Мы Любим Ингве Фрея

В самом деле, не прошло много времени, как появился идущий медленными широкими шагами Петтерсон. Шляпа его была надвинута на лоб, и он тянул сигарету с таким видом, как будто только что решил труднейшую задачу.

— Добрый вечер! — сказал сапожник.

Петтерсон взглянул на него:

— Здорово, сапожник!

Сапожник, увидев Петтерсона, выбрался из лодки и пошел к нему навстречу.

— До того, как поставить сети, давай выпьем, — предложил он. — Я взял с собой на случай, если тебе нездоровится после вчерашнего. Нам на Выселках всем нездоровится. Мы сегодня только отдыхали.

Он отдал бутылку Петтерсону.

— Мы все сегодня болели, как на второй день рождества… Придется снять туфли и носки. Эта лохань протекает. Мы сами ее когда-то построили, уже очень давно. Нам нужно переправиться на другую сторону озера. На северный конец. Если есть в озере рыба, она гуляет там.

Сапожник сел, снял туфли и носки и закатал брюки выше колен. Потом он вошел в лодку.

— Оттолкнись! Я сяду на весла. Грести полезно, когда у тебя сидячая работа. Возьми с собой бутылку! На случай шторма на море.

Петтерсон толкнул лодку и впрыгнул в нее. Он перебрался на корму, закурил и угостил сигаретой сапожника.

— Где твоя жена? — неожиданно спросил сапожник.

— Ты разве не встретил ее? Она должна была пойти к вам за машиной. Но она, наверное, пошла по дороге, а не тропинкой.

— Неправильно, нужно было идти тропинкой. Так она, ты говоришь, пошла за машиной? Сейчас все водят машины. Все. Эльна ждала, что вы оба придете. Твоя жена сидит, наверное, с Эльной на кухне. Эльна обещала дать ей какие-то кухонные рецепты и хотела что-то подарить.

— Вы смогли бы жить здесь без нее? — спросил Петтерсон.

— Я не смог бы, — сказал сапожник. — Хотя и Эрик-сон и Эман умеют хорошо готовить. Сам я готовить не умею. Мне никогда не приходилось этим заниматься. В доме всегда были женщины… Хуже всего, что у Эль-ны слабое здоровье. Она подолгу болеет. Конечно, иногда приходят в голову разные мысли, что будет здесь без нее. Что-нибудь будет. Приспосабливаешься ко всему.

Сапожник сложил весла.

— Меня они никуда не упрячут! Никого из нас! Ни за какие деньги!.. Пока можем, мы будем заботиться друг о друге. Мы долго ухаживали за сестрой Эриксона. Хотя, в конце концов, мы сдались. Нам пришлось отвезти ее в больницу. Хильда стала совсем беспомощная, и больница была ей необходима.

— А за вами кто-нибудь присматривает? — спросил Петтерсон.

— Прежде к старикам на хутор приезжал пастор. Но теперь и он сам состарился. Сейчас он болен и уехал за границу подлечиться на курорте… В поселке живет медсестра. Она тоже в отпуску. Но обычно она всегда рядом. Когда у нас не было телефона, она раз-другой в месяц обязательно навещала нас. А теперь, в случае чего, мы сами можем позвонить ей в любую минуту. Хуже было в самое первое время, когда я еще не научился говорить по телефону. Эльна все равно ничего не слышит. Правда, звонят нам редко. У нас не было телефона много лет… Электричество у нас тоже не очень давно. Сейчас-то мы живем хорошо. Жаль только, что как раз теперь, когда мы зажили хорошо, у нас отобрали связь с городом. Вроде бы должен был ходить мимо автобус. Но пускать его невыгодно. До поселка и обратно мы добираемся на попутных самосвалах, возящих щебенку. Но в поселках нам делать нечего. Там почти не осталось стариков. А молодых мы никого не знаем… Нам бы хотелось иметь возможность ездить в город. Хочется иной раз походить по улицам, посмотреть, как живут теперь люди. Дом для престарелых тоже в городе, и мы знаем многих, кто в нем живет… Хотя сами мы туда не хотим. Нет, туда мы не хотим… Здесь, в лесу, — хорошо, хотя тебе это трудно понять. Но в лесу и вправду хорошо! Ни у кого из нас нет долгов. Единственно, чего нам здесь не хватает, так это связи с городом. Эману иногда приходит в голову мысль переехать туда жить, но он не смог бы. Он не городской… Эману кажется, что он бы нашел там себе занятие. Он хочет сгребать листья в парках или чистить снег зимой. Он-то хочет, но захотят ли другие, чтобы это делал Эман. Кому нужен согнутый старый мужик, который, конечно, работать умеет, но работает медленно, по-своему, как работает только он. В городе не хватает работы даже молодым. Молодые тоже стремятся в большие города, да только там нет квартир… В больших городах трудно с жильем… Нет, придется Эману остаться здесь и срывать свою злость на курах… Да и Эриксон не сможет жить без него один. Мне кажется, что не сможет.

