Мелодия Секизяба (сборник)

— Ты же видишь, что я разбавляю его сухим порошком, — объяснила мама. И мне было стыдно слышать, как она оправдывается.

Отец успокаивался так же быстро, как и вскипал.

— Ну, хватит, что есть, то и повезём. И так запаздываем. Тебе что, вернулась домой, и никаких забот, а меня к десяти часам будет ждать бригадир. И что я за неудачник, — пожаловался он неизвестно кому. — Другие и болеют, и на инвалидность выходят, а я даже простудиться толком не могу.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — испугалась мама. — Поллы-джан, что ты такое говоришь. Разве есть что-нибудь дороже здоровья. Скажи слава богу, что ты не болеешь.

— Да, — ответил отец и самодовольно расправив усы. — Здоровьем меня бог не обидел, это верно.

Я вышел во двор в тот самый момент, когда отец с матерью тащили к машине огромный бидон.

— Доброе утро, — сказал я, потягиваясь и зевая, будто только что проснулся. Потом широко раскрыл глаза: — Что это вы тут затеяли?

Мама поставила бидон на землю и, поглядывая на отца, сказала, переводя дух:

— Не забивай себе голову нашими делами, сынок. Иди, поспи, ещё немного.

А отец, не выпуская ручки бидона, добавил:

— Да, мать права. Займись какими-нибудь делами, а о нас не беспокойся.

— Но всё же — что вы делаете? — не отставал я.

— Всё, что мы делаем, мы делаем для тебя, — сказал отец.

— Вот именно, — подтвердила мама.

— Но мне вовсе не нужно, чтобы вы разбавляли молоко сухим молочным порошком с водой.

Отец наконец выпустил ручку бидона. Похоже, он некоторое время колебался, стоит говорить мне то, что он хотел сказать сейчас, или не стоит. Затем решился:

— Я хочу женить тебя, сынок. Уже и невесту присмотрел, и маме она понравилась. А если будет свадьба у сына Поллы, то она должна быть самой лучшей от Геок-Тёпе до самого Ашхабада. Такая свадьба знаешь сколько должна стоить, сынок? Очень, очень много надо денег. А откуда их взять, если не вот так? — И он показал на бидон и на багажник машины. — Ну, всё. Поехали. И так уже потеряли много время.

И он с помощью матери ловко поставил бидон в машину.

Не знаю, в кого я пошёл характером, наверное, всё же в отца. Я тоже быстро закипаю, и тогда мне всё равно, будь что будет. Вот и сейчас я чувствовал, как кровь бросилась мне в голову и мне понадобилась вся сила воли, чтобы не взорваться.

— Послушай, отец, и ты, мама. Совсем недавно меня остановил Ташли-ага и сказал, что всё последнее время отец не показывается на колхозных полях, а если и показывается, то не надолго. «Твой отец — лучший из лучших у меня, — сказал Ташли-ага, — и если на выходит на работу, то уж, наверное, у него есть на то важные причины». А у вас, выходит, вон какие причины, Разве вам не стыдно хотя бы перед Ташли-ага?

— Как ты говоришь с отцом, — робко возразила мама. — Ашир…

— С Ташли-ага я разберусь без тебя, — сказал мне отец. — Правильно он говорит, мудрый он человек — никто лучше меня не работает в колхозе. Вот женю тебя по обычаю предков и снова стану лучшим работником.

— Я не собираюсь жениться на вашей невесте, — заявил я, но отец отмахнулся от моих слов, как от мухи.

— Женишься. Невеста — лучше не бывает. Или, может быть ты вообще решил остаться холостяком?

— Нет, — ответил я. — Но невесту себе я выберу сам.

— Не желаю тебя даже слушать, — резко оборвал меня отец. — Как я сказал, так и будет. А теперь не серди меня больше, иди в дом. — И достав свой огромный клетчатый платок, которым он до этого протирал помидоры, отец демонстративно стал вытирать им лицо, давая понять, что разговор окончен. Мама, как всегда, выступала в роли миротворца. Обращаясь то ко мне, то к отцу, она причитала:

— Ну, хватит вам, хватит. Ашир, сынок, не спорь с отцом, видишь, он нервничает. Поллы-джан, дорогой, не шуми, успокойся.

— С каких это пор дети указывают родителям, как им поступать, — бурчал отец.

— Вот именно, — поддакнула мама. И снова умоляюще обратилась ко мне: — Ашир-джан, дорогой… — и она погладила меня по плечу. «Разве ты не знаешь, что отец и я думаем только о твоём счастье. — На глазах у неё появились слёзы. — Ведь ты у нас единственный…

Я готов вытерпеть любые муки, только не слёзы. И вообще я впервые осмелился открыто перечить отцу, так что чувствовал я себя не совсем хорошо.

