Капкан

Глава VIII

Уже вечерело, когда, провозившись с ремонтом, они, жужжа мотором сквозь завесу дождя, дошли до того места, где обрывались увенчанные тополями утесы, и перед ними открылась старинная вырубка — отличное место для стоянки. Покосившиеся колья, на которых некогда держалась рама для вяления рыбы, свидетельствовали о том, что здесь издавна располагались индейцы.

Вудбери и Ральф даже не подозревали — а проводник Чарли, если бы и знал, нипочем не додумался бы рассказать, — что здесь в 1587 году французские миссионеры-первооткрыватели построили вигвамы и с тех пор ни один путник — будь то губернатор, епископ или одинокий траппер — не проходил мимо, чтобы не отдохнуть в этом месте денек, а то и неделю. Ибо, хотя вокруг все те же девственные леса, что в 1492 году, Мэнтрап — Ривер — столбовая дорога, Бостонский Почтовый Тракт, Великий Северный путь этого глухого края.

Местечко было хоть куда: поросшая травой поляна, сухая, расчищенная от камней, защищенная стеною сосняка. Индейцы поставили палатки и в пять минут развели огромный костер — любому белому потребовалось бы на это не менее получаса. Ральф, продрогший до костей — дождь уже забрался к нему за шиворот и в рукава, — с наслаждением уселся на ящик с провиантом под брезентовым навесом, натянутым на суку у костра, и протянул руки к веселым языкам пламени.

В первый раз они с Вудбери не помирились после ссоры. Между ними стояло напряженное молчание, оба выжидали, оба были настороже.

Вудбери вскочил на ноги.

— Сходить рыбки поудить, — буркнул он.

Ральфу было видно, как, стоя среди прибрежных валунов, он снова и снова забрасывает блесну, изредка вытаскивая щуренка. Надо думать, ему не очень-то сухо там, на камнях. И до чего же у него одинокий, жалкий вид… Ральфу стало совестно. Он застегнул на все пуговицы свой длинный клеенчатый дождевик — с каким восхитительным чувством облегчения он только что расстегнул его! — вздыхая, натянул набрякшие сапоги и зашаркал к берегу.

— Слушай, — сказал он вполголоса, глядя, как Вудбери с безнадежным видом перехватывает леску то одной, то другой рукой, подтягивая к себе блесну, и с его мясистых пальцев капает вода. — Я знаю, от меня действительно не слишком много толку в походе. И у тебя сейчас действительно есть кой-какие основания злиться. Но все-таки, надеюсь, ты не из-за меня ушел от костра?

— Я? Из-за тебя} Будет чушь городить! — нельзя сказать, чтобы это прозвучало обнадеживающе. (Только, боже мой, так и проглядывал в нем тот толстый мальчик, каких много, болезненно обидчивый от сознания своей незначительности, вызывающе задиристый, оттого что его самого вечно задирали и унижали. Отчасти Ральф догадывался об этом — но лишь отчасти, ибо где сказано, что Ральф Прескотт был более щедр и тонок душою, чем любой из нас?) — Представь себе, что я люблю удить рыбу, — продолжал Вудбери. — Настолько люблю, что раз уж я приехал ради этого за две тысячи миль, а может, и за три, не знаю, так уж разреши мне поудить! А от дождя у меня цвет лица не пострадает, не то что у некоторых!

Ральф сказал медленно, обдуманно, хоть и без особого воодушевления:

— Прекрасно. И черт с тобой.

Он вернулся под брезентовый навес, к обволакивающему теплу костра. Он стянул с себя не только куртку, но и клеенчатые штаны. Неизвестно, откуда взялось это чувство, что он поступает вызывающе, позволяя себе нежиться здесь в таком комфорте. И, сознавая, что идет на открытый бунт, не испросив разрешения Вудбери, поскольку до сих пор час каждой трапезы определялся лишь требованиями его желудка, Ральф велел Чарли отломить ему кусок бэннока и налить чашку чаю. Индейцы — люди здравомыслящие, без всяких иллюзий насчет прелестей рыбной ловли под дождем — уже давно грелись чаем в своей палатке, чадной от их дымящейся, мокрой одежды.