Сапожник быстро в такт работал веслами, и скоро они оказались у цели, на северном конце озера. Сапожник подал сеть Петтерсону.

— Опускай грузилами вниз! Здесь, у камыша, стояли колья, к которым крепили сети. Видишь?

Сапожник указал на колья.

— Сможешь привязать?

— Да.

— Хорошо, — сказал сапожник. — Мы поставим одну сеть по направлению к центру озера, а другую — вдоль камыша… Ты знаешь, что такое фуганок?

— Нет.

Поставили сети. Одну в направлении к центру озера и другую вдоль камыша.

Дул теплый южный ветерок. Там, где стояла лодка, водную поверхность рябило, но остальное озеро лежало тихое и гладкое.

— Здесь однажды утонул мужик, — сказал сапожник. — Он пошел в большой лес ловить свою лошадь и переправился на другой берег в лодке. Когда он поймал ее, то вздумал переправиться обратно тоже в лодке, а лошадь заставил плыть за собой. Так вот, далеко он от нее не уплыл. Она все пыталась влезть в лодку и, в конце концов, перевернула ее. Это была другая лодка, не эта, в которой мы сидим. Мужик камнем пошел на дно.

— Я, пожалуй, хлебну из бутылки, — сказал Петтерсон.

— Потом передай мне! — сказал сапожник. Он сложил весла, предоставив лодке скользить по воде своим ходом. Он никуда не торопился.

Рассказ о мужике и о его лошади странно поразил Петтерсона. Чем, он не знал. Он никогда не представлял себе, что лошадь, оказавшаяся в воде, может, как человек, пытаться спастись в лодке, случись она поблизости.

— А что стало с лошадью? — спросил Петтерсон.

— Она повернула обратно, вышла на берег и понесла. Сначала мы нашли тело мужика, а потом все вместе, кто тут тогда жил, устроили облаву. Лошадь была молодая. Она сорвалась в овраг и сломала хребет. Я ее не видел, но Эриксон вместе со всеми ловил ее и потом рассказал нам.

— У Эриксона никогда не было своей лошади?

— Не было. На весеннюю пахоту и сев приходилось лошадей нанимать. А в другое время вместо лошади впрягали Эмана. Я тоже впрягался и помогал Эману быть лошадью, когда в том была особая нужда, ну, как, например, когда мы сажали картошку… Здесь, в наших местах, никогда не держали много лошадей. Пашни у нас слишком маленькие. Поэтому любая крестьянская работа стоит много труда.

Сапожник потихоньку стал грести по направлению к дому.

— Те, кто вовремя уехал отсюда, устроили свою жизнь, — сказал он! — А кто остался, не смог устроить… Народ начал разъезжаться в конце войны, когда многие побывали в армии и увидели, что и в других местах люди живут. Мы к тому времени были уже слишком старые, чтобы начинать все заново… Видно, кто остался здесь, родились, чтобы здесь остаться. Наши корни в этой земле, и никуда мы от нее не денемся. И мы ни в чем не изменились за все эти годы. Это все вокруг нас изменилось. И изменилось к лучшему. Только вот связь, связь с городом, у нас забрали, и мы от хорошей жизни ничего по сути не получили. Нас все равно как за-перли в лесу. Хотя раньше мы никогда не чувствовали, что отрезаны от жизни. Так что можно сказать: никогда мы не жили так хорошо и так плохо, как сейчас.

— Я не заметил у вас на шоссе большого движения, — сказал Петтерсон.

— Сейчас ездят одни отпускники, — сказал сапожник. — Что-то не очень они интересуются нашим памятником старины. Или, может, он годится только для развлечения в выходные дни? Следующее воскресенье тоже выдастся хлопотное, как думаешь?

— Я думаю, что нам нужно пойти и похоронить Ингве навечно. И нужно сделать это еще до воскресенья.

— Ты так думаешь?

— Да.

