Капкан

Истошный вопль оборвал его слова. Элверна взметнула кулаки, сжимая и разжимая пальцы, точно щупальца огромного белого насекомого, вонзаясь заостренными ногтями в ладони. Она закинула голову, дико разметав волосы. Она опять издала вопль, налетела на Джо и забарабанила кулаками по его груди, выкрикивая в беспамятстве:

— Замолчи, замолчи, замолчи! Ты всегда так: сначала разрешаешь этой гадине меня позорить, а после рассуждаешь как ни в чем не бывало! Тебя ничем не прошибешь, ты просто рыба, холодная рыба, вот ты кто! Сам-то сегодня уснешь как миленький! Захрапишь-тебе что! А я буду лежать, и не спать, и чувствовать себя несчастней всех на свете оттого, что нельзя вцепиться ей в жирную шею и удушить до смерти! Нет, она у меня узнает… Где это виски, что ты привез?

— Там… А зачем тебе?

Она ринулась на кухню, рванула кусок брезента, которым Джо укрыл от безгрешного взора миссис Макгэвити непочатый ящик шотландского виски, и с остервенением выдернула 6›тылку, словно ненавистный сорняк из грядки. Яростно вытащив пробку, она остановилась в дверях кухни, запрокинула бутылку, и виски с долгим булькающим звуком полилось ей в горло.

— Прекрати! — резко сказал Джо.

— Поди ты к дьяволу! — Она со стуком поставила бутылку на край столика от швейной машины и, едва не столкнув Ральфа, который томился на своем стульчике, мечтая удрать и зная, что этим только больше обратит на себя внимание, подлетела к зеленой кушетке и с размаху бросилась на нее.

— Глотнула, и отлегло немного, — зло продолжала она. — А то просто с ума сойдешь. Так вот: послушай меня, Джо. Поговорим прямо и грубо. Ты завез меня в эти леса. Значит — давай сделай так, чтоб я могла здесь жить. Посуди сам: одна-единственная белая женщина под боком — вот эта старая богомольная кривляка, которая спит и видит, как бы меня извести. Кому-то из нас здесь не место: либо ей, либо мне. Я никогда ничего такого не делала, чтобы она имела право на меня напа…

Джо легко шагнул к кушетке и закрыл жене рот широкой ладонью. Она задыхалась, барахталась, кусалась, но он не дал ей говорить.

— Мало того, что Ральф из-за тебя готов провалиться сквозь землю, — сухо сказал он, — так ты еще и… Я знаю, дурочка, что тетка Макгэвити — гнусная склочница. Но именно потому, что она здесь единственная белая женщина, ты должна ее терпеть. Чтоб было на кого положиться в случае чего. Она тебя не понимает — но ведь и ты ее тоже. И не поймешь. Ты не желаешь слушать, что я тебе говорю. И потом… Значит, ты так-таки и не давала повода для сплетен? А кто устраивает самые буйные вечеринки от острова Хершел до Нипигона? Кто подбивает Кудрявого и Джорджа и остальную компанию просиживать здесь за покером ночи напролет и глушить это чертово зелье, «белого мула», и орать так, что слышно до самой лавки «Ревийон»?

— Ты первый это любишь не меньше…

— Правильно! Но ведь я и не рассчитываю заработать себе у святоши вроде ма Макгэвити славу учителя воскресной школы. Ты прикинь, что она о тебе должна думать.

— А уж что я о ней думаю…

— Это ясно. Ты нам уже дала кой-какое представление. Да, вот я и говорю: она сотой доли того не выложила, что думает про тебя. Душа-то рвется, только, видимо, слов не хватает! Сама можешь догадаться, какие слова они с Маком должны про тебя говорить, видя, как ты вертишь хвостом перед каждым, кто ни подвернись — были бы только штаны! И после этого ты еще надеешься привести ее в восторг своими… Когда один бог ведает, что ты без меня позволяешь себе с Джорджем Иганом и Кудрявым!