Ральф заметил, как Вудбери, двигаясь с удочкой вдоль берега, постепенно скрылся из виду за коленом реки. Он не сомневался, что бледнолицый вождь разыгрывает из себя мученика специально ему в укор, и все-таки не был склонен дать себя разжалобить и снова заманить в неволю. Его уже почти сморила блаженная дремота, но внезапно он очнулся, услыхав звук чужого мотора.

Звук был резкий, напористый, не то что у подвесного мотора Вудбери. Ральф разглядел, как из дымки дождя вынырнула незнакомая лодка и понеслась вверх по реке, держа курс прямо на их бивак. Когда лодка подошла ближе, он увидел, что в ней сидят двое: на носу — молодой индеец с неприятным лицом; на корме — белый в резиновом черном дождевике не первой молодости и парусиновой охотничьей фуражке. Для Вудбери причалить к берегу было целое дело: он долго колебался, выбирая место, приставив ладонь козырьком к глазам; он вскакивал, он зычно и невразумительно совещался с Чарли. Незнакомец, сидя как влитый на корме, уверенно развернул лодку широким полукругом и врезался в прибрежный песок в идеально рассчитанной точке.

Только тогда он встал, стянул с головы намокшую фуражку, выжал ее. Ральф увидел долговязого поджарого мужчину лет сорока — сорока пяти, носатого, с нависшим лбом и рыжеватыми волосами: янки из Мэна, пожалуй, или моряк с острова Кейп-Бретон.

— Не возражаете, если мы станем здесь? — бросил ему незнакомец.

— Нет, отчего же!

Ответ прозвучал независимо, но внутренне Ральф трепетал: он дал согласие без санкции великого Э. Вэссона Вудбери. А кроме того, ему не внушал доверия этот чужак, который помог своему индейцу разгрузить лодку, вместе с ним перевернул ее, вместе поставил приземистую палатку — одну на двоих — и установил внутри противомоскитные сетки. Палатка была не шелковая, в такую любой комар заберется.

— Боже, — вздохнул Ральф. — Этот тип по части мужского геройства заткнет за поле самого Вэса!

Мужчина, пригнувшись, шагнул к Ральфу под навес и, не спрашивая разрешения, сел на плоский ящик с грудинкой.

— Габачком не богаты? У меня кисет весь промок.

Тон у него был довольно приветливый, но на Ральфа он даже не взглянул, словно тот был пустое место, а не человеческая личность, возможно, достойная внимания. Такое равнодушие было обидней мелочных придирок Вудбери.

— Увы, — коротко отозвался Ральф. — Сигареты вот есть. Да, вы, верно, не балуетесь — дамская забава?

— Что вы! Я — с великим удовольствием, если, конечно, найдется лишняя!

В голосе мужчины звучало удивление. Он повернулся и обдал Ральфа светом удивительно прозрачных и доверчивых голубых глаз.

На мгновение Ральф почувствовал к нему симпатию: в нем было что-то простодушное, бесконечно искреннее. Но он курил молча, и Ральф, поглядывая на эти растрескавшиеся руки с длинными пальцами, худые, но ширококостные и, видимо, налитые железной силой, снова приуныл от сознания собственной немощи.

— Слушай, друг, — озадаченно и раздумчиво заговорил немного спустя незнакомец. — Я, верно, где-то дал маху. Ты вот насчет сигарет выразился как бы с обидой. Возможно, я задел за больное место? О господи, вечно со мной та же беда! Должно быть, по части такта бог обидел. Или, может… постой, да у тебя, чего доброго, сигареты на исходе?

Он говорил проникновенно, задушевно — так говорит редкий человек, такой, которому не придет в голову, что у кого-то хватит глупости употребить его доброжелательность во зло, который никогда не станет добиваться своего силой, потому что никогда не видит в этом надобности.

— Нет! — уверил его Ральф. — Правда, нет. У меня их много, и притом в жестяной упаковке. Мы нынче основательно искупались, а вот сигареты, слава богу, остались сухие. Нет, просто этот… в общем, мой товарищ, он внушает, что надо быть настоящим мужчиной, если… Вы, верно, уж догадались, что я здесь не Верховный Главнокомандующий, а так, сиротка, который тащится по пятам…

Снова ясный свет этих удивительных голубых глаз, но сейчас они глядят озабоченно, вопросительно.

— Н-нет, того парня я как-то не принял в расчет. Что здесь есть второй белый, это я знал, конечно, еще до того, как мы пристали…

— Откуда?

