянул на его измученное страданьями лицо, и ему стало жаль этого уже немолодого человека.

– Деньги принес? – строго спросил Мар-Самуил.

Боаз молча разжал кулак – на мозолистой ладони лежали два медных ассария.

– Ну вот, а говорил, что нет ничего. Запомни: обман ухудшает здоровье и губит душу, – он помолчал. – Все еще болит?

Увидев, что пациент закивал головой, продолжил:

– Открой рот! О-о-о…

Лекарь сморщился, то ли от запаха, исходившего изо рта, то ли от того, что там увидел, и сделал шаг в сторону.

– Сейчас мой ученик прочтет магические строки, и боль пройдет. Приступай, Кфир!

Боаз обессиленно прикрыл глаза. Ученик по памяти начал читать египетское заклинание, изгоняя болотного червя, заползшего в рот и сосавшего больной зуб. При этом он делал плавные пассы руками, а на последних словах, будто пугая зловредного червя, тряхнул пальцами. И увидел, как с перстня сорвалась слабая фиолетовая молния, угодившая прямо в черный полуразрушенный зуб. Боаз вздрогнул и открыл глаза.

– Ну как? Прошла боль? – спросил Мар-Самуил.

– Да, господин! – радостно вскричал пациент. – Я полностью исцелился!

Обращался он не к мэтру, а к его ученику.

– Иди домой, – недовольно сказал Мар-Самуил. – Мои заклинания всегда действуют безотказно!

Боаз как на крыльях вылетел на улицу и стал что-то возбужденно рассказывать другим страждущим. При этом часто произносил слова «невероятно», «молодой» и «ученик».

– Таким, как он, я буду пересаживать зубы! – сказал Кфир. – Можно человеческие, можно от небольшой собаки, а можно искусственные, вырезанные из кости!

– Так не делают даже римляне и египтяне, – кисло сказал Учитель.

Снаружи послышался шум: слуги растолкали очередь, освобождая проход для своего господина. Внеочередной посетитель держался уверенно и надменно, на рыхлом лице лежал отпечаток власти, пальцы были унизаны перстнями, тело окутывал полотняный хитон, на ногах – сандалии из тонкой кожи, прошитые золотой нитью. Сразу видно, что это богатый сановник, занимающий немалый пост в Ершалаиме. Он жаловался на боли в районе пупка. Мар-Самуил попросил его обнажиться и стал ощупывать огромный, как бурдюк, живот.

– Огонь в печени! – уверенно произнес Мар-Самуил. – Желчь выгоним – все пройдет. Придется три раза в день пить отвар из этой травы…

– Учитель, откуда вы знаете, что у этого достойного гражданина больна печень? – Кфир старался говорить как можно более учтиво.

– А что же еще может болеть в животе? Боль от почек проступает внизу спины.

– Там есть еще желудок. Вы говорили, что этот котел, в котором переваривается пища, может так же болеть.

Старик недобро глянул на упрямого ученика:

– Мой опыт указывает на печень!..

– Пусть юноша попробует меня исцелить! – вдруг властно сказал сановник. – О нем много говорят в городе. Причем только хорошее…

– О нем?! Говорят?! – Мар-Самуил изумленно развел руками и вышел из комнаты. Растерянный Кфир остался с пациентом наедине, ежась под требовательным взглядом.

– Врачуй! – приказал сановник.

Кфир не знал, как это сделать, но положился на ту могучую силу, которая опекала его в последнее время. Он протянул руки с растопыренными пальцами и стал делать пассы над больным местом, бормоча себе под нос самые обычные слова:

– Выгони болезнь и исцели тело… Выгони болезнь и исцели тело…

И снова с перстня сорвалась то ли искра, то ли молния, пациент вздрогнул и тут же воскликнул:

– А ведь действительно, все прошло!

Он быстро оделся и протянул юноше золотую мину[14].

– Я Бенцион Бен Ариф, секретарь первосвященника, если понадоблюсь, ты меня найдешь!

Мар-Самуил не возвращался, и Кфир принял всех, кто стоял в очереди. Причем всем полегчало, и все ушли довольными. В конце приема вновь появился улыбающийся Боаз, держа в руке живую курицу со связанными лапами.

– Это тебе, о не по годам мудрый юноша! – сказал он, склоняясь в поклоне и протягивая курицу Кфиру. – Ты свершил истинное чудо! Смотри!

Он выпрямился, раскрыл рот и оттянул корявым пальцем щеку. Вместо черного полуразрушенного корня из челюсти торчал крепкий белый зуб.

– Не рассказывай об этом никому! – предупредил Кфир. – А то заклинание перестанет действовать и он опять заболит!

– Но я уже рассказал, – огорчился Боаз.

– Скажи, что пошутил. Иначе все станет, как было!