— Я не хотел тебя обидеть, отец, — сказал я.

Отец громогласно высморкался всё в тот же платок.

— Так-то лучше, — ответил он, чувствуя себя победителем. Ему ещё надо было какое-то время, чтобы успокоиться. — Это ты всё, — напустился он на маму, — всё ты. Вот и сейчас тоже — единственный, единственный. Очень плохо, что единственный, что нет у него ни братьев, ни сестёр. Не задирал бы так нос.

— Вот именно, — по привычке поддакнула мама.

— То-то и оно, что «вот именно».

— Успокойся, Полы-джан, успокойся. — И мама гладила уже рукав отцовского халата. — Ты же видишь, какой он послушный, наш Ашир. А тебе вредно волноваться, опять поднимется давление, глаза будут болеть. Давай уж поедем.

— Поедем, поедем, — проворчал уже почти остывший отец. — Тебе, женщина, кажется, что это осёл — сел и поехал. Надо сначала двигатель прогреть, ясно, тебе. — И отец неторопливо достал из кармана ключи от машины. Послушав немного, как работает двигатель, он сказал уже вполне добродушно: «Слава богу, не дом — полная чаша. Даже если завтра помру, хватит вам всего до самой смерти».

— Это ты золотые слова сказал, Поллы-джан, — поддакнула мама, заботливо стирая последние пылинки с машины кончиком своего платка.

Отец совсем отошёл.

— Да, Сона, вот что значит крепкая семья. Вот и для Ашира хочу того же — чтобы с самого начала крепко стоял на ногах. А если он этого не понимает, тем хуже для него. Когда поймёт, спасибо скажет.

Он посмотрел на прибор, показывающий температуру воды.

— Пусть ещё минуту погреется, — сказал отец и включил приёмник, из него, словно только того и дожидалась, понеслась развесёлая и удалая мелодия песни «Кейпим кок». Отец подпевал исполнителю с видным удовольствием:

Счастья ждал совсем недолго, Приобрёл недавно «Волгу»…

Может быть, он полагал, что песня сложена специально для него… Он прибавил звук, запел ещё громче и даже стал незаметно для себя подпрыгивать и пританцовывать, как молодой петушок, за чем и застала его тётушка Огульсенем, совершенно неожиданно появившаяся во дворе. Увидев её, отец замер, словно лишившись дара речи, затем выключил приёмник и Принял очень важный и гордый вид.

Седые волосы тётушки Огульсенем выбились из-под платка, когда она вежливо поклонилась родителям, а те так же вежливо ответили ей.

— Салам алейкум — доброго здоровья, дорогие мои…

— Валейкум эссалам, сватья. Добро пожаловать к нам.

— Вах-вах-эй, — начала она издалека. — Посмотрю на вас — душа радуется: и молоды, и здоровы, и богаты. А я вот хоть и живу недалеко от вас, еле дошла. Ноги ломит, сил нет.

— Мы всегда готовы помочь тебе, сватья. Всё, что есть в нашем доме — твоё. Когда надо — только скажи, привезём на машине.

— Нет, это не для меня. Я уж как-нибудь. Слышали, что вчера произошло? Один шофёр из Геок-Тёпе сел пьяным за руль, наскочил на столб и прямо насмерть. — Заметив, что отец недовольно нахмурился, она тут же прибавила: — Не о вас, конечно, речь, тьфу, тьфу, тьфу, просто к слову пришлось. Да упасёт вас бог от несчастий. Просто я до смерти испугалась, узнав, что машина такого же цвета, как у вас. Всю ночь не могла уснуть.

— Ладно, сватья, не будем об этом, — остановил её отец. — Я всё-таки думаю, что у нас с вами есть и другие разговоры. Или нет?

— Есть, Поллы-джан, есть, конечно. Мы советовались всей семьёй, даже родственников из Ашхабада пригласили. Семья ваша хорошая, уважаемая, зажиточная, и мы решили принять ваше предложение. Теперь дело, дорогие мои, за вами. Не скупитесь, берите деньги, да подарки, халаты и платки и всё остальное — милости просим в дом невесты.

Я и не предполагал, что планы отца зашли так далеко. Я-то знал, что скорее уйду из дома, чем стану подыгрывать родителям в той игре, которую они затеяли без меня, и всё-таки мне было интересно, неужели отец, мой отец, всерьёз может вести все эти переговоры о неведомой мне невесте и думать, что в наше время может быть так, как было пятьдесят или сто лет назад. Из своего окна я видел, как отцу не стоится на месте.

