Рандеву с йети

— Ничего особенного, просто генератор помех. Но если они сейчас, не дай Бог, наведут на нас направленную антенну — ну, скажем, с пролетающего мимо совершенно случайного вертолета, — то радисту я не позавидую. Болеть будут ушки у парня, если громкость вовремя не уберет. Этот стервец, в смысле я обоих имею в виду — аппарат и создателя — задал волновой эффект. То ничего-ничего, только голосов не слышно, а потом вдруг раз, и чего. И так чего, что хоть святых выноси. Крыша съезжает.

— А создатель у нас…

— А создатель у нас Ренат. А ты думала — Илюха? Нет, Илюха больше по программной части. А если нужно какую техническую пакость измыслить — то это дело Рената, он гений всех времен и народов. Кулибин, блин — то бишь, пардон, Кулиджанов. Нам как-то раз одного типа нужно было взять. Причем в городе его брать было неудобно, а непременно за городом. И так, чтобы особо не тревожить местную милицию — у него, видишь ли, все было прихвачено и могли возникнуть сложности самого, так сказать, технического порядка. А у него, понимаешь, мерс. А дороги там хорошие. А у нас, надо же было такому случиться, автомобиль «Победа». Классная тачка, вместительная, но за мерсом никак не угонится. Так вот Ренатик, не долго думая, присобачил ему — в смысле мерсу, под брюхо бомбу. Нет-нет, ничего особенного, не взрывоопасную. Щ-щисто технищщеского характера парисспособление.

Татарское произношение у Ларькина получалось как родное. Дремлющий в Ирине лингвист проснулся и восхищенно развел руками.

— Ну, так вот. Вывели мы его за город. Вышли на трассу. Ближайший ментовский пост в тридцати километрах. На трассе чисто — бери, не хочу. Пошли на догон. Он нас заметил — и газу. Тут Ренатик вынимает из-под задницы пульт — вроде как от телевизора, представляешь? — и на кнопочку, на кнопочку. И тут же у мерса из-под днища вылетает парашют — типа авиационного — видела, как боевые самолеты на посадку заходят? Здоровенный такой парашют — когда развернулся. И прочный. Хорошо, мерс еще скорость набрать не успел — увело бы его в кювет, и все дела. А так мы его спокойненько обогнали, подрезали, остановили — и отработали свое. Красиво? То-то. Так что с нашим Ренатом шутки плохи. Ты в него рогами, а он тебе по рогам.

— Хорошо, если так.

— Не если, а именно так и есть. Ладно. Теперь насчет наших ближайших планов. Все, что есть по нашей проблеме у местных добрых гениев с длинными ушами, у нас тоже есть. У них отчетность, у нас — запросы. Официальные и не совсем официальные. Единственная фигура, которая нас с тобой интересует в городе, — это Кашин. Сергей Вадимович Кашин, инженер-исследователь в Саратовском госуниверситете. Кажется, кафедра общей физики. У нас есть телефон. У нас есть домашний адрес. У нас есть рабочий телефон и рабочий адрес. Но визит будем наносить домой — тем более что наши местные друзья наверняка от нас этого жеста именно сегодня и ждут. Что ж, сделаем людям приятное.

* * *

30 июня 1999 года. Саратов. 18.44.

Сергей Вадимович Кашин жил в самом центре, на улице Немецкой, в сером пятиэтажном доме постройки начала века — со всеми положенными прибамбасами в стиле провинциального модерна. Окна и витой чугунный балкончик выходили на оживленную в любое время дня и ночи сугубо пешеходную Немецкую. За двухэтажными домами по противоположной стороне улицы возвышалось занимающее чуть не весь соседний квартал здание областного ФСБ, крашенное по иронии судьбы — либо же околоточного начальства — в тот же самый пасмурно-серый цвет, что и кашинский дом, при том что расцветочки у большинства других зданий по Немецкой были довольно веселенькие.

Когда Ларькин в ответ на вопросительный взгляд хозяина предъявил удостоверение, Кашин как-то сразу поскучнел и утомленно закивал головой. Было ясно, что подобное удостоверение он видел уже не раз. Благо — все по соседству и в гости можно ходить хоть каждый день. Это был среднего роста и неопределенного возраста человечек с большим лысым лбом и микроскопическими чертами лица — остреньким носиком, остренькими глазками неопределенно-болотного цвета в припухших веках, тонкими бескровными губами и рыжевато-пегими усиками на верхней губе. Роста он был, впрочем, среднего, и Ирина — со второго взгляда — даже несколько удивилась тому обстоятельству, что сразу провела его для себя по разряду «человечков». Да, скорее всего это из-за худобы — почти невероятной, как у жертвы Бухенвальда, что в сочетании с массивным лысым лбом и сбившимися в кучку прочими чертами лица делало его неуловимо похожим на какое-то экологически озабоченное сказочное существо из западноевропейского фольклора — гнома, эльфа, кобольда или кто там у них есть еще. На него хотелось надеть зеленую бархатную курточку, башмаки с длинными-предлинными носами, а лысину прихлопнуть егерской шляпой с перышком. Вот тогда все будет на месте.

Кашин с обреченными видом проводил гостей в комнату, жестом пригласил садиться — и замер с открытым ртом, когда Ларькин, достав из сумки сработанный Ренатом прибор и развернув антенну другого, скорее всего на той же фирме сработанного агрегата, стал молча обходить квартиру по периметру. Жучками дружественные спецслужбы Сергея Вадимовича не обидели, хотя урожай, конечно, был не тот, что на казенной квартире. Два в одной комнате, один в другой и один на кухне. Ларькин все так же молча продемонстрировал их хозяину, а потом вернулся обратно в комнату и сел к стоявшему на стародавний мещанский манер в самой середине комнаты круглому столу.