Элверна резко выпрямилась на кушетке.

— Джо Истер! — Сейчас это был не истерический выкрик, а глухой возглас ярости и обиды. — Уж не хочешь ли ты намекнуть, будто я дурная женщина?

Джо не ответил. Он глядел на нее в упор. В нем было сейчас что-то до того властное, что бедного Ральфа будто пригвоздило к месту.

— Да или нет? Договаривай! Я не потерплю, чтобы мне швыряли в лицо грязные намеки, а потом — в кусты! Ну?

Ответом ей был все тот же немигающий взгляд.

Она неловко дернула плечом, отвела глаза, неуверенно проговорила:

— А ну тебя совсем. Все эти дурацкие подозрения — глупость одна, честное слово. Здешним увальням только бы сидеть до полуночи, рассуждать про свои мозоли, а кто любит потанцевать, подурачиться — та, мол, беспутная девка. А ты (довольно вяло), ты их слушаешь! Постыдился бы, Джо Истер! Правда, Ральф?

Вопрос вывел Ральфа из гнетущего оцепенения.

— Ох, ей-богу, кончайте вы ссориться! Ведь все равно попусту. Я пошел спать!

— Нет, Ральф, серьезно, — жалобным голоском продолжала она. — Вы даже не знаете, какая мне здесь тоска: все покер да покер, и ничего больше. По-моему, куда приятнее собраться веселой компанией, потанцевать — нет, вы меня поймите, чтобы все прилично. Как мы, бывало, в Миннеаполисе. Пускай я всего-навсего маникюрша из парикмахерской, как заявила эта старая карга — ух, ненавижу ее! — но росла я в очень хорошей семье. У папы был свой магазин! Мебельный. И можете мне поверить, маникюрша встречает таких интересных людей, таких важных, какие старой стервятнице вроде мамаши Макгэвити даже не снились. Не там ли я встретила моего Джо!

Она старалась, чтобы это вышло легко, примирительно, ласково, но Джо, который присел, ссутулясь, на ручку кресла, не взглянул в ее сторону. Она вновь отчаянно обернулась к Ральфу-такая беззащитная, так просительно звучал ее голос! Ральф был тронут.

— Правда, и нагляделась же я! Понимаете, во-первых, это Ранела-Отель, и все шишки останавливаются только там. А во-вторых, поболтать с ними запросто, по душам — это может себе позволить из всего персонала одна только маникюрша. И что бы там ни говорили, а если девушка себя уважает и не дает мужчинам нахальничать, они по большей части и обращаются с ней как с сестрой, можно сказать. Кого только я не повидала, с кем только не разговаривала! Сенаторы, банкиры, и автомобильные гонщики, и епископы, владельцы рекламных фирм… И после этого Джо требует: сиди здесь и будь довольна! Когда можно прекрасным образом открыть лавку в Виннипеге: говорят, город — блеск, — или еще где-нибудь; хоть на жизнь поглядишь! Ведь я с кем только не встречалась! Знаете, Ральф, — она вскочила и подбежала к нему, сияя, как девочка, — один раз я делала маникюр самому Джеку Барримору,[25] когда он приезжал в Миннеаполис на гастроли!

Джо внезапно очнулся. Он встал и схватил ее за руку.

— Я тут поразмыслил, Элви. Я знаю, тебе нелегко. Правда, я не слепой, имей в виду. Мне известно, что… Ну, да ладно. Предположим, это от скуки. Но возможности уехать я не вижу. В дело вложен капитал. На те гроши, что я выручил за эти два года — учитывая еще, сколько потеряно на мехах, — новое дело в городе не откроешь. Вот через год-другой — может быть. Если б ты только умела переждать, проявить чуть побольше выдержки, не взрываться как порох! Миссис Мак начнет ехидничать, а ты посмейся над ней, и все. По этой причине — хотя не только по этой — я и Ральфа сюда заманил. Отчасти потому, что он мне понравился с первой же минуты. Это уж само собой! Но отчасти хотел дать тебе поговорить с человеком, которому Север по вкусу, хоть он умеет и головой поработать изредка, а не только без конца поднимать визг. Правильно я говорю, Ральф? Надо ей попробовать обжиться? Или лучше отослать ее обратно в город?