— А по следам — где вы оба высаживались. Городского производства обувь. Но что тут у вас и как, не задумывался. Кстати, мне не мешало бы представиться. Зовут Джо Истер. Имею свое дело в фактории Мэнтрап, что на Озере Грез. Конкуренты — «Гудзонов Залив» и «Братья Ревийон». Держаться держусь, но приходится туго, будь уверен. Этим большим компаниям палец в рот не клади. Гудзонов агент в Мэнтрапе — парень дошлый. Славный, между прочим, мужчина, и жена у него очень приличная дама. Сейчас вот отлучался в Брендон, подкупить товару. Ну, а вы, как я понимаю, с Востока, да?

— Верно.

— Чикаго?

— Нью-Йорк.

— Ого! Ну и ну! Я как-то знавал одного из Нью — Йорка- рыбачил в здешних местах. Погоди-ка… нет, точно, четыре года назад. Такой Браун. По торговой части: оптовая фирма бакалейных товаров. Не знаешь, случаем?

— Нет, ты скажи! — Джо Истер внезапно расправил плечи, поразительно широкие для такого сухопарого человека, и улыбнулся щедрой улыбкой, охватившей все лицо: голубые глаза, и нависшие клочкастые брови, и некрасивый рот, и шершавые румяные щеки. Как будто луч солнца озарил эти намокшие сосны, эту хмурую реку. — Скажи на милость! Наверно, уроженцу Нью — Йорка обидно, когда его примут за жителя Чикаго. Все равно что спросить коренного лондонца, не из Риджай — ны ли он родом!

— Велика доблесть — быть уроженцем города, в котором больше всего идиотов!

— Может, и так, только мне лично сдается, что в этой жизни — другой-то я пока не видал — человек только и знает, что приписывать себе доблести. Ох, боже ты мой, опять я пустился в философию! Видишь, какая история: года два назад сходил я в Киттико с «Эмили К. Джаст» и стянул один журнальчик, там напечатано про какого-то парня, называется «Философ лесной окраины». Ба, решаю, не иначе — про меня! Два года прошло, а никак не стряхну с себя эту блажь! Скупишь ондатру по дешевке, продашь с барышом — стало быть, это все мой могучий ум. Нагреют на сделке — опять резон готов: чересчур я хорош для этого бесчестного мира. Прямо умора! А занятно, небось, глядеть, как я козыряю перед образованным человеком?

Джо Истер побагровел от смеха. Ральф перестал дичиться. Смущаясь, но без утайки он поведал о том, как ему трудно освоиться в этих краях, и уже подбирался к своей главной беде, как вдруг на них, точно циклон на прерию, налетел Вудбери.

— Хелло, — неприязненно рявкнул Вудбери.

Он стоял возле навеса, мокрый до нитки, победоносно увешанный множеством щук и глубоко задетый тем, что его не встречают как героя-мученика.

— Хелло, — спокойно сказал Джо.

— Что-то я не припомню вас, приятель, — фыркнул Вудбери.

Ральф заметил, что взгляд у Истера был уже совсем не такой ясный и добрый, когда он ответил Вудбери:

— Надеюсь, вы не в обиде, что я тут вам навязался. У меня это местечко вроде как облюбовано для стоянок. А звать меня Истер. Купец с фактории Мэнтрап…

О, как рассыпался тут в любезностях коммерческий директор (и вице-президент) чулочной компании «Век Ажура», приветствуя гостя, как сильный сильного, когда с двух разных концов земли[9] сойдутся друг с другом они:

— Ну, как же, как же! Джо Истер! Дай пять, старина! Наслышан про тебя — и даже очень. Я ведь уж побывал тут три года назад — рассчитывал добраться до Озера Грез, да не вышло. Ха, я как раз метил подкупить у тебя кое-что из продовольствия, когда доберемся до фактории. Ну, а меня, Джо, звать Вудбери, Вэс Вудбери. С этим… с Прескоттом, ты, наверное, сам познакомился? Новичок в здешних краях… Да и где он вообще не новичок? Разве что в детской… Представляешь: в резиновых тапочках пожелал здесь разгуливать — это вместо сапог! Как тебе понравится? Конечно, я про такую погоду, как сейчас, не говорю — на тебе вон мокасины с калошами, — но куда ж ты, толкую ему…

В безудержный поток откровенностей Вудбери словно форштевень лодки врезался голос Джо Истера:

— Я никогда не хожу летом в сапогах. В лодке — мокасины, на берегу — мокасины с калошами. Только так.