— Мы, конечно, из ФСБ. Но не из местного, а из московского. И отдел, который мы представляем, называется ГРАС — группа по расследованию аномальных ситуаций. Так что если мы начнем задавать вам вопросы по поводу снежных людей, вы можете не сомневаться в том, что нас действительно интересуют именно снежные люди, а не ваши потенциальные связи с западными или с японскими уфологами.

Он еще раз достал удостоверение и дал его Кашину в руки. Кашин ознакомился. А потом — в первый раз за все время — открыл рот. Голос у него был не слишком приятного скрипучего тембра, высокий и немного режущий; впрочем, кто сказал, что кобольды обязаны говорить как Левитан.

— Вы только что продемонстрировали мне наличие в моей квартире ряда прослушивающих устройств. За что вам, конечно, большое спасибо. Потому что я до сих пор знал только про одно — про то, которое в этой комнате за шкафом. Обнаружил по чистой случайности и решил не трогать — все равно поставят новое. Вопрос не в этом. Если вы, обнаружив их и продемонстрировав их мне, начинаете разговор, ничего с ними предварительно не сделав, должен ли я это понимать так, что запись, которую, вероятно, ведут прослушивающие нас люди, никак не вступает в противоречие с вашими интересами?

Ничего себе, манера выражаться у инженеров с кафедры общей физики, подумала Ирина. Насколько она понимала, инженер на кафедре — это нечто вроде домашнего гуся. Птицей не назовешь, но зато, конечно, гораздо крупнее курицы. В смысле лаборанта. Если там у инженеров этакие замашки, как, интересно, изъясняются тамошние профессора?

— Именно так вы это и должны понимать, — в тон Кашину ответил Виталий. — Поскольку, если кто нас сейчас и прослушивает, то ничего кроме волнообразных шумов он не слышит. Благодаря вот этому нехитрому прибору.

И он показал Кашину ахмеровскую глушилку. Кашин оглядел глушилку с интересом.

— А почему я должен вам верить?

— Вас, собственно, никто не обязывает нам верить. Весь этот маленький спектакль я проделал вовсе не для того, чтобы произвести на вас впечатление и заставить полюбить нас без памяти пусть не с первого, так хотя бы со второго взгляда. Просто нам с коллегой тоже не нравится, когда нас слушают. А в этом городе я понемногу начинаю ощущать себя Монсеррат Кабалье. Коллега, не смотрите на меня так удивленно. Я не в плане смены пола. Просто меня все время хотят слушать — вне зависимости от моего желания.

Ирина церемонно кивнула в ответ. Ларькин с каждым днем нравился ей все больше и больше.

— Так вот, повторюсь — при всей моей органической неприязни к тавтологиям. Вас никто не обязывает верить нам. Но дело в том, что у нас есть неплохая аппаратура. В чем, кстати, вы уже имели случай убедиться. Аппаратура самого разного плана. И у нас, смею вас уверить, есть некоторый опыт работы с аномальной активностью самого разного рода. Коллега подтвердит.

Коллега закусила губку, но кивнуть кивнула.

— И вот с этой аппаратурой и опираясь на наш опыт, мы намерены обследовать ряд районов на левом берегу Волги на предмет обнаружения некоего человекообразного существа, покрытого шерстью и откликающегося при ближайшем знакомстве на имя Йети.

— Ладно, ладно, — поднял правую ладонь Кашин. — Не продолжайте. Я вам верю. Наконец-то и в вашей конторе решили заняться настоящим делом. Причем, поскольку в случае обнаружения снежного человека вы вряд ли сможете сотворить из него какую-либо пакость, я, как мне кажется, имею право помочь вам, не идя при этом на сделки с совестью.

— Боже упаси! — Ларькин поднял вверх обе ладони.

— Так вот. Несколько районов обследовать нет никакой нужды. Обследовать нужно один-единственный район — именно там они и живут. Или, по крайней мере, живут там постоянно или в большем количестве, нежели во всех остальных зарегистрированных пунктах аномалии.

— Где это, если не секрет?

— А вы уверены, что ваша аппаратура надежно защищает нас от прослушивания?

— Наша аппаратура не в состоянии защитить нас разве что от прямого попадания баллистической ракеты. На все остальные стрессогенные факторы мы можем смело плевать. С самой высокой пальмы.

— Хорошо. Хорошо, если так.

Кашин встал, подошел к шкафу и вынул из-за него свернутую рулоном карту.

— Вот Саратовская область. То есть теперь губерния. Вот Марксовский район. Бывший Катериненштадтский район Республики Немцев Поволжья. А вот тот пункт, который нас с вами интересует, — сельцо Сеславино. И его окрестности. На запад — огромный, нежилой и практически неисхоженный — за ненадобностью — массив. Протоки, озера, острова, пойменный лес и камыши, камыши, камыши. От села — две, так сказать, торные протоки, по которым можно довольно-таки быстро добраться до Волги. Не до коренной. Тоже до проток, но уже до глубоких и связанных непосредственно с основным руслом. Местные пользуются фактически только этими двумя протоками — да еще рыбачат на нескольких ближайших озерах. И гоняют скот на ближайшие же заливные луга. Все остальное — бросовые земли. Там никого нет. И никогда не было. Там можно спрятать целую небольшую армию, и никто ее не заметит даже с воздуха. И не станет искать.