— Ой, а правда, можно, Джо? — Она подхватила край юбки и сделала пируэт. — Только на зиму съездить бы, а в мае, как вскроются реки, сразу назад?

— А чем займешься?

— Ну, пожила бы у девочек на старой квартире…

— И устроилась на старое место маникюршей?

— Вот это не хотелось бы. Потому что одно мне тут все-таки нравится — не считая тебя, миленький. У меня своя кухня и свой дом, и я распоряжаюсь в них как хочу. И ведь я в самом деле хорошая хозяйка — скажи, нет? Я бы теперь уж не смогла являться в парикмахерскую в восемь тридцать, минута в минуту, и обслуживать подряд всех несносных клиентов, всех этих субчиков, которые мнят о себе неизвестно что; сами старые, жирные, изо рта несет как из пивной бочки, а воображают, будто могут тебя сразить наповал. И когда нездоровится и болит голова — все равно иди, работай. А проныры-мастера, которые вечно пристают! Нет. Разве нельзя побыть просто так, походить в кино…

— Это с твоей-то бесшабашной натурой? Ты не думай, я не в укор: я и сам скорей всего не слишком рвался бы в парикмахерскую. Но тебе требуется занятие, чтобы держало тебя в узде — иначе ты определенно пустишься во все тяжкие и пропадешь. К тому же, как тебе известно, я не такой богач, чтобы жить на два дома. — Он повернулся к Ральфу и объяснил: — Ситуация такая. Скупка мехов — а это в нашем деле будет поважней, чем торговля в лавке, — страшно неверная штука. Вот в этом году: только закупил ондатру — тут же упала цена. Пришлось на каждой шкурке — а у меня их, слава богу, было семнадцать тысяч — терять шестьдесят центов. Чуть не весь капитал вылетел в трубу. А сейчас даже и в лавке почти никакой торговли. Мы тут — и «Гудзонов», и я, и «Ревийон» — вынуждены были прикрыть индейцам кредит: не желают, понимаешь, платить долгов. Завели в последнее время приятную моду: наберут в долг как можно больше, а чуть откуда-нибудь перепадут денежки — скажем, выплата по Государственному договору, — так нет, чтобы прийти уплатить, как бы долго ни пользовались кредитом, а сразу прыг в лодку и ходу на озеро Уоррик. Там они никому не задолжали, там все и спустят до цента. Их, горемык, и винить по-настоящему грешно. Часто ли они видят деньги… Но и я не богач. Содержать сотню индейских семейств мне не по средствам. Так что теперь вся моя торговля только и держится на тех немногих, кто платит наличными.

Элверна, не выдержав дольше нескольких минут роль томной и благовоспитанной дамы, снова перешла на крик.

— Вот именно! Он еще вам не все досказал… Хватило же совести у Джо затащить вас в такой омут! И меня здесь бросать совсем одну по ночам!

— Будем надеяться, что одну! — проворчал Джо.

— Катись ты к черту со своими намеками! И будь уверен, я расскажу Ральфу, в какую историю ты его впутал… С тех пор, как мы закрыли кредит, индейцы прямо взбесились от злости. Говорят, мы морим их голодом — кстати, так оно и есть. И поклялись, что сожгут все три лавки, а нас прирежут во сне! Теперь их в любую ночь жди…

— Совершеннейшая чушь, — отрезал Джо. — Да ты и сама знаешь. Будь это правда, я бы и Ральфа и тебя отправил отсюда и себя прихватил бы. Я не больше других люблю, когда меня режут — во сне или еще как. Индейцы озлоблены, но это безалаберный народ — здешние, я хочу сказать, лесные кри. Они нас боятся.