(Ральфу припомнилось, что за благородные сапоги, приобретенные по настоянию Вудбери, он выложил тридцать пять долларов.)

— Да ну, Джо? — журчал Вудбери. — Вот как? Надо будет и мне попробовать мокасины с калошами. Да, так вот. Этот малыш — теперь-то он начал нос задирать, воображает, будто заделался бывалым таежником, а ведь на первых порах подушку с собой таскал, а в первую ночь с°брался раздеться догола и напялить пижаму! И это здесь! К северу от пятьдесят третьей параллели!

— Да что вы!

Истер посмотрел на Ральфа в упор; Вудбери смерил Ральфа испепеляющим взглядом; Ральф почувствовал себя мальчишкой-несмышленышем, который думал, что удачно занимает разговором поклонника своей сестры, а теперь взрослые почему-то, украдкой посмеиваясь, отсылают его спать… Истер отвел от него цепкий взгляд и спокойно оглядел Вудбери; тот стоял, слегка пригнувшись, просунув голову под брезентовый навес.

— Значит, такое дело, — неторопливо заговорил Истер. — Мне сорок шесть лет. Родился в Нью-Брансуике Отецсапожник. Порядочно времени поработал в каретных мастерских. Так что в лесах живу лет двадцать пять, не больше. Когда приехал сюда — щеголь отчаянный, со второй рубахой на смену — не сразу принялся за лукавое ремесло торговца. Сперва был погонщиком, после — траппером. Да. Гак вот, поначалу-то, конечно, мечтал стать отчаянным малым, прожженным, отпетым и все такое. На дворе — жара, а я сплю в штанах. Ну, а потом — то да се… знаете, как: состарился, разбогател — иной раз расплатишься в конце года по счетам, глядишь, еще несколько долларов осталось… Правда, зимой, когда мотаешься на собаках, скупаешь меха — спишь как есть, только очки снимешь. Но летом… — Он остановился на полуслове. Взгляд его застыл на Вудбери. В голосе зазвучали ледяные нотки.- …летом, друг, я надеваю на ночь пижаму — особенно когда в пути. Причем шелковую пижаму, приятель. И я скорей отдам своего рулевого Лоренса Джекфиша — вон он, таскает у вас из банки помидоры, — чем расстанусь с моей мягкой подушкой — я ее уж лет пять с собой вожу! Вашему брату, городским тузам — ты ведь, поди, коммивояжер, Вудбери? — для вас лишения в походе — одно удовольствие. А для меня дорога — бизнес, и я стараюсь устроиться в пути как можно удобнее, и если разрешите у вас стрельнуть еще сигаретку, мистер Прескотт, буду вам очень обязан.

Оглушительное молчание. Истер курил, и Ральф курил, а Вудбери открыл рот и не нашел что сказать.

Наконец, справившись с негодованием по поводу этого вероломного и коварного выпада, Вудбери подтащил под навес еще один ящик. И тоже закурил. Ни звука. Только смешки четырех индейцев, смакующих свежие факты скандальной хроники Белопенного в передаче Лоренса Джекфиша; только треск сосновых шишек в костре, заунывный шорох дождя да норовистое урчание Мэнтрап-Ривер.

Недобрую тишину нарушил Ральф.

— Джо, — сдавленно проговорил он. — Меня зовут Ральф. Я хочу, чтобы ты рассудил нас. Можно изложить суть дела?

— Валяй. Ральф.

— Я трус. Рохля. В девятнадцатифутовой лодке мне не пройти на веслах и полумили. Не пронести и ста фунтов на волоке. Не осилить в одиночку порог. Не…

— А чего ради? — Взгляд арбитра был устремлен не на Ральфа, а на Вудбери, голос звучал сухо. — И какой дурак станет от тебя этого требовать? I ы кто — врач, учитель, юрист?

— Юрист.