Ирина заметила, что как только Кашин заговорил о деле, манера его речи кардинальным образом изменилась. Манерность, нарочитая — канцелярская — книжность выражений исчезла сама собой и на смену ей пришла уверенная деловая скороговорка человека, который знает, как говорить, что говорить и когда говорить. Но одновременно она не могла не заметить и других изменений, происшедших с Сергеем Вадимовичем. Он стал иначе двигаться. И лицо стало — другое. Вялая скованность движений в сочетании с такой же вялой настороженностью практически без перехода обернулись мелким крошевом каких-то лишних, ломаных жестов, периодическими конвульсиями, заставлявшими все его тщедушное тело подскакивать на месте и менять позу, выворачивая суставы в самых невообразимых направлениях. В глазах зажегся тусклый сумасшедший огонек, и Ирина поняла, чего она боялась, когда шла в ГРАС. Что там все окажутся именно такие. Типичные чудики-энтузиасты, массовый продукт советской эпохи. Гибрид двух других, дореволюционных и общекультурных типов — чудаковатого профессора и деревенского дурачка. Где всеобъемлющая и беспорядочная эрудиция первого, наложенная на одержимость методом, вступает во взрывоопасную реакцию с вошедшей в поговорку реакцией второго на всякую новую торбу. И чем причудливей торба — тем лучше.

— Ладно, — сказал Кашин, бросаясь к шкафу и выгребая оттуда кучу каких-то ветхих бумаг, — давайте по порядку.

— Давайте, — серьезно сказал Ларькин и облокотился на стол.

— Начнем с того, что боярин Туров и князь Засекин, которые в самом конце XVI века прошли — говоря по-нашему — с военной экспедицией вниз по Волге, разведывая удобные места для создания крепостей и прочих поселений на землях, которые русская корона решила понемногу начать прибирать к рукам, уже упоминали о чем-то похожем, причем именно в этих самых местах. В 1590 году они основали Саратов — почти на месте нынешнего, только не в долине, не в луговой части, а на холме, что с точки зрения военной было, конечно, гораздо логичней. Так вот, среди курьезов этого своего путешествия они упоминают и о диком человеке, которого один черемис водил с собой вместо медведя и потешал народ в приволжских татарских и мордовских деревнях.

Сами они этого дикого человека не видели, но местные люди тогда только об этом событии и говорили, и оно для них было отчего-то очень важным.

В начале XVIII века, когда эти места были уже в достаточной степени освоены — и старообрядцами, и купцами, и просто местными ярыгами, среди здешней мордвы бытовало поверье о неком «Позднике» или «Познике» — диком, поросшем шерстью колдуне, который живет в камышах и, если его рассердить, наводит порчу на человека, такую, что человек после этого сходит с ума. И этот Поздник может по своему желанию менять облик, то есть оборачиваться то мужчиной, то женщиной, то зверем или рыбой — но на самом деле он огромный, весь покрытый волосом и страшный как черт. Ничего не напоминает? Многие особенности этого поверья позволяют сопоставить его с казахскими легендами об албасты — существах, живущих, кстати, тоже непременно у воды, похожих на человека, но обладающих рядом отличительных черт. Скажем, у албасты нет спины.

— Как это нет спины? — передернувшись, спросила Ирина.

— А вот так, нет и все. И если зайти к албасты за спину, то можно увидеть все ее внутренности. Да, забыл сказать, албасты — почти исключительно женщины. И, кстати, одна из самых обычных пакостей албасты — это влюбить в себя порядочного казаха. Из чего впоследствии, естественно, ничего хорошего получиться не может. А уж какие они страшные — светловолосые, голубоглазые — просто жуть. И спины нет. Но ведь любой фольклорный или мифологический мотив можно и нужно толковать не только и даже не столько в прямом смысле. Скажем, устойчивый мотив отсутствия у албасты спины может означать просто-напросто невозможность зайти к нему за спину. А проще говоря — увидеть его истинный облик, а не тот, который он тебе хочет показать. С Поздником ведь по сути — то же самое.

— А что за слово странное — Поздник?

— Самый простой путь, по которому, естественно, и пошли тогдашние этимологи, — произвести это имя от русского слова «поздно». Для чего, кстати сказать, можно найти некоторые основания. Впрочем, как и к любой такого рода народной псевдоэтимологии. Поздников чаще всего встречали поздно осенью, когда уже облетели леса и засох камыш, где они обычно скрываются, а на зиму они еще залечь не успели. Потому что, согласно поверьям, они, как медведи, впадают на зиму в спячку. И вот тогда, поздно осенью, в ноябре, Поздника, во-первых, видно издалека, причем видно в его истинном обличье, потому что он не всегда успевает вовремя прикинуться кем-нибудь другим. А во-вторых, даже если и успевает. Встречаешь ты, к примеру, на берегу реки красну девицу в салопчике и в валенках. И поговоришь с ней, и полюбезничаешь — не слишком вдаваясь в подробности того, с чего это вдруг этакая красавица оказалась за двадцать верст от ближайшего села одна-одинешенька на запорошенном снегом бережочке. А потом смотришь — а от валеночков-то от ее не такие следы остаются, как положено, а в два раза больше, да босые. Вот тут и станет тебе ясно, что перед тобой Поздник — ан поздно. Со следами на снегу, опять же — ничего не напоминает?

— А другие варианты?

— Другие варианты связаны скорее с запахом. Ведь по-мордовски «познуть» — это, как бы это выразиться, ну, в общем, прошу прощения у дамы — по-мордовски это — пукнуть. Говорят, что у Поздника весьма специфический запах. По запаху его и отличают.

Еще один вариант — впрочем, близкий — имя есть производное от мордовского названия паслена — позника. То бишь вонючая ягода, вонючка. Сладкая, но вонючая, годная только на начинку в пироги, где от ее запаха не остается и следа. Так вот, паслен — любимое лакомство Поздников, и они за ним забираются иногда даже на огороды, к самым домам. И если дети в деревнях едят паслен, их пугают либо тем, что они приманят Поздника, либо тем, что сами такими станут. А девушки, которые, к примеру, именно и хотят Поздника приманить…

— А с чего это вдруг? — спросила Ирина.