— Человек может бояться, не знаю как, — парировала Элверна, — и все же спалить нас всех, когда мы будем спать или… Боже! — Она указала на темное окно. — Глядите!

У Ральфа остановилось сердце.

— Ох, нет, ничего, — виновато вздохнула она. — Мне почудилось, будто в окне — лицо индейца. Весело, мило и уютно — именно так, мистер Истер, мне было здесь без вас с первой и до последней секунды.

И именно так, подумалось Ральфу, по-видимому, будет с этой минуты ему самому.

Перебранка между Джо и Элверной продолжалась еще с полчаса: всплыли на свет старые обиды, припомнились нескончаемые подробности домашних конфликтов; минутами спорщиков одолевал сон, минутами вражда разгоралась с новой силой — и оба были правы и оба — чудовищно несправедливы. Конечно, Джо несправедлив, думал Ральф; конечно, Элверну жалко. И несмотря на это, в глубине души он был на стороне Джо.

Среди мужчин Джо был в своей стихии. Укрощение мятущейся натуры было не по его части. Дружелюбное спокойствие, которое так надежно несло его мимо подводных камней с Ральфом, Макгэвити или преподобным мистером Диллоном, терпело крушение, когда он пытался выплыть на нем с Элверной по веселым заводям, по волнам кипучего гнева, в тумане страстей.

Ральф все порывался уйти, но оба наперебой обращались к нему — никак было не сбежать из этого сумасшедшего дома. К концу поединка ему до того хотелось спать, что было все равно, кто выйдет победителем и явятся ли завтра в поселок все индейцы долины Мэнтрап-Ривер жечь дома и убивать жителей.

Наконец Джо спохватился:

— Впутали беднягу Ральфа в чужие дрязги да еще и спать не даем всю ночь! Можешь ты постелить ему на веранде?

Но постель стелила Элверна.

Спору нет, мужчины умеют стелить постели: слуги — японцы, больничные санитары, корабельные стюарды, французские valets de chambre.[26] Но как? Формально, без души. Кто из них догадается завершить эту процедуру деловитым и бодрым шлепком по подушке, который таинственным образом навевает на тебя дремоту? Именно так — деловито и бодро, гордясь тем, как ловко это все у нее получается, хлопотала, устраивая его на ночь, Элверна.

Джо тем временем пошел взглянуть, заперт ли склад. Постелив постель, Элверна остановилась возле Ральфа на полутемной неширокой веранде. За спиной — дверь в освещенную гостиную, впереди мягко плещется озеро. Только что оживленная, Элверна без всякого перехода снова загрустила. В полумраке она казалась совсем девочкой: такая тоненькая фигурка, такой ломкий голосок.

— Что мне делать, Ральф? Здесь страшно и скучища. Содержать меня в городе Джо не станет. А разве я смогу снова пойти в маникюрши, или по целым дням выстаивать на ногах за прилавком, или поступить в услужение, чтобы кто-то мною помыкал? — Она протянула к нему руки.

Ральф отступил. Казалось, так естественно привлечь ее по-братски к себе — чересчур естественно…

— Не знаю, — жалобно протянул он, будто умоляя ее не взваливать на него свои заботы.

— Ну и пусть, все равно вы очень милый и хороший. И не думайте, что я такая гадкая. Пожалуйста. Ведь я могла бы… ради бога, не рассказывайте Джо, но тут был один человек — купец, приезжий, шикарнейший парень, — и он уговаривал, чтобы я уехала с ним, а я не захотела. Хотя, как подумаешь-поездить по свету, увидеть столько нового! Ах, да что там… Спокойной ночи.

