Квинт Лициний

— Дурак, — отрезает Тома, заливаясь краской до самого белоснежного воротничка, и отгораживается от меня листами с темами.

— Наверное, да, дурак, — помедлив, признаю я и медленно отворачиваюсь. Точно – дурак. Привык к общению с нагламуренными стервами за сорок…

Эльвира шла строго по алфавиту, и до звонка осталось заслушать только меня и Чистякову. Кошмар моих школьных лет сидел через парту от меня, нахохлившись, как небольшая злобная птичка, готовая задолбить своим острым красным клювиком любого оступившегося на тропе знаний. Сегодня она была очевидно нездорова, и болезненный цвет носика объяснялся тем, что его ежеминутно терзали скомканным и безнадежно мокрым носовым платком. Воспаленные глаза, казалось, вот-вот затянутся белесыми перепонками, и она упадет со стула на пол, воздев к потолку окоченевшие лапки. Однако это всё никак не происходило, время шло, очередь опрашиваемых сокращалась, а англичанка, собрав силы в кулак, продолжала методично потрошить нашу группу. Вот закончила запинавшаяся на последней трети текста Ирка Родина.

Эльвира качнула головой, позволяя сесть, поморщилась и после короткой паузы резюмировала:

— Four. Not confident and sequence of tenses as usual.

Короткий взмах пера, и вот моя очередь идти на Голгофу.

— Moscow is the capital of our country, the Union of Soviet Socialist Republics… — бодро начал я тарабанить выпавшую тему.

Англичанка ушла в себя, лишь изредка подёргивая бровями на каких-то значимых для неё ухабах.

Две страницы печатного текста уложились в пять минут, и, финишировав, я опасливо замолчал. Эльвира сфокусировала на мне взгляд и, задумчиво пожевав нижнюю губу, выдала:

— Sit down.

Авторучка нависла над журналом и, не ужалив страницу, легла на стол. Учительница с чувством высморкалась, чертыхнувшись вполголоса, и уставилась в окно. Класс тревожно молчал, наблюдая за сбоем в программе. Наконец, что-то для себя решив, она оторвалась от панорамы города за окном, и перешла на русский:

— Соколов, задержись на перемене. Чистякова, go on.

Последним из класса, бросая на меня сочувственные взоры, вымелся Паштет. Дверь хлопнула, отсекая меня от воздуха свободы. Эльвира ещё раз высморкалась, с некоторой неуверенностью покрутила в руках авторучку, как будто не знала, как приступить к разговору, потом решилась:

— За тему – пять, — и, после ещё одной короткой паузы перешла в решительное наступление. — Однако меня смущает один момент. У тебя изменилось произношение. За три дня! Мы в нашей школе ставим кембриджский вариант, а у тебя вдруг стало проскальзывать много американизмов. Я учу английскому уже двадцать пять лет и никогда о таком даже не слышала. Чем ты это можешь объяснить?

Она испытующе уперлась в меня гипнотическим взглядом. Ну да, чуда не произошло, пора извлекать из кармана заготовленную нелепицу.

Я замялся, изображая неловкость, разорвал взгляды и уставился в окно. Из нашего расположенного на чердаке класса открывается шикарный вид на город, как не полюбоваться.

— Ну, Андрей, я жду.

— Эльвира Хабибульевна… — уныло проныл я.

— Это я знаю, меня так уже полвека зовут. Дальше.

Хм… Может быть немного лести поможет? Я изобразил удивление:

— Да не может быть! Я думал – значительно меньше… — и невинно захлопал глазками.

Эльвира болезненно поморщилась:

— Соколов, я не в том сейчас состоянии, чтоб твое пустословие слушать.

— Извините, — покаялся я.

— Дальше, дальше.

Я проковырял пальцем парту, шмыгнул носом и поднял на неё полные мольбы глаза:

— Эльвира Хабибульевна… Тут такое дело… Мне бы очень не хотелось, чтоб об одной моей проблеме узнали в школе и родители. Я могу рассчитывать, что сказанное мною никуда не уйдет?

— Это будет зависеть от сказанного, — ожидаемо ответила англичанка, впившись в меня взглядом, — говори, Андрей, говори, переменка короткая.

Я ещё раз ковырнул парту, глубоко вздохнул, понурился и начал излагать:

— Видите, — ткнул пальцем в шишак, — сильно ударился головой. У меня появилась ретрогадная амнезия.

— Ретроградная, наверное?

— Да, точно, ретроградная. К примеру, забыл, где и с кем сижу в классах, имена-отчества частично, клички… Но память постепенно восстанавливается. Периодически всплывает то, что забыл. Что-то аккуратно вопросами выясняю. Пока никто ничего не заметил. Мама об этом не знает, папа в командировке. В школе только один человек ещё знает. Вот… — я оторвал взгляд от парты и вперился в зрачки Эльвиры, — судя по всему, английский тоже пострадал. И на это наложилось, что мне вдруг стало интересно слушать радиостанции на английском языке, всякие – новости, про культуру, науку, спорт… Я три дня, пока на справке был, «Ригонду» слушал – голос Америки на английском в основном. Видимо, особенности произношение легли на временно освободившиеся места в памяти. Больше ничем это объяснить не могу…

— Хм… — англичанка задумалась, вертя в руках авторучку, — интересная версия. И что ты там узнал, например?