— Ну, во-первых, Поздник, если верить легендам, обладает совершенно феноменальными мужскими достоинствами — еще раз прошу прощения. А во-вторых, он ведь колдун. Порча, отведение глаз, весь перечень колдовских услуг. Причем вторые услуги отнюдь не отменяют первых, а как раз их и предполагают — в качестве платы за работу. Потому что из человеческих вещей Поздник не берет ничего — за редким исключением.

— Ну, так и что же нужно делать, чтобы приманить Поздника?

— Набрать паслена, натолочь его с медом, выставить на крылечко, рядом на лист лопуха положить пригоршню соли, а с другой стороны — кружку ключевой воды, обязательно чистой. И сказать кое-что. И кое-что про себя подумать.

— Что сказать? И что подумать?

— Коллега, — вмешался Ларькин, — я начинаю за вас волноваться.

— Что сказать — знаю только примерно. Но смысла не вижу. Набор слов. А что подумать — и вовсе не знаю. Знал бы — сам давно попробовал.

— А вас какие услуги интересуют? — не сдержался Ларькин. И тут же пошел на попятный: — Извините. У нас сегодня с коллегой был очень трудный день. Нервы.

— Ничего страшного. Меня интересует, как, надеюсь, и вас, сама возможность подобной встречи, какими бы абсурдными с точки зрения науки средствами эта возможность ни достигалась. Так что ничего страшного.

— Скажите, — воспользовалась паузой Ирина, — все, о чем вы сейчас нам рассказываете, — все это было записано в начале XVIII века?

— Что вы, — всплеснул руками Кашин, — да нет, конечно. В начале XVIII века встречаются первые упоминания о подобного рода верованиях и один раз само имя — Поздник. А все, что я вам сейчас рассказываю, есть плод долгих усилий по сбору и систематизации самого разнородного материала, из самых разных источников — начиная с отчетов фольклорных экспедиций и заканчивая частной перепиской.

— Чьих усилий?

— В основном вашего покорного слуги. Хотя, конечно, мне помогали, и серьезно помогали друзья и единомышленники. В те далекие времена, когда у меня еще были в этом городе друзья и единомышленники…

Так, подумала Ирина, нужно срочно менять тему. Сейчас начнется параноидальный бред на фоне мании преследования и комплекса Христа в специфической местечковой форме.

— Да, но, насколько я поняла, эти данные не привязаны строго к какой-то конкретной географической точке — я правильно поняла? Почему же тогда это — как вы его назвали? Сеславино?

— Вы совершенно правы. Подобные поверья характерны для всей заволжской мордвы — и не только мордвы. Я уже сказал о казахах. То же самое, с некоторыми вариациями, естественно, касается и татарских поселений, и русских — причем скорее старообрядческих, чем ортодоксальных православных. Что тоже вполне объяснимо — старообрядцы живут здесь дольше, и несмотря на принципиальную отгороженность от внешнего мира, в большей степени успели сжиться с ландшафтом — и с его мифологией.

— Но как все-таки насчет Сеславина?

— Сеславиным это сельцо стало называться — по крайней мере в официальных документах — не раньше 1942 года. Когда прежних его обитателей переселили куда посеверней и повосточней, а дома заселили русскими и мордвой из соседних деревень.

— А как оно называлось до 1942 года?

— Зееслау. Там жили немцы. Этот район входил в состав Немецкой республики. Республику уничтожили, немцев депортировали. А для русского — или мордовского — уха, согласитесь, Зееслау — название не самое легкоусваиваемое. Очевидно, жители окрестных русских и мордовских деревень и раньше так называли этот разросшийся немецкий хутор. В смысле Сеславиным. Просто для удобства. Если бы это произошло в тридцатые годы, называлось бы оно сейчас Ленинский Путь или Заря Коммунизма. Но время было военное, и название заменили на первое, что попалось на слух. Вот и получилось — Сеславино.

— Ну, а при чем здесь йети?

— Не торопитесь. Всему свое время.

И Кашин, усевшись поудобнее, стал рассказывать им историю про хутор Зееслау и про Большого Брандта.

— Хутор этот известен с самого конца XVIII века, когда один немецкий поселенец по фамилии Брандт — отличавшийся, судя по всему, в полном соответствии с фамилией, весьма взрывным и неуживчивым нравом, — вышел вместе с семьей из немецкой колонии на речке Лизель к югу от Катериненштадта и основал этот самый хутор. Причем место он выбрал самое, с точки зрения рациональных и хозяйственных немцев, неудобоваримое. Хорошей земли было — пруд пруди. Отошел на десяток верст дальше в степь, распахал участок и живи себе, радуйся. Немцы оговорили себе тогда, при Екатерине, земли с запасом, в расчете на детей и внуков — так что тесниться и пихаться локтями за кусок степного чернозема пока не приходилось. О ногайцах к концу XVIII века в Заволжье уже и забыли, калмыки и казахи — или, по-тогдашнему, кайсак-киргизы — тоже не особо хулиганили. После того как подавили пугачевский бунт, степные народы попритихли. К тому же их старательно друг на друга натравливали — калмыков на казахов. Границу стерегли яицкие казаки, и бояться особенно-то было в заволжской степи нечего. Живи себе.