Сапожник сложил весла.

— Вы когда уезжаете?

— Скоро. До воскресенья уедем. Я весь день раздумывал над вашим памятником. Он, конечно, видный из себя и интересный, и когда о нем узнают в местной газете, то обязательно напишут. Потом, возможно, сюда приедут люди, с телевидения ’ Новый исторический памятник — всегда хороший материал. После этого вас уже не оставят в покое.

— Хочешь сказать — раскроют наш обман?

— Вряд ли, — сказал Петтерсон. — Кому нужно выяснять, настоящий это памятник или нет? В общем-то, он и вправду настоящий. Просто здесь появится много любопытных. Вы окажетесь на виду… И тогда… тогда явятся к вам и пастор и медсестра.

— Что я хочу тебе сказать, — с расстановкой проговорил Петтерсон, — вам после этого трудно будет защититься. Вы станете общей собственностью и потеряете свободу. Сейчас вы свободны. Вы, хоть и заперты в лесу, но свободны. У вас нет долгов… Ты привык общаться с людьми, ты с шумихой справишься. Но остальные трое не справятся. А когда власти заметят, что вы не справляетесь, вас увезут отсюда силой… Вот какие дела.

— Да, история… — сказал сапожник. Он немного помолчал, а потом неожиданно ухмыльнулся: — Не забудь, мы ведь поклялись охранять покой старого Ингве. Он по-кой заслужил.

Сапожник повел лодку через камыши к берегу, и Петтерсон увидел, что Анита уже пригнала машину с Выселок. Она стояла спиной к озеру и с кем-то разговаривала.

— Анита с кем-то познакомилась, — сказал Петтерсон.

Сапожник оглянулся на берег.

— Это молодой хозяин, — вполголоса сказал он. — Тот, кто покупает у Эриксона сено. Он, наверное, заинтересовался нашим указателем.

Сапожник подвел лодку, и молодой хозяин вытянул ее нос на сушу.

— Судно прибыло в порт, на борту все в порядке! — отрапортовал сапожник.

— Ты куда-то едешь? — спросил он у молодого хозяина. — Познакомься! Это Петтерсон. А эта фру — его жена… Хочешь выпить, Виклунд? У Петтерсона в лодке есть бутылка.

Виклунд был долговязым и сильным молодым человеком со льняными волосами и большими руками. Он был одет в рабочий комбинезон, а его машина стояла рядом с петтерсоновской.

— Принеси пива, Анита! — скомандовал Петтерсон. Он поздоровался с Виклундом.

— Я еду в поселок, — сказал Виклунд. — Но решил сначала поговорить с тобой, Густафсон. Я увидел тебя на озере из своей машины.

— Понятно, — сказал сапожник.

Пришла Анита с бутылками пива и с рюмками. Все уселись.

— Я выпью только пива, — сказал Виклунд. — Я хотел спросить тебя про указатель, который ты установил на столбе, — сказал он, отхлебнув из бутылки. — Что это ты придумал, сапожник? Откуда здесь памятник старины? Ты и я, мы же прекрасно знаем, что никакого памятника здесь нет. Я разговаривал с почтальоном, и он сказал мне о твоем указателе, вот я и понесся сюда. Мне, конечно, все равно, ты можешь ставить у себя на хуторе какой угодно памятник, но тогда, скажи мне, что я должен отвечать людям, когда они меня спросят. Хорошо еще, что никого сейчас нет, все в отпуску… Что мне говорить?

— Тебе это покажется странным, — сказал сапожник, — хотя ничего странного в этом нет. Ты знаешь, что Выселки по-настоящему не называются Выселками. Они называются Эстенторп. Мой и Эльнин дом отделен от Выселок. И участок, на котором стоит наш дом, тоже как-то должен называться. Мы отделились в этом году на случай, если Эриксон будет вынужден продать землю. Раньше, когда разговор об этом не заходил, отделяться нужды не было. Вот Эльна и решила, что надо дать нашему участку свое название — Памятник старины, а я, чтобы все об этом узнали, установил на шоссе указатель.

— Не хитри, Густафсон, — сказал Виклунд. — Я же сам оформлял ваше отделение. Я понимаю — ваш участок тоже должен как-то называться, но зачем же ты врешь, что назвал его Памятник старины? Мне кажется, мы вписали в документы на землю другое название, хотя какое, убей не помню.