— Ну, а я так в пять минут заблужусь на Бродвее. И вряд ли оркестранты в опере развесят уши, если я начну излагать им свое мнение о музыке. И судебное дело ты наверняка обстряпаешь лучше меня. Знай: только фанфарон и надувала будет колоть глаза новичку его недостатками. Сам не уверен в своих силах, вот и ищет козла отпущения, чтобы поднять себя в собственных глазах. Понятно, тебе с большим грузом много не пройти. Да и с какой стати? Ты что, в грузчики собрался? Или уж не промышляет ли тут кто подневольным трудом? — В голосе Джо послышалась угроза. — Уж не запугивает ли тебя кто-нибудь на моей земле?

Снова долгое и тягостное молчание. Ральф подыскивал слова, которые положили бы конец его мукам в этом безрадостном краю, среди словоизвержений Вудбери. Джо Истер придумает выход. Ральф медлил, не решаясь дать волю словам, которые, может статься, изменят ход его жизни так же быстро, как невинный с виду пузырек, наполненный бесцветным ядом.

Однако поразил всех не Ральф и не Джо, а Вудбери.

Подавшись всем телом вперед под брезентовым навесом, вертя в пальцах трубку, разглядывая ее недоумевающе и огорченно, он произнес с тою мягкостью, которая в рассерженном человеке всегда производит трогательное впечатление:

— Ральф. Вероятно, я и в самом деле был с тобой не в меру крут. Вот и Джо, видно, того же мнения. Наверное, вы оба правы. Ты уж прости меня, Ральф, дружище. Ей-богу, прости. Я ведь не со зла. Просто характер такой — брякнешь, не подумав… Ну, мир? Давай лапу.

В отсветах костра к Ральфу протянулась пухлая рука, в лицо доверчиво заглянули глаза Вудбери.

Вспышку ярости Ральф встретил бы во всеоружии___ но растрогаться оттого, что Вудбери поступил как порядочный человек, и снова угодить в рабство? Страшно подумать! Он отозвался не сразу. Вудбери подержал руку и уронил. В ранних, подернутых дождем сумерках скрылась река. Ярче запылали в высоком костре сосновые поленья, отбрасывая зыбкие блики на косой лоскут брезента у них над головой. Четыре проводника и индеец Истера сообща, как водится на биваке, готовили ужин, и Лоренс Джекфиш одобрительно пробовал плавленый сыр с перцем, который привезли в жестянках городские лакомки.

Когда Ральф решился заговорить, его волнение уже улеглось. Можно было подумать, что он докладывает дело в суде.

— Поздно, Вас. Ты, в сущности, человек неплохой. Просто разбогатевший невежда — продукт современного общества с его непостижимо нелепой системой обожествления торгового предпринимательства, так что…

— Ну, знаешь, я тебе скажу…

— Минуточку! Но при всем том я больше не в состоянии пройти с тобой ни шагу.

— А придется! И с этой минуты никто за тебя работать не будет…

— Понимаешь, Вэс, тут главное даже не то, что ты меня оскорбляешь. Главное — ты мне надоел. И если Джо придумает, как это сделать, я уйду от тебя. Совсем. Да-да: бросаю, дезертирую — как угодно! На все согласен! Ведь лучше подыхать с голоду в одиночку, чем пировать, когда ты скулишь под боком. Господи, а я так устал, так старался… Ну, да что там! Это — дело прошлое. Сейчас надо… Джо, ты бы не мог меня выручить?

— Видишь ли… — начал Джо и умолк.

В ужасе, гадая, не просчитался ли он, приписав Джо Истеру благородную цельность натуры, холодея при мысли, что снова может стать жертвой убийственного красноречия Вудбери, Ральф взмолился:

— Мне никаких удобств не нужно, Джо. Я проживу и на грудинке — на одном бэнноке. Дождь, пороги — это мне тоже не страшно. Но загубить весь отдых с этим напыщенным ничтожеством, этим остряком-самоучкой, этим…

— Эй-эй! Осади! — добродушно прервал его Джо. — Я разве о трудностях? Просто задумался, где тебя лучше устроить у себя в Мэнтрапе — на крытой веранде или в комнате для гостей. А так — какой вопрос, Ральф! Если ты не против заехать ко мне, повожу тебя на рыбалку по нашим местам, неподалеку от дома, ну, а потом берусь доставить к поезду. Я присмотрел одну полянку для пикника — лучше не найдешь, — обязательно надо будет тебе показать…

И тут великий Вудбери не выдержал.