Так вот, Брандт (кстати, в реестровых записях упомянуто не имя его, а прозвище — Старый Брандт) вместо того, чтобы отойти, как и было сказано, верст на десять дальше вдоль берега Лизель в степь и отстроить там свой хутор, пошел на юг вдоль Волги, по левому берегу, где были тогда сплошь болота, камышовые пустоши и прочие неудобья. Дошел до большого озера. В озеро впадало несколько ручьев — и один, против местного обыкновения быстрый и чистый, очень уж ему глянулся. Вот возле этого озера, на этом самом ручье он и отстроил свой хутор — благо лесу вокруг было немерено, и совершенно задаром.

Озеро тогда действительно было большое. И весьма обильное рыбой. А в особенности — любимой немцами плотвой. А поскольку имени, по крайней мере, официально нанесенного на карту, у озера не было, Брандт и окрестил его сам — Плётцезее, Плотвичное озеро. А хутор назвал, соответственно, Зееслау. Озеро это, кстати, есть до сих пор, оно основательно заросло, заилилось и несмотря на то, что после ввода в строй Волгоградской ГЭС уровень воды здесь весьма существенно поднялся, разделено теперь на несколько более мелких озер. Но самое среди них крупное по-прежнему называется — Сорочье озеро.

— Что значит — по-прежнему? — удивилась Ирина.

— Это же самое название и есть. Только претерпевшее ряд изменений. В Саратове человека, который назовет плотву плотвой, никто не поймет. Здесь у нее совершенно другое название — сорога. А уж превратить Сорожье озеро в Сорочье местным жителям, а в особенности тем, которые совсем недавно стали местными, — раз плюнуть. Но, впрочем, вернемся к Старому Брандту. Он перегородил ручей плотиной, выстроил на получившейся таким образом запруде водяную мельницу и стал молоть зерно и немцам, и русским, и мордве, и всем, кто только к нему с зерном приезжал. Сеять он сам ничего не сеял — очевидно, не лежала душа. А кроме мельничных дел занимался охотой и рыбалкой — благо, места для этого дела были самые подходящие: леса, озера, камыш да протоки. Тут тебе и лоси с кабанами, тут тебе и пернатой дичи столько, что до сих пор никак не перебьют. А рыбы тогда было столько, что не имело даже смысла ею торговать — только ленивый сам не ловил. Впрочем, нет. Немцы не ловили. То есть ловили, но по-немецки — дергали плотву на удочку. А это с точки зрения волжан есть чистой воды баловство и ребячество. Вот Брандт — тот ловил по-настоящему, десятками пудов. И не какую-нибудь частиковую — сомов там, щуку, судака. Нет. Он — все больше уважал рыбку красную: осетр, белуга, шип, стерлядка. Белорыбица — тоже неплохо шла. И сам ел, и немцам на Лизель возил. Которые у него брали охотнее, чем у татар и у русских. Какой ни на есть, а свой. Вот так он и жил, не пахал, не сеял, а сыт был всегда, да еще и денег имел поболее, чем иной заволжский бюргермейстер.

Был у Брандта сын, Молодой Брандт, который вырос потом в Большого Брандта, потому что росту и силы и в самом деле был невероятных. И такой же рыжий, как отец, — я не сказал, что Брандт был рыжий? Не сказал?

Рыжий, как медная проволока, и с такой же точно бородой — хотя потом поседел, конечно. А вот Большой Брандт — тот на всю жизнь остался рыжим. Жена у Старого Брандта умерла давно, года через два, как он переселился на свой хутор, сына она ему родила одного-единственного, а больше жениться он не стал. И вот, пока Большому Брандту не исполнилось семнадцати лет, жили они с отцом душа в душу. А как исполнилось — так будто кошка между ними пробежала. Немцы с Лизели, которые возили к Брандту на мельницу зерно, говорили, что Молодой Брандт дома теперь почитай что и вовсе не живет, что он еще безумнее отца — тот от людей ушел в болото, в глухомань, но хоть делом занялся, муку мелет, рыбой торгует, хотя, впрочем, бирюк бирюком и человек не особо приятный. А этот же, молодой, как будто отродясь человека не видал — и видеть не желал. Выстроил он будто бы себе где-то в самой приволжской чащобе охотничий домик, да и переселился в него. И не то чтобы с прочими порядочными людьми — а и с отцом родным знаться не желал. Охотился, рыбу ловил, тем и жил.

Мало-помалу стали доходить до колонии на речке Лизель другие слухи — что будто бы Молодой Брандт не просто так ушел в леса и болота. Будто бы приворожила его какая-то тамошняя нечисть, не то колдунья, не то еще кто похуже. А вскоре получили в колонии тому подтверждение, и не от кого-нибудь, а от самого Старого Брандта. Приехал он однажды в колонию на своей двуколке, и прямиком к пасторскому дому — и все-все пастору про сына своего рассказал, сперва пастору, а потом всем честным здешним людям. Рассказал он, что Большого Брандта и впрямь околдовала болотная нечисть, и приучила жить в лесу и зимой, и летом, и что даже ружье Большой Брандт давно уже вернул отцу и обходится теперь в лесу один безо всякого человеческого оружия. И что умеет он теперь удивительные вещи — под водой остается на добрые десять минут, отец сам засекал, по хорошим немецким, еще в фатерланде сработанным часам. И рыбу ловит голыми руками. И может хоть всю ночь голышом просидеть на болоте, и ни один комар его не укусит. И так ему, Большому Брандту, эта новая жизнь понравилась, что он и отца своего пытался в нее втянуть. И Старый Брандт не увидел в том сперва ничего плохого — умения-то все сплошь полезные, всякому человеку пригодны. И стал он было к сыну на болото захаживать — пока не увидел, какой хозяйкой обзавелся в этом своем лесном доме Большой Брандт.