Выпроводив благодарного Боаза и заперев дверь в дом, он поднялся на второй этаж. Мар-Самуил сидел за столом и что-то писал. На ученика он демонстративно не обращал внимания. Но связанная курица закудахтала, и Учитель недовольно повернулся.

– Ты опозорился и понял, что ничего без меня не можешь? – выпалил он заранее заготовленные слова.

Но тут же увидел курицу и протянутую пригоршню монет, поверх которых лежала золотая мина. Столько он не зарабатывал и за год!

– Что… Что это?

– Это твой дневной доход, Учитель! – почтительно произнес Кфир. – Конечно, только благодаря твоим стараниям я смог исцелить этих несчастных. Но они остались довольны!

– Хорошо, что ты это понимаешь, мальчишка! – он ловко сгреб все монеты. – Но тебе, конечно, еще рано вести самостоятельный прием. Хотя я буду разрешать тебе работать под моим руководством…

– Спасибо, Учитель! – почтительно поклонился Кфир.

– А курицу отнеси Деборе! – распорядился Мар-Самуил.

Когда он передавал курицу служанке, их руки встретились. И ее будто ударила бледная фиолетовая молния из перстня с черным камнем. Во всяком случае, хрупкое девичье тело содрогнулось.

– Сегодня я не запру свою дверь и буду ждать тебя в полночь, – то ли эти слова послышались юноше, то ли их действительно произнесли пухлые, чуть шевельнувшиеся губы.

Но он все время вспоминал их, когда, раскинувшись на своей лежанке и заложив руки за голову, лежал без сна, рассматривая невидимый во мраке низкий потолок, все трещины и разводы которого были ему известны. Совсем рядом, за открытой дверью, ждала его молодая женщина, и препятствием на пути к ней был только он сам…

Ну, почему, почему он столь несчастлив, почему не может предаваться самым элементарным радостям жизни?! Из-за глупого детского любопытства попал в рабство, был, как ягненок, подарен старому растлителю и стал его жертвой, испытав всю меру унижения, боли и страдания. Сейчас, когда он обрел свободу и дело, которому готов посвятить всего себя, он по-прежнему несчастен в личной жизни, одинок, унижен и раним, как и раньше.

Тихий стон сорвался с его губ. Он задыхался. И хотя под холстиной, покрывавшей его тело, он был наг, ему хотелось сорвать с себя что-то такое, что давило ему грудь, мешало дышать. Машинально он схватился за перстень, повернул его на пальце, погладил и в исступлении прошептал одними губами:

– Помоги мне, великий хозяин! Сними с меня это проклятье раба и верни мужское естество! Я буду верно служить тебе и дальше!

И в тот же миг крошечная комнатка наполнилась призрачным красноватым светом, ее стены потеряли незыблемость, заколебались и будто раздвинулись – в стороны, вверх и вниз, образуя огромный зал без дна, с полусферическим куполом. А тело его стало словно невесомым, и он уже не мог понять: сон это или явь? Где он находится: по-прежнему лежит ли на своем топчане или парит в этом почти осязаемом зловещем мареве? Которое вдруг стало сгущаться в одном месте, кружиться, разбрасывая искры, уплотняться и, наконец, превратилось в овальный кокон – такой, из которого вылупляются бабочки, только увеличенный в тысячи раз.

Кокон лопнул, его оболочки скользнули вниз, в бушующие желто-красные сполохи невидимого пламени, а перед Кфиром предстало жуткое существо, размером с человека. Оно было похоже на огромную зеленую саранчу с закрученным хвостом, как у обезьян, которых юноша видел в римских зверинцах. Вытянутая морда «саранчи» венчалась длинными, слегка изогнутыми черными рогами, у нее имелась седая козлиная бородка, тонкие, далеко расходящиеся в стороны и загнутые кверху зеленые усы, напоминающие усики винограда… Тысячекратно увеличенное насекомое таращило на Кфира страшные фасеточные глаза, но у него были звериные лапы с огромными острыми когтями…

Раздался странный звук – словно удар в огромный египетский гонг эхом донесся из нубийской пустыни прямо в уши Кфира. Чудовищная помесь насекомого и зверя будто зевнула, оскалив огромную пасть и показывая волчьи клыки. Но странное дело, Кфир смотрел на незваного гостя без тени страха и смятения.

«Кто это? – только и подумал юноша. – Во спасение он явился или на погибель»?

– Как знать, как знать, – услышал он голос незваного гостя, звучащий, как туго натянутая басовая струна. При этом тонкие кожистые губы не разомкнулись и даже не дрогнули. – А кто я – тебе и подавно не постичь. У меня много имен и столько же обличий!

– А зачем ты явился?

– Ты звал на помощь. Я здесь, чтобы спросить: знаешь ли ты ее цену?

Фасеточные глаза излучали испепеляющий пламень, и в то же время были холодны, как иней на зимней слюде окна. Они пронзали Кфира насквозь, читая его израненную душу, как раскрытую книгу.