Чистая пижама-блаженство! Пружинный матрац, тюфяк, чистые простыни — тройное блаженство! Убаюканный комфортом, Ральф задремал, но то и дело просыпался. Дом был объят тишиной. Джо и Элверна, вероятно, заснули. Шелест мелкой прибрежной волны только глубже оттенял тишину, и в этом безмолвии каждый загадочный звук означал, что к дому крадется индеец: вот он прошмыгнул вдоль наружной стены веранды, вот пытается открыть затянутую сеткой дверь, вот чиркнул спичкой, чтобы вспыхнула пропитанная керосином ветошь, осторожно достает нож, ступает на цыпочках в темноте…

Ральф лежал, напряженно прислушиваясь. Внезапно он сел как ужаленный, замер с бешено бьющимся сердцем. Что это?.. Приглушенные шаги…

На этот раз не кажется. Вот шуршит по траве. Вот задел за розовый куст.

— К-кто там? — срывающимся голосом окликнул Ральф.

Мягкий топот убегающих ног; потом — мертвая тишина.

Глава XIII

Ни ночные страхи, ни назойливые воспоминания о руках и глазах Элверны, очевидно, не помешали ему заснуть — ибо точно известно, что он проснулся; причем проснулся в восемь утра, то есть, по местным понятиям, чуть ли не в полдень. В ленивой волне буйно резвилось солнце, блистали величавой красой тихие сосны, и Ральф, одурманенный сном, уже не знал, наяву он слышал вороватые шаги или они ему пригрезились.

«Все равно с вечера, так сказать, заступаю в караул», — дал он себе слово, но никакого удовольствия от этой перспективы не испытал.

Впрочем, зная, что в доме теперь двое мужчин на стратегически выгодных позициях, индейцы, возможно, не рискнут напасть. А может статься, это просто какой — нибудь пьянчужка брел домой. А может быть…

А в общем ерунда это все.

Так успокаивал себя Ральф, точно ребенок, который убежден, что по коридору уже крадется Слепой Призрак, а в двух шагах готовится к прыжку Таинственный Громила — но раз слышно, как внизу смеются папа и мама, значит, есть еще вполне реальный шанс, что все обойдется.

То было утро азартной рыбной ловли, но лишь после того, как состоялся торжественный и антивудберианский обряд вручения Ральфу калош и мокасинов из лавки Джо. А потом Джо, который сам приготовил и наскоро съел свой завтрак еще в шесть часов, заглянул полюбоваться, как Ральф поглощает кофе с оладьями. Джо снял и переглядывался с Элверной, и в мире не было ничего, кроме дружбы, и солнца, и добрых сердец.

Джо надо было посидеть над счетными книгами, но он отрядил с Ральфом Лоренса Джекфиша, основным ванятием которого было отплясывать с молодыми скво и валяться пьяным на солнышке, исполняя в промежутках обязанности матроса, погонщика, сторожа, садовника и охотника. Глаз у Лоренса был вороватый и плотоядный, зато рыбу он чуял на глубине двадцати футов. Возможно, если бы тут оказались бывшие проводники Ральфа — Джесси и Луи, — Лоренс начал бы изощряться в остроумии не менее убийственно, чем те двое в часы парусных походов. Но сейчас он молчал, хотя английским языком владел сносно, и Ральф, радуясь легкой десятифутовой лодке — после громоздкой грузовой байдарки управляться с такой просто забава, — скользил между островами, гордый своею ролью рулевого.

За островом Синий Нос он закинул удочку в золотистую, прозрачную глубь — и тотчас зажужжала катушка, изогнулось удилище: крючок тянула большая рыба. Он дал ей минут десять, чтобы клюнула как следует, и втащил на борт пятнадцатифунтовую озерную форель с серебристыми боками, усеянными алыми крапинками.

Не чуя под собою ног, явился он в двенадцать часов к обеду; забыты были крадущиеся в ночи индейцы и семейные раздоры; и Джо ахал над его форелью, точно во всех водах земли никто еще с сотворения мира не поймал рыбины, равной этой. Он во что бы то ни стало пожелал сфотографировать Ральфа с форелью в руках. (На этом снимке, который свято хранится по сей день, Ральф ухмыляется глуповато и счастливо, как молодая мамаша над новорожденным.)