Пришел однажды Старый Брандт к Молодому в гости, в лес. Посидели, покурили на крылечке — то есть это Старый Брандт курил, а Молодой теперь про табак и думать забыл. Но курить с ним было приятно — под разговор, под комариное жужжание, которое было даже приятным оттого, что пока Старый Брандт был рядом с Молодым, и его тоже никакая тварь не кусала. А потом вдруг Молодой Брандт и говорит Старому: хочешь, говорит, отец, я тебя со своей хозяйкой познакомлю. Что за хозяйка, удивляется Старый, я тебя не женил, ты в церкви не венчался — во грехе живешь? Оно, конечно, дело молодое, но дальше так нельзя. С невестой твоей познакомлюсь я, конечно, с удовольствием, будь она хоть русская, хоть татарка, хоть кто. Старый Брандт, он человек просвещенный, он безо всяких там филистерских предрассудков. Но первым делом нужно тогда сговорить венчание, и свадьбу устроить, чтобы все по-людски. И людей пригласить, для веселья, и музыку, чтобы всем было ясно, что Старый Брандт сына женит по всем правилам, честь по чести. А Молодой ему на это и говорит — не торопись, отец, так-то оно так, да вот проблема в том, что не уверен я, хочется ли мне венчаться в церкви. А в том, что хозяйке моей вовсе этого не хочется, так в этом, говорит, я уверен так, что крепче не бывает.

Что ж, говорит Старый Брандт, у тебя за невеста такая? И какой она такой веры, что не желает в нашу, правильную христианскую веру перейти? Раз живет здесь с тобой, значит, судя по всему, родителей у нее либо нет совсем, либо же они ей не указ. А раз родители ей не указ, так и власть над ней вся твоя. Ты ей, по сути если разобраться, муж, и как ты порешишь, так для нее это должен быть закон. Если хочет с тобой жить — пусть живет по-человечески. А если нет — так не будет вам тогда моего родительского благословения.

Погоди, отец, говорит ему Молодой Брандт, не спеши. Ты ж ее еще не видел. И то верно, говорит ему Старый — ну, давай зови, показывай. Молодой так даже и встать с места не встал, и слова не сказал, а только повернулся в сторону — глядь, выходит оттуда девица, ну просто сказать — красавица, да и только. И на руках у нее — ребенок маленький.

Ах ты, хитрец, говорит Старый Брандт Молодому. Знаешь, чем старика отца купить. У них тут уж внуки готовы, а они меня на свадьбу звать не хотят. Сердце у него, конечно, растаяло, и с крылечка-то он встал, чтобы к невестке подойти поближе, присмотреться к ней, да и на внука поглядеть. И тут вдруг — как сделал он к ней шаг, взяло его сомнение. Все вроде бы в девице так, а что-то все ж таки не так. Какая-то смазанная она ему кажется, какая-то будто зыбкая, как отражение в воде. И платье на ней как будто мерцает, и цвет меняет — не сразу, а так, потихоньку, то в зеленый, а то будто бы в голубой. И молчит. Стоит, смотрит на него, губы сжаты — и сыну тоже ни слова, и он ей, как будто в молчанку сговорились играть. И ребенок тоже — шевелится, ребенок-то, ручонками-ножонками сучит, и ротик вроде открывает, и — ни звука. Как будто под водой все это происходит. И такая вдруг жуть напала на Старого Брандта. Ведь колдунья. Точно колдунья. Или хуже того, русалка, дева речная. Заколдовала парня, немтырь болотная, а сама небось жабры под шалью прячет. И ребенок этот — подменыш, кобольд, бесенок пакостный. Протянул он было к девице руки, чтобы ребенка у нее выхватить, да поглядеть на него поближе, а та вдруг хлоп, и растаяла прямо в воздухе, как не было ее — и только сзади где-то шорох, словно зверь побежал. Обернулся Старый Брандт и окаменел — потому что хоть многого заметить не успел, но и немногого достало. Потому что успел ухватить краем глаза, как метнулся от дома в сторону, в самую чащу, какой-то зверь косматый. И ростом этот зверь был как раз с невесту. И бежал на задних лапах. А передними держал такого же косматого звереныша. Повернулся тогда Старый Брандт и, не оглянувшись даже на сына, побежал на хутор, выкрикивая на бегу слова святых молитв. А на хуторе запряг двуколку и — к людям, на Лизель, чтобы посоветовали они ему, что ему теперь, несчастному, делать.

Собрались тогда на Лизели мужчины, взяли ружья и во главе с пастором отправились на Плётцезее. До лесного домика добрались они быстро, благо Старый Брандт дорогу показывал. Большой Брандт сам вышел им навстречу и начал было их уговаривать, что ничего-де тут противоправного не происходит, что он живет и никого не трогает, и шли бы они себе по домам, а его с женой и ребенком оставили в покое. Только народ его слушать не стал, а все кричал: выводи, мол, покажи им ведьму с ведьменком. Оглянулся Большой Брандт — и вышла на крыльцо та самая женщина с ребенком, красивая, пригожая, но только люди-то знали, что все это сплошной обман и отвод глаз. А потому, как только она переступила порог, один из лизельских немцев поднял ружье и выстрелил в нее, и она упала. А Большой Брандт вовсе рехнулся, выхватил нож и кинулся на стрелявшего. Был он огромный и сильный, и многих людей тогда побил-поувечил, пока его не связали. А пока его вязали, раненая — или убитая — ведьма с крылечка куда-то исчезла, и никто так и не понял, куда, потому что дом-то заранее со всех сторон обложили, чтобы никто из него не ушел.