— Э-э-э… После убийства Джумблата ливанские друзы вырезали жителей христианской деревни, около которой он попал в засаду. Убито около ста человек, в основном женщины и дети… Вчера в Конго президента убили… Сложно имя такое, не запомнил… У нас ещё об этом не объявляли. Председатель конголезской партии труда. Какого-то Натана Щиранского всё упоминали в связи с заседанием конгресса по советским евреям…

— Достаточно, достаточно, — торопливо остановила меня Эльвира. — Понятно. Хм.

Она ненадолго задумалась, болезненно щуря глаза.

— Ладно, — решительно подвела черту. — Будем выбивать. Даже интересно, — и она окинула меня хищным взором, словно решая, с какого места прямо сейчас начнется то самое «выбивание».

Я невольно поежился. Впрочем… Пусть выбивает, от меня не убудет. Кембриджское? Ха, нашли, чем испугать. Я робко улыбнулся:

— Эльвира Хабибульевна, я пойду? Звонок скоро…

Эльвира поиграла бровями, шмыгнула ещё раз, полистала свой журнал и напоследок зловредно сказала:

— А за четверть – четыре. Пахать надо, Соколов, па-хать! Английский надо задницей брать. В слове засомневался – открываешь Мюллера и ищешь. И тут же заучиваешь всю словарную статью. А! Что тут говорить, — она с досадой махнула рукой, — иди…

— Ну? Как?!

— На заднем дворе их много.

— Сейчас стукну! Вот дай только сапоги сниму.

— Считай до десяти, я пока спрячусь.

— Сейчас… дай только сапоги снять… сейчас… — наклонившись, мама нервно дёргает на сапожке заевшую молнию, потом нетерпеливо распрямляется и гневливо топает. — Я тебя сейчас сама между половицами спрячу, паршивец мелкий, папа потом с микроскопом не найдет! Отвечай быстро, что по русскому, литературе и английскому?!

— Три, четыре, четыре, — дурашливо вытягиваюсь в струнку и рапортую, радостно поедая глазами лицо начальства. Потом опускаюсь на колено. — Да не дёргайся, сейчас расстегну… Вот, с лаской надо, с любовью…

— Так… — мама на глазах веселеет. — Уже легче. Тему на что сдал?

— Пять, — отвечаю гордо.

— По остальным что в четверти?

— То же, что и во второй.

Мама повесила пальто и вспомнила, что хвалить – вредно:

— По русскому – три балла, стыдоба-то какая! Как жить будешь с такой грамотностью? Начальство не будет уважать, коллеги смеяться за спиной, пальцем показывать… — запричитала жалобно над моей судьбинушкой.

— Девушки любить не будут… — с тоской в голосе подхватываю скорбный перечень.

Мама сразу заметно напрягается:

— Какие девушки? Зорька твоя, что ли?

— Ну зачем обязательно Зорька… Это, даже совсем напротив, не обязательно… Вообще – девушки как биологический вид. Вот скажи, — с энтузиазмом развиваю тему, — ты в папин диплом с оценками когда заглянула, до моего рождения или после?

— Э-э-э… — ошеломленно тянет мама, — я?

— Ну да, мне-то зачем?

Она что-то такое вспоминает и розовеет.

— Ты это, кончай выдумывать, оценки какие-то…

— Есть кончать с оценками, — довольно согласился я. — И вообще, что у нас сегодня на праздничный ужин планируется?

Мама пару раз озадаченно моргнула:

— Тьфу на тебя, язык длиннющий! Совсем заболтал. Ты не думай, что я тебе эту тройку так спущу! Ты у меня учебник наизусть учить будешь…! Вот подожди, папа приедет…

И под эти ритуальные обещания мы перешли на кухню. Пройдя к столу, мама вытряхнула из матерчатой сумки добычу и азартно нависла над ней. Сероватая бумага распахнулась, и я увидел легендарную синюю птицу. Судя по застывшему в глазах выражению, она так и умерла непокоренной. Чем-то, то ли горделиво заброшенной вверх головой с топорщащимся гребнем, то ли свободно распрямленной позой она походила на непреклонно прошедшую по жизни старушку-раскольницу. На кур двадцать первого века смахивала не больше, чем жилистая дворняга на разожравшегося ротвейлера. Элегантно вытянутые тонкие синюшные лапки были обтянуты кожей с топорщащимися кое-где жесткими остьями. Сквозь неё просвечивали тугие жгуты сухожилий и мышц, накачанных, видимо, за время предсмертного перегона строем из Сибири на синявинскую птицефабрику. Судорожно скукоженные когтистые лапы молили о скорейшей отправке к задней стенке морозилки, где они упокоились в жутковатом, навевающем мысли о Дахау, штабеле себе подобных до первомайского студня.