Подавая обед — все ту же незадачливую форель, обваленную в кукурузной муке и зажаренную, — Элверна напевала себе под нос фальшиво, но мило; любая мелодия у нее почему-то звучала на мотив песенки «Что мне делать?», но ее щебетание навевало уют, подобно лягушачьим концертам в сумерках или стрекоту сверчка за печкой.

Чтобы такое существо способно было чувствовать себя несчастной страдалицей? Чтобы Джо был способен сурово обходиться с нею? Явный бред! Джо рассказывал фантастические истории про Папашу Бака: убедившись, что никому больше не под силу пить шотландскую крепкую с ним наравне, Па Бак, гласила легенда, приручил добродушного бурого медведя и при свете северного сияния просиживал с ним ночи напролет в обледенелой юрте, источая веселье, мудрость и спиртной дух.

В доме царил мир и согласие, и Ральф был на седьмом небе.

Еще не успели перемыть обеденную посуду, как уже пожаловали гости — два белых траппера, которые болтались в Мэнтрапе, пережидая летний сезон, а сейчас зашли познакомиться с новым человеком: Пит Реншу, смуглый и живой мужчина лет сорока, француз по происхождению, кругленький, поминутно закатывающийся визгливым смехом, и молодой англичанин (или, возможно, ирландец) Джордж Иган, чьи красноречивые недомолвки о своем прошлом наводили на мысль, что он покинул родину по причинам не слишком похвального свойства. Они принесли две кварты самогона: мощной, безотказной, убойного действия взрывчатки, бесцветной, как вода, и сокрушающей, как холера. Торжественно вручив бутыли Джо и небрежно пояснив, что стянули их у Бербери, вождя индейцев кри с озера Полуночного, когда тот упился до бесчувствия, они дали понять, что это их вклад в общий котел вечеринки, которая, как они искренне ждут и твердо рассчитывают, начнется с этой самой минуты и будет продолжаться по крайней мере до утра.

Хозяева сделали все, чтобы оправдать надежды гостей.

Ральф осушил стопку самогона, к счастью, разбавленного лимонадом, так что теперь он напоминал вкусом не купорос, а всего лишь бензин.

На любезное подношение трапперов Джо, как водится, ответил такой же любезностью: предложил им отведать настоящего шотландского виски. Его предложение было принято — и еще как! — а в три часа ввалился Папаша Бак с галлоном цветочного вина и тоже с идеями насчет вечеринки — и пошло веселье.

Разумеется, Элверна должна была расцеловать «дядюшку Па», и, разумеется, после этого она не могла не расцеловать Игана и Реншу, чтобы гости не подумали, что она оказывает кому-то предпочтение.

К пяти часам весть о происходящем неисповедимыми путями достигла Нелса Стромберга — помощника Макгэвити по «Компании Гудзонова Залива» — и агента «Братьев Ревийон» Бирмайера; но к пяти часам с Ральфа было достаточно. Он издавна привык считать, что для успешного ведения судебных дел рекомендуется пить не более пяти рюмок виски с содовой подряд.

— Давай-ка смоемся в лавку, — услышал он шепот Джо. — Устроим себе передышку.

Как сельский магазин, где в полумраке на полках пылятся сапоги минувших идиллических времен и патентованные лекарства, составленные по давно забытым рецептам, а воздух пропитан запахом сена и жевательного табака; как корабельная лавка, где торгуют фонарями для нактоуза, старинными рострами, просмоленными канатами и прочими экзотическими товарами, — так выглядело изнутри бревенчатое здание «Торговой Компании Истера». Содержалось оно аккуратно: Джо был такой же заботливый хозяин, как Элверна, а еще заботливее был его неулыбчивый помощник, метис-везлеянец, беззаветно преданный хозяину, но никогда не переступавший порог его дома, ибо там водились игральные карты и спиртные напитки.