Большого Брандта привезли на Лизель и стали там держать в подвале, на хлебе и воде, и пастор приходил к нему каждый день и беседовал с ним, убеждая отказаться от связи с бесами и вернуться в лоно истинной христианской веры. И через год плоть Большого Брандта совсем ослабла, и бесовский дух в нем угас, и он принял причастие, и снова стал добрый христианин и брат всем добрым христианам. Однако из подвала его не выпускали еще года полтора, и было ему это вроде епитимьи, и проводил он дни в молитве, посте и воздержании. А через полтора года умер Старый Брандт, и Зееслау по наследству перешло к Большому Брандту, тут его и выпустили, женили его на хорошей девушке из своих же, из местных, и отвезли в Зееслау. И зажил Большой Брандт в Зееслау, только не все там у него в Зееслау было чисто. Во-первых, молодая его жена, крепкая цветущая немецкая женщина, пропала через полгода после того, как поселилась с мужем на хуторе. Причем приключилось с ней это несчастье на глазах у множества людей, которые приехали к Брандту молоть зерно, так что на Брандта никто ничего плохого подумать не мог — его при этом не было, он в амбаре помогал грузить мешки. Просто шла она по берегу мельничной запруды, поскользнулась на ровном месте, упала в воду и сразу же — как будто канула. Ныряли за ней, ныряли, искали-искали, да так и не нашли. Думали, тело под какую корягу на дне течением забило, и Брандт даже пруд спускал — но и тогда все равно ничего не нашли.

Во-вторых, год или два спустя стали поговаривать, что Бранд-то взялся за старое. И колдовал, и порчу снимал, и сглаз, и всякими травами людей лечил, причем так лечил, как ни один доктор лечить не умеет, самых тяжелых больных, бывало, на ноги поднимал за день, за два — а народ не обманешь, народ, он все понимает, и что дело здесь нечисто — так это в первую голову. И все-то у Большого Брандта получалось, как ни у кого другого по всему левому берегу Волги. Рыба у него ловилась так, что всем, кто это видел, аж дурно делалось от такого улова, да еще в таком нерыбном месте. На огороде он и часа не проводил за все лето, а росло все — как на дрожжах, и ни осота тебе, ни порея, ни репейника. Одна капуста, и что ни качан — чуть не в полпуда. А потом как-то раз по осени прибежал на Лизель один местный охотник, без шапки, глаза сумасшедшие, и говорит, что сидел он в засидке, с утра пораньше, караулил зверя. И видит, идет по тропинке Большой Брандт, да не один, а с ним еще двое. Поначалу-то, издалека, охотник этому значения не придал — дымка была, не видно, кто там. Брандта он сразу узнал — у того жилет был красный, один такой жилет на всю округу. А двое других — ну, приехали к нему люди, зерно привезли, ну, посидели, пива выпили, пошли по лесу прогуляться, жирок порастрясти. Он поначалу даже озлился на них — вот, мол, ходят, зверье пугают, даром он, выходит, тут столько времени караулил. Подошли они ближе — и тут наш охотник чуть не поседел в одночасье. Потому что идут рядом с Брандтом не люди, а два огромных демона, все в шерсти, и страшные, как черт. И идут все трое молча, и смотрят перед собой как завороженные. Стрелять он, ясное дело, не стал, а подождал, не дыша, пока они мимо прошли и пока их ни видно, ни слышно не стало. Хотя слышно-то их и раньше не было. И — рванул прямиком на Лизель, через двенадцать верст, не разбирая дороги.

Тут уж народ мешкать не стал. Собрали, опять же, всех в ружье и поехали в Зееслау. Брандта они там не застали, видно, предупредили его лесные бесы об опасности. Но дом спалили и окропили после пепелище святой водой.

Впрочем, тамошние места многим лизельским немцам пришлись по нраву — да и мельница там уж больно удобно стояла. Не прошло и десяти лет, а на месте прежнего хутора выросла целая небольшая деревушка с прежним названием, Зееслау. И мельницу отстроили заново. Но только слава про те места все равно шла дурная. Брандта ведь никто так мертвым и не видел. А вот живым видели. И неоднократно. Если только не был это Брандтов призрак. Или не мерещился людям со страху. Едут, бывало, люди из гостей на тарантасе, песни поют. Проезжают мимо леса — глядь, стоит на опушке Брандт в своем красном жилете и рукой им грозит. Они за ружья — а его уже и след простыл. Приезжают домой, а дома-то и нет, сгорел дом. Или еще: идут по лесу охотники на крупного зверя. Расходятся по номерам. И вдруг смотрят, идет между ними Брандт и пальцем молча в каждого из них тычет. Ну, они, естественно, открывают по нему пальбу. И сколько раз такое ни случалось, обязательно попадут в кого-нибудь в своего, да так, что либо насмерть, либо человек калекой потом всю жизнь доживает.

В Зееслау после темноты вообще детей из дому не пускали на двор — пугали Брандтом. Да и взрослые старались по домам сидеть. А на самих тамошних жителей в других окрестных селах и деревнях тоже привыкли поглядывать с опаской — все они там колдуны. Всем им Большой Брандт коль не родной дядька, так двоюродный. А на любого пришлого человека смотрели с удвоенной подозрительностью, вне зависимости оттого, старый он был или молодой, худой или толстый, и на каком он говорил языке — а вдруг это Брандт прикидывается. Или кто из брандтовых детишек, которых, как рассказывали люди на Лизели и на Плётцезее весь прошлый век и всю первую половину века нынешнего, Брандт со своей болотной нечистью наплодил в лесах и топях видимо-невидимо. Поэтому тамошние немцы грибы в лесу не собирали, по ягоду не ходили, да и рыбу предпочитали не в реках и в озерах ловить, а покупать у татар да у русских.

— Забавная сказка, — проговорила Ирина. — Сами придумали?