— Ни о чём не беспокойся, сватья, — гордо ответил мой отец. — Деньги у моей Соны — как пыли под под ногами. Да и вообще она у меня молодец.

Мама так и засветилась от похвалы.

— Вот именно, — повторила она. — Как пыли. А кроме того, у нас и жених — чистое золото, дороже всех денег на свете. Любая девушка будет счастлива, заполучив такого.

Это было очень похоже на базарные торги, где каждый продавец нахваливает свой товар. Можно было бы только посмеяться над всем этим, если бы товаром вдруг не оказался я сам.

— Кто говорит, что ваш парень плох? — удивилась тётушка Огульсенем. — Но наша девушка — это… это… — Она закатила глаза и зачмокала губами, словно не находя слов. — За такую, сколько не давай калыма, сколько не неси подарков — не прогадаешь, приведя такую в дом. Свежа, как утренняя роза, невинна, как только что вылупившийся цыплёнок. А уж работница, а уж искусница. И во всём и всегда — впереди, и во время посева и во время уборки. А какие ткёт ковры, какие вышивает тюбетейки. И никуда без меня ни шагу. Парни просто глаз с неё не сводят, любой голову бы отдал, чтобы в женихах оказаться.

Отец слушал тётушку Огульсенем несколько недовольно. Он подошёл к машине, выключил двигатель, затем сказал:

— Знаем, всё знаем, сватья. Не была бы невеста и впрямь так хороша, не стал бы такой человек, как я, искать родства с вами.

Тётушка Огульсенем очень искусно изобразила обиду.

— По правде сказать, если бы не вы, Поллы-ага и Сона, ни за что не отпустила бы нашу птичку из дома. Ведь ей и у нас не плохо. А кроме того… — она словно колеблясь, понизила голос, — даже не знаю, говорить ли… вы, конечно, люди уважаемые, работящие, а ваш сын, похоже, белоручкой вырос.

— Это мой-то Ашир — белоручка! — От возмущения отец даже стал как-то выше ростом. — Ашир — белоручка! Да такого парня во всей Туркмении не найти, Без пяти минут инженер, а работает — заглядишься. Нет такого механизма, которого он не знал бы, как собственные руки. Нет, сватья, такой разговор не к месту. Мы своего сына никому не навязываем. Была бы голова, а папаха найдётся. Вон докторша, Кумыш эта, ни на кого и глядеть не хочет, глаз с Ашира на спускает, на всё для него готова. Нет, сватья, нет — с таким сыном в любую дверь постучи — нигде не откажут.

— Вот именно, — вставила, наконец, своё слово и мама; на этот раз она поддержала отцу совершенно искренне. А потом с укором обратилась к тётушке Огульсенем:

— Неужели не вывелись ещё люди, которые белое могут назвать чёрным? — чувствовалось, что она оскорблена на самом деле.

А отец, окончательно войдя в роль, стал уже расхваливать не меня, а самого себя. Широким жестом он обвёл наш двор:

— Имеющий глаз да видит, сватья. Тут есть всё, что нужно для жизни. Слава богу, всё заработано вот этими руками, никому в глаза смотреть не стыдно. Нет, тот, кто породнится с нами, ни на что пожаловаться не сможет. Как говорят в народе, с хорошей лошади и упасть приятно. Та, что войдёт к нам в дом невесткой, ни в чём заботы не будет иметь. Это так же верно, что меня зовут Поллы-ага. А если чего понадобится достать, клянусь, такому человеку достаточно протянуть только руку. — И он постучал себя по груди, подтверждая правдивость этих слов.

Огульсенем слушала, кивала, но с лица её не сходило настороженное выражение. Калым можно выторговать один раз, второго не будет. Значит, обо всём надо договариваться сейчас, на месте. Тут есть много путей. Можно подольститься к новым родственникам, показав, как рад новому родству, и тем вызвать их щедрость, а можно сделать вид, что сомневаешься, так ли они богаты, как хотят показать. Тут главное принять правильное решение, не пропустить мгновенья: угадал — всё твоё.

— Всё хорошо, — сказала она наконец и широко развела руки в стороны, словно собираясь загонять курицу в курятник. — Но вот люди… Недаром говорят — на чужой роток не накинешь платок.

От удивления мать действительно приложила руку ко рту.

— Э, сватья! Что ты такое говоришь?

— Не я говорю, не я, сватья Сона. Народ.

Что ещё за народ такой на нашу голову. Кто нас чернит! По-моему, и пятнышка чёрного на нас не найдёшь.