— Ты иди и дверь закрой, я её сейчас опаливать буду, — озабоченно сказала мама, открывая форточку.

— Почем за килограмм трофея? — интересуюсь, разглядывая размашистый карандашный росчерк «два двенадцать» на углу обертки.

— Два тридцать.

— Меньше килограмма… — подсчитал я.

— А с чего им больше быть? Кормят впроголодь, а яйца всю жизнь неси. Бедняга, тощая, как цыпленок.

Мама засунула руку в курицу и начала что-то там нашаривать.

— Да, а у нас классы объединяют. Из двух наших восьмых делают один девятый, остальные – в училища и обычные школы, — поделился я главной новостью дня.

— Чёрт! Да разве ж можно такое под руку говорить?! Разорвала из-за тебя желчный пузырь, теперь горчить будет… — мама расстроено рассматривала выдернутую из тушки печень.

— Дрогнули руки у Ивана Кожемяки и порвал он шесть воловьих шкур, — речитативом продекламировал я.

— Да ну тебя, одно расстройство… — мама, наконец, оторвалась от курицы и повернулась ко мне. — Так что там с объединением?

— На классном сегодня Тыблоко объявила. Сказала, что пройдет тридцать два лучших по среднему баллу ученика, мол, всё будет честно.

Мама небрежно отмахнулась:

— Ну, это понятно, как иначе-то?

Я задохнулся от неожиданности. Как может быть иначе?! Да легко, мать-перемать… Перед глазами внезапно поплыла красноватая пелена ярости, и я сцепил челюсти, чтобы из меня не вырвалась полыхнувшая ненависть. Вдох-выдох, вдох-выдох…

— Э, ты чего? Дюш?

— В ухе стрельнуло что-то… — для убедительности я потер правое ухо, — все, прошло. Так вот, меня сегодня с физры пораньше отпустили, и я с Тыблоком обедал. Она сказала, что у меня всё окей, если не съеду в последней четверти сильно.

— Готовься, — говорит мама спокойно, — будем три шкуры с тебя спускать.

— Всегда готов! — вскидываю руку. Учебой меня теперь испугать сложно. Так бы вот всю жизнь учился бы и учился…

Долгожданный скрежет ключа в замке раздался, когда по «Времени» показывали награждение хоккеистов ЦСКА золотыми медалями. Я, впившись взглядом в экран, рассматривал молодые лица легенд – Харламов, Жлуктов, Фетисов, Цыганков, Петров, Михайлов, Викулов, Лутченко, Третьяк…

Мама, радостно взвизгнув, опрометью бросилась в коридор и повисла на папе, я терпеливо пристроился позади. Потом дошла очередь и до меня, и я, привстав на цыпочки, вдыхаю знакомый запах трубочного табака и дивлюсь отсутствию привычной седины в бороде.

Оторвавшись, рассматриваю внимательнее. Папа молод, бодр, элегантен и окружен каким-то нездешним флером, слегка выпадая из советского антуража. Пожалуй, выражением глаз: сквозь радость встречи и облегчения от окончания дороги просвечивает лёгкое недоумение и какая-то светлая тоска по мельком увиденному, как у мальчонки-подпаска, издали посмотревшего на игры приехавших в имение на лето барчуков – ему в эту сказку попасть не светило при любом раскладе.

Память выбросила на поверхность строки: «в глазах оленей призрачных горит как дальний свет та дикая Америка, которой больше нет». Ну, нет и нет…

Я ещё раз взглянул отцу в глаза и принял на себя ещё один долг, которым так часто пренебрегал там. А для начала пусть испытает радость от дарения подарков любимым.

— Пап, пап! Мы по тебе скучали! Мама так вовсе места себе не находила – видишь, как меня в сердцах шлепнула? Признавайся, что ты нам привез?!

Папа, смеясь, обнимает нас вместе, потом пытается провести медицинский осмотр прямо в коридоре.

— Да всё в порядке уже, — уклоняюсь я. — Всё прошло, как с белых яблонь дым. Давай, сим-сим, открывайся, мама извелась вся!

— Да-да, — подключается мама, нетерпеливо приплясывая. — Иначе никакого ужина!

Папа сокрушенно потянул носом запах, потом стал, радостно блестя глазами, одаривать эксклюзивом. Ну да, по советским меркам – выше только звезды. Маме достался маленький флакончик какой-то туалетной воды, кусок ароматизированного мыла и что-то из предметов нижнего туалета. Она в ответ одарила папу восторженным поцелуем и с повизгиванием унеслась в комнату для примерки.

Мне же торжественно был вручен брусок двухкассетного магнитофона, десять 60-минутных кассет Super chrome, кассета для чистки головки, футболка с трилистником Адидаса и пять одноразовых шариковых авторучек Bic.

— У-у-у, здоровски! Спасибо, пап, — старательно изображаю восторг, практики лицедейства у меня в последние дни было предостаточно. — Ого, израильская, — я указал на синюю шестиугольную звезду на этикетке футболки.

— Хм, — папа с сомнением разглядывает политически неблагонадежную полоску ткани, — не заметил. Спороть бы её надо…