— Сказка — и в самом деле сказка. Причем не чисто фольклорная — здесь вы тоже правы. Хоть и созданная на основе фольклорных источников. Написал ее один немец, из местных, еще в конце прошлого века — и опубликовал в Катериненштадте, там была своя маленькая типография, печатала всякие разности на немецком языке. А что написал он ее не на пустом месте — на то есть материалы фольклорных экспедиций, как прошлого века, так и начала нынешнего. В заволжском немецком фольклоре Брандт — фигура весьма заметная. И если лесных зверообразных колдунов можно провести по статье влияния местных мордовских и тюркских сказок — если, конечно, не верить в то, что йети в тех местах действительно живут, и живут давно, — то Брандта немцы придумали сами. Или списали с чьей-то реальной биографии, в чем лично я нисколько не сомневаюсь.

— Так, хорошо, — вмешался в разговор Ларькин. — Но давайте от сказок перейдем к делу. Предположим, в достаточно густозаселенной местности есть несколько лесных и заболоченных участков. Предположим, они настолько велики, что там может существовать целая популяция некого до сих пор неизвестного науке животного. Но — вопрос первый: почему они до сих пор настолько редко попадаются людям на глаза, что сколь-нибудь достоверных сведений о встречах с ними фактически не существует? А, Сергей Вадимович? Что вы на это скажете?

— А ничего в этом удивительного, на мой взгляд, нет. В прежние времена там жили в основном немцы, а они в леса и болота не особенно и совались, да и лесов с болотами тогда было куда больше, чем теперь.

— А теперь?

— А теперь, как я уже говорил, особенно после ввода в строй Волгоградской ГЭС, когда в районе от Шумейки до Карамана, то есть фактически от северных окраин Энгельса и до самого Маркса ушло под воду огромное количество земли — причем ушло не полностью и сформировался уникальный массив проток, островов, внутренних озер, лесов и заболоченных заросших камышом луговин — места для жительства у йети стало едва ли не больше, чем прежде. А если учесть, что в эти протоки даже рыбаки стараются не заходить, то йети есть, где жить. Там такая путаница, что заберешься, не выберешься, и каждый год, после каждого половодья, рельеф местности меняется, и иногда довольно существенно. Была протока, нет протоки. Не было на озере мели, появилась мель, а еще через пару лет — целый остров. К тому же йети, судя по косвенным источникам вроде сказок, да и по свидетельствам очевидцев, — животные сумеречные или даже ночные. Если они, конечно, вообще животные. А уличного освещения в тамошних местах, сами понимаете, нет.

— То есть, — Ирина приподняла брови. — Что значит — «если они вообще животные».

— Если верить сказочным сюжетам, вроде вот этого, о Брандте, самки йети могут рожать детей от человека. И наоборот.

— То есть вы хотите сказать — вы хотите сказать, что йети — это какая-то заблудившаяся ветвь человеческой эволюции?

— Именно это он и хочет сказать, — невозмутимо вмешался в разговор Ларькин. — Причем не только он один. Это одна из самых распространенных теорий о снежных людях и их происхождении. Скажем, случайно выжившие в труднодоступных местах неандертальцы, которые проиграли в свое время войну с кроманьонцами за контроль над основной территорией планеты — и перешли к партизанским действиям. Англо-саксонские и вообще западные исследователи очень любят ссылаться в этой связи на свой фольклор — на сказки об ограх, великанах-людоедах, которые в западноевропейском сказочном бестиарии занимают одно из самых почетных мест. Неандертальцы, кстати, каннибализмом отнюдь не пренебрегали. Хотя — есть одно существенное возражение. Неандертальцы знали огонь. А сюжетов о йети, которые, греясь у костерка, поют под гитару блатные песни, я что-то не припомню.

— Но это не обязательно должны быть именно неандертальцы, — сказал Кашин. — Это может быть какая-то более ранняя ветвь, которая проиграла как раз не кроманьонцам, а неандертальцам, и ко времени кроманьонско-неандертальских баталий уже занимала ту нишу, которую занимает теперь.

— Ну, хорошо, — кивнул Ларькин, — от кого бы они там ни произошли, это не решает еще одной проблемы — а чем, интересно, эта ваша популяция питается? Существа они, судя по всему, достаточно крупные и, соответственно, пищи им тоже нужно довольно много.

— Здесь вообще все проще простого. И, кстати, это еще один аргумент в пользу того, что это не неандертальцы. Неандертальцы были охотниками. А йети, вероятнее всего, вегетарианцы. Хотя и не берусь утверждать, что чистые вегетарианцы. Есть данные, что в их меню входит рыба. Большой Брандт научился ловить рыбу руками именно у них — у кого еще? Но если основу их рациона составляет растительная пища — то не вижу никаких проблем. Корневища осоки, рогоза, тростника — прекрасная питательная пища, богатая белком, углеводами и растительными маслами настолько, что и люди ей тоже, смею вас уверить, иногда не брезгуют. А уж этого добра — я имею в виду осоку, рогоз и тростник — там пруд пруди. Рыбу во внутренних водах, в отличие от коренной Волги и от прилежащих к деревням проток, вообще никто не ловит. То есть люди, конечно, там ее не ловят. Так что и рыбы там должно быть навалом. И к тому же все ближнее Заволжье — это овощеводство на орошаемых землях, рассчитанное не только на потребности Саратова, но и на вывоз в более северные районы. В том числе, кстати, и в Москву. Хозяйство там ведется вполне советскими методами — то есть сажают столько, что обрабатывать все равно не успевают, и едва ли не треть огуречных и помидорных плантаций попросту зарастает дурнишником, лебедой, щерицей и пасленом. Которые — все без исключения — также вполне съедобны. Представляете, какое раздолье для сумеречных жителей, желающих разнообразить свое обычное меню? Людей по ночам в полях практически не бывает. Так что — гуляй, не хочу.