— Я тоже не помню, — сказал сапожник. — Надо бы взять бумажки, взглянуть. Правильно, это ты помогал нам оформлять документы… Во всем виновата Эльна.

— Не думаю, — возразил Виклунд. — И еще, скажи мне на милость, для чего ты вписал туда расстояние — 450 метров?.. Ждешь гостей?.. Но я так понял, что ты закрыл свою мастерскую. И мастерская, пока ты в ней работал, тоже не имела названия.

— Ладно, сейчас я тебе все объясню. Дело в том, что я решил установить на шоссе новый почтовый ящик. Ящик все равно нужно переносить из-за перехода на новое движение. Заодно я решил прибить к столбу указатель, который бы показывал дорогу на Выселки. Но вот штука-то — Выселки Выселками не называются, а про Эстенторп здесь тоже никто не слышал. Вот я и написал на указателе "Памятник старины", когда растерялся и вспомнил заодно, что говорила Эльна. Когда я сообщил ей, что бросаю работу, она сказала, что наши Выселки скоро будут принимать за памятник старины.

— А Эльне хотелось бы, чтобы ты работал? — спросил Петтерсон.

— Работы больше нет, — сказал сапожник. — Я свое отработал. Ну а расстояние я вписал из-за того, что такой уж порядок. Если на указателе написано — Памятник старины, то должно быть обозначено и расстояние до него. Вот так.

— Чертовски глупая история, — сказал Виклунд. — Не нужны тебе больше, сапожник, ни указатель, ни почтовый ящик. Теперь почта будет доходить только до поселка. Сюда они больше ездить не будут.

— А как же с нами? Мы почту получать не будем?

— Почту буду доставлять вам я. Все равно я часто езжу в поселок. Хотя, похоже, и меня здесь тоже скоро прикончат… Теперь на старой станции в поселке не будет останавливаться даже товарняк. И весь новый инвентарь мне нужно будет привозить из города самому… Кстати, я завтра еду в город, так что, если чего нужно, скажи, Густафсон! Поеду в Сельскохозяйственный банк делать очередной заем. Я уже весь в долгу как в шелку и занимать мне не страшно. Надо взять у них такую ссуду, чтобы они сами побелели от страха и пожалели, что со мной связались!

Виклунд поднялся и попрощался со всеми.

— Может, заеду к вам на обратном пути, — сказал он. — Тогда и посидим. Здесь, в лесу, все-таки чертовски одиноко. Одни только памятники старины!

Виклунд засмеялся.

— Вы только представьте себе, — продолжал он, — моя собственная жена у меня же взяла отпуск! Поехала в Стокгольм, погостить у сестры. Так она мне и сказала: беру у тебя отпуск. Отпуск! В самый сенокос!

Виклунд сел в машину и уехал.

— Крестьяне в наше время — одни, — сказал сапожник.

— А он почему остался здесь? — спросил Петтерсон.

— По той же причине, что и Эриксон. Он здесь родился. Здесь его корни… У него не хватило духу уехать. Он не может бросить землю. Хотя считает себя, если здесь останется, конченым человеком… У него хозяйство недостаточно большое. Оно вообще-то большое — Виклунд иногда с ног сбивается, но недостаточно большое, чтобы с ним считались… Жена не раз говорила ему об этом.

XI

Виклунд уехал, и сапожник остался один с Петтерсоном и Анитой. Известие, что доставка его почты будет отныне зависеть от доброй воли какого-то третьего лица, сильно расстроило сапожника. В этом он усмотрел еще одно лишнее доказательство, что старики с Выселок больше никому не нужны и кое для кого они вроде бы уже не существуют.

— Конечно, нас — тех, кто не умеем водить машину, — меньшинство, — рассерженно твердил сапожник. — И, как меньшинство, мы, конечно, понимаем, что должны приспосабливаться к другим. Но мы все-таки — большое меньшинство. В этой стране осталось немало крестьян… Возьмем хотя бы озеро. Раньше в нем водились раки, а теперь их больше нет. В лесу водилась птица: глухари и тетерева, но теперь и их больше нет. В этом году мы видели всего одного зайца, да и того почти ручного, он приходил к нам на Выселки. Время от времени мы видим еще лосей и косуль, но и их только потому, что в округе есть большое охотничье хозяйство… Много чего здесь больше нет, но старые согнутые крестьяне еще остались… Они еще живы, хоть им и запрещено пользоваться автобусом и железной дорогой. А теперь вдобавок и почту им возить тоже не будут… Если доставлять нам почту будет Виклунд, это значит, он будет появляться у нас на Выселках, по крайней мере, через день. А если мне это нё нравится?