— И я так думаю, сватья Сона. Конечно, это завистники распускают про вас слух, что рода хотя вы и хорошего, но бедным-бедны, и настоящих подарков вам не собрать, и денег у вас нет. Конечно, это ложь от начала до конца, как и то, что жадны вы и всякая у вас копейка на счету, и зимой у вас снегу не выпросишь — всё врут, я думаю. Но знаешь, что говорят про ложку дёгтя в бочке мёда…

Мне было видно, как всё больше и больше мрачнеет отец. Что верно, то верно, разбрасывать деньги он не любил. Слишком тяжёлым трудом ему всё доставалось, и даже помидоры эти доставались ему совсем не легко — ведь их надо и высадить, и поливать, и ухаживать за ними, и убрать во время, а потом ещё отвезти на рынок и продать; и всё это не снимало с него обязанностей по работе в колхозе.

Наконец он не выдержал и решительно прервал тётушку Огульсенем:

— Хватит, сватья. Кому я не нравлюсь, тот может ко мне не приходить. Но вот что скажу, сватья, а ты передай при случае другим — всё, что у меня есть, — заработано честным трудом. Ни у кого не украдено, ни у кого не занято. Всё, что есть — всё моё. Потому и берегу нажитое. И касается это только меня — сам нажил, сам и трачу. И в колхозных делах не последний — кто хочет, пусть посмотрит на Доску почёта.

— Вот именно, — подтвердила мама с чувством.

Я слушал всё это, и таким вот отец мой мне нравился. Никому он не давал себя задеть, и хотя, похоже, ему очень нравилось выступать в роли богатого хозяина, он скорее решился бы отказаться от своей затеи, чем терпеть оскорбления.

— Не дело ты, сватья, говоришь здесь уже целый час, — сказал он присмиревшей тётушке Огульсенем. — Повторяешь всякий вздор, чернишь нас. Я не собираюсь лаять в ответ на собачий лай. Наши разговоры с тобою окончены.

И он снова, уже в который раз, очень решительно достал свой клетчатый платок и стал вытирать им шею.

Тётушка Огульсенем так и села.

— Что ты говоришь, Поллы-ага! — запричитала она после минуты молчания, но настоящей уверенности в её голосе уже не было. — Побойся бога, сват. Да как я могу чернить вас, которым я отдаю в дом свою птичку, с которыми вот-вот породнюсь. Я передала только, что говорят завистники, да отсохнет у них язык. Подумай, сват, ведь если говорят и хулят, значит, завидуют, а если завидуют, значит, есть чему.

Нет, не глупа была тётушка Огульсенем. Её слова попадали прямо по назначению — в отцовские уши. Когда он перестал вытирать шею и обернулся, вид у него снова был довольный.

— Вот теперь, сватья, ты говоришь правильные слова. Завистники… да, конечно. Только у нищего, их нет. Кто в работе последний, тот в болтовне первый. Так что я давно уже не обращаю на эту болтовню никакого внимания, да и тебе советую то же самое.

— Вот именно, — поддержала его мама, а тётушка Огульсенем, довольная тем, что разговор, принявший было такой непредвиденный оборот, снова вернулся в нужное русло, повторила, как это:

— Вот именно.

Отец же, довольный тем, что восстановил таким достойным образом семейную честь, заключил:

— Только так и должен поступать тот, кто хочет со мной породниться.

Тётушка Огульсенем, похоже, смирилась:

— Всегда рада вас видеть в своём доме. Приходите, как договорились, будете самыми желанными гостями.

— Ну, что ж, договорились. Освобожусь от дел и вечерком загляну, — ответил отец небрежно.

Тётушка Огульсенем совсем уже собралась уходить, но мама держала её за рукав. Очевидно решив проявить вежливость, она сказала:

— У вас, сватья Огульсенем, болят ноги. Моему Поллы-джану ничего не стоит подвезти вас на машине.

Тётушка Огульсенем задумалась на мгновение, а отец бросил на маму выразительный взгляд, из чего она поняла, что он вовсе не собирается выезжать за ворота, чтобы отвезти соседку. Но и тётушка Огульсенем решила отказаться от такого предложения.

— Как ноги не болят, а до своих ворот донесут ещё. Всё из ума у меня не выходит та машина, что перевернулась, наскочив на столб, так и вижу, как лежит она, колёсами кверху. Да упасёт вас бог, сваты, от подобного несчастья. — И она трижды сплюнула.

Отец нетерпеливо пристукивал каблуком о землю; видно было, что ему не терпится остаться без свидетелей.

— Ну, до встречи, сватья, до встречи.

При больных ногах тётушка Огульсенем обладала одним замечательным свойством: она могла появляться и исчезать почти мгновенно. Вот и сейчас она исчезала, словно и не было её минуты назад.

Отец потёр руки и сказал возбуждённо;