Его прорвало, и он заклокотал, извергая потоки огнедышащей лавы:

— Ну, а теперь, когда вы тут мило порешили, как провести вдвоем лето, и даже пикничок не забыли, позвольте и мне вставить пару слов! Этого Прескотта, Истер, я его подобрал в Нью-Йорке; он в ту пору до того дошел, что у него руки тряслись. То ли наркотики, то ли за галстук закладывал потихоньку — не знаю, врать не хочу. Я беру его в долю. Даю возможность участвовать в поездке, которую подготовил я один. Потратил месяцы. Телеграммы, хлопоты. О расходах говорить не приходится — да и плевал я на расходы! И после всего этого…

— Я свою долю внес, — уточнил Ральф, но Вудбери будто не слышал.

— …после всего этого он меня подводит. Кстати, вы, может, думаете, мистер Прескотт, я буду очень убиваться, что лишился вашего драгоценного общества? И трус, и нытик, и брюзга! Где еще найдется такое сокровище — где, я вас спрашиваю? Покажите мне его! И если вы воображаете, что я все ночи напролет буду сидеть и плакать без вашего высокоученого общества, так вы очень ошибаетесь, только и всего, очень и очень ошибаетесь! Катись, скатертью дорога! Удерживать не собираюсь! Боже упаси! Только одно позволь тебе заметить, мой милый — мой миленький соплячок, выскочка несчастный: эти индейцы — мои. Их нанимал я.

И эти лодки — тоже мои. Я их покупал! Мы договорились, что ты за свою лодку заплатишь после — вернее, за то, что от нее останется, когда ты еще пару раз продырявишь ее на порогах! Но откуда я знаю, вдруг ты не заплатишь? Вдруг ты от долгов привык отпираться так же, как от товарищей в походе? Я с тобой еще в покер на честное слово не играл — уберег господь!

— Браво, — сказал Ральф.

— Короче, — продолжал Вудбери, — если ты так очаровал своим разговором дорогого мистера Истера и он желает прихватить тебя с собой, — пожалуйста. Только когда я прибуду в факторию Мэнтрап, у меня состоится небольшой разговор с тамошними белыми — настоящими белыми, — и когда я им выложу все, что знаю, едва ли мистера Ральфа Прескотта примут с распростертыми объятиями!

Все это время Джо Истер был тих, как статная ель, что росла за навесом, — впрочем, ель хоть вздыхала на упрямом ветру, под неумолчным дождем. Только раз, не дожидаясь просьбы, Ральф вложил ему в руку сигарету. Джо сунул в костер веточку, прикурил. Пламя осветило его худое лицо, резче обозначив морщины, точно черные рытвины в красноватом грунте. Теперь он заговорил, негромко и равнодушно:

— Ты не прибудешь в факторию Мэнтрап, Вудбери.

— Да неужели?! Что вы говорите?! Очень интересно, кто это меня остановит!

— Вот так, Вудбери. Не прибудешь. Меня мало трогает, что ты пустишь слух — среди таких людей, как Папаша Бак и Джордж! — будто Ральф — отъявленный прохвост и будто я его умыкнул. Мне просто-напросто не по вкусу твои сапоги, Вэс. И эта неопрятная привычка спать одетым. Так что в Мэнтрапе тебе не бывать. Ты повернешь…

— И кто ж это мне запретит?

— Я. Здешний мировой судья. Мне придется тебя задержать. Доставим в Медвежью Лапу и сдадим под суд за отстрел лося в неохотничий сезон.

— Не болтай вздор. Я в жизни не подстрелил ни одного лося.

(Ральф мог бы разоблачить Вудбери: «А как же ты мне рассказывал, что три года назад повалил целых шесть штук!» Но, к чести его будь сказано, промолчал.)

— Охотно верю, — так же неторопливо продолжал Джо Истер. — Интересно, сколько раз пробовал. Но я тебя вправе задержать и за другую провинность — и за нее-то я тебя уж точно задержу; считай, что ты арестован за ввоз спиртных напитков на индейскую территорию. Тихо, ты, болван! Хоть раз в жизни закрой рот и послушай! У тебя и сейчас вон в заднем кармане фляга с самогоном — своими глазами видел, когда мы шли к берегу, как ты прикладывался к ней за поворотом. Словом, вот таким образом, как говорит миссионер у нас в Мэнтрапе. Ты нам здесь не нужен, Вэс. Так что поворачивай-ка ты на восток…