Анита попыталась успокоить сапожника и сказала, что такое положение сейчас почти везде. С каждым днем в лесах становится все тише.

— Ты, может быть, и права, — ответил ей сапожник, — да только для нас это утешение маленькое… Я ведь, в общем, не против тишины. Но только смотря какой. Раньше, когда становилось тихо, все равно что-нибудь, да было слышно. Иной раз дальний выстрел из дробовика, или, как кто-то рубит дрова в лесу, или, как мычит где-нибудь на хуторе бык или работают машины в поселке. А теперь даже бензопилы не услышишь… Тишина стала не той, что была раньше — пустой, что ли?.. Раньше можно было остановиться и слушать, что происходит вокруг… А теперь, слушай не слушай, все равно ничего, кроме шелеста листьев да писка комара, не услышишь… Времена меняются, это понятно, но я совсем не думал, что со временем изменится и тишина. А попробуй-ка кто из нас, скажи, что нынешняя тишина стала другой? Тут же признают тебя тугоухим и упекут в ближайший дом для престарелых как «источник повышенной опасности» на дорогах… Я не хочу в дом для престарелых… Я не глухой… Я еще хорошо вижу. После того, как в лес перестали выгонять скотину, он зарос травой и кустарником. Маленькие коровьи тропки пропали, и ходить теперь по лесу трудно. Лес стал диким. Но так не должно быть! Я думаю, все-таки все здесь еще переменится. В один прекрасный день лес займет в жизни человека место, какого у него нет сейчас и никогда не было. Люди научатся получать от него больше, чем просто древесину. Сейчас заниматься лесом невыгодно, а о том, что невыгодно, люди не думают. Но в будущем откроют, что лес может давать много больше, чем просто дрова и бумагу. Что именно это будет, я не знаю. Но верю, что так будет. Я слышал, человек скоро научится извлекать пищевые продукты из морской воды. Может, он научится извлекать их и из леса… По-другому быть просто не может… Пусть я этого и не дождусь… Хотя опять же, кто знает? Ингве дожил до ста двух лет. Но мне нечего делать здесь еще тридцать лет… Не знаю даже, к чему бы приложить руки завтра. Не могу же я в обычные рабочие дни собирать и разбирать игрушку, которую ты мне купил? Ее я оставлю на субботы и вечера. Хотя вечерами мы смотрим телевизор. Сейчас, хочешь не хочешь, нужно смотреть телевизор, всегда может кто-нибудь приехать, и нужно о чем-то разговаривать. Телевизор как тема для разговора очень удобен.

Сапожник говорил долго, а когда выговорился до конца, из поселка вернулся Виклунд. Он поставил свою машину рядом с фургоном Петтерсона.

— Теперь я могу с вами посидеть, — сказал он. — Я ездил в авторемонтную мастерскую в поселок, но там словно все вымерли. Наверное, уехали в Италию или еще куда… Правду говорят, что у черта на куличках отдыхать дешевле, чем дома, в Швеции?

— Говорят, — сказал Петтерсон. — Говорят, что намного дешевле. Может, приготовить кофе? Он хорошо идет с водкой. Мне понравилось.

Анита занялась приготовлением кофе.

— В поселке прошел слух, — сказал Виклунд. — Какой-то приезжий нашел вчера в нашей округе памятник старины. Где он его нашел, человек этот толком объяснить не сумел. Вы что-то ему показывали?

— Мы показали развалины дома Ингве, — сказал сапожник.

— Это того сумасшедшего солдата, о котором все рассказывал дед? Того, что палил из ружья в людей?

— Да, — сказал сапожник.

— Но ведь видно, что это просто развалины дома?

— Народ посходил с ума, — сказал сапожник. — Какие-то горожане чуть не насильно заставили Эриксона продать им лоскутные дорожки.

— Интересно. Ты, пожалуй, оставь на шоссе эту вывеску! Слушай… а ты не нарочно все это подстроил? Но тогда тебе нужно срочно перестраивать мастерскую под закусочную. Будешь торговать кофе с горячими сосисками. — Хотя я, черт возьми, никак не представляю тебя в фартуке за стойкой!

— Я сорву указатель, — сказал сапожник. — Может быть, не сегодня, но сорву обязательно!

— Что ты будешь делать теперь, после того, как закрыл мастерскую? — спросил Виклунд.