Чисто выметенная, прибранная, лавка была все равно насквозь пронизана романтикой Севера. Здесь висели двубортные охотничьи полупальто: алые, зеленые, рыжие, ярко-синие; рубахи в полоску или клетку немыслимых и пламенных тонов; здесь были кожаные сапоги лесорубов на резиновом ходу; парки из шкур карибу, купленные у эскимосов, что приходят с товаром в Брочет на озеро Оленье; здесь были сети для ловли красной рыбы и смертоносные винтовки для охоты на лося; капканы для бобра, огромные капканы для медведя, волчий яд, ряды блестящих красных консервных банок: лосось, персиковый компот, джем. На одном конце прилавка красовались шляпы — воплощенная мечта какой-нибудь готтентотской модницы. Если бы взять розовую соломенную шляпку, обмазать клеем, вывалять сперва в разноцветных перьях, а потом — в медных бляшках и пряжках и наконец погрузить в ворох бархатных обрезков, выметенных из-под всех столов очень большой мастерской дамского платья, — получилась бы именно такая шляпа.

— Страх божий, да? — сказал Джо. — А скво их обожают. Ты бы здесь побыл в день выплаты договорных: каждая вторая спешит в лавку; купит, наденет — ситцевая юбка, шаль, а сверху шляпа-и выплывает на улицу.

В темном боковом чулане были сложены тугие кипы шкурок мездрой наружу — отвратительной, телесного цвета мездрой. Ральф был разочарован. Он представлял себе, что меха будут лежать лоснящимися грудами, словно во дворце мифического северного владыки. А эти кипы были столь же поэтичны, как связки березовой коры, только в десять раз тяжелен. Впрочем, он понимал, что, проделав долгий путь в Лондон, на лодках и волоком, в товарном вагоне и трюме парохода, они похорошеют вновь, мягко лягут на плечи женщин с Вандомской площади, блеснут в окне лимузина, с шорохом проносящегося сквозь окутанный туманом Мэйфэр.[27]

Джо провел его в свою контору, расположенную за лавкой, очень деловито обставленную; конторский стол светлого дуба и сосновые желтые ящики для бумаг могли бы вызвать у Ральфа нежелательные воспоминания о юридических конторах и работе, но этого не произошло. После нестройного гомона, бушевавшего вокруг Элверны, в этой прозаической обстановке было особенно покойно.

— Тебе этот кавардак ничего? Они народ славный, Ральф, — вздохнул Джо.

— Я знаю…

— Если бы понадобилось вытащить тебя из воды или нести на себе из лесу со сломанной ногой, даже рискуя собственной жизнью, ни один бы не задумался.

— Знаю.

— Ральф. Скажи, с какой стороны грянет беда?

— Ты о чем?

— То ли с Элверной случится что-то страшное, то ли со мной или с другим дуралеем — а нет, так со всеми тремя. Я точно знаю.

Точно знал это и Ральф — и при всем своем профессиональном уменье заговаривать зубы встревоженным клиентам не нашелся, что ответить.

Оба сидели, пригорюнясь. Было слышно, как в доме хрипит патефон и шаркают под звуки фокстрота тяжелые башмаки. «Пусти, Джордж! Отвяжись, тебе сказано!» — донесся визг Элверны.

Джо вздохнул.

Но вот послышались другие звуки: трах-трах-трах. Ружейные выстрелы.

— Кто бы это мог быть? — без особого интереса произнес Джо.

Они вышли через лавку на низенькое крыльцо и окинули взглядом озеро. Ральф различил вдали только лодку с неясной человеческой фигурой на корме. Но Джо тотчас воскликнул:

— Ну, теперь пойдет кутерьма! Кудрявый Эванс — полисмен нашего округа из Манитобской Полиции — душа парень, свой в доску.