Выход только один.

И Анна снова нырнула: где этот подводный коридор, о котором говорила Дорис?

Счастье еще, что вода такая прозрачная: впереди она увидела прорезавшую подводную скалу широкую щель.

Светлова перекрестилась — дай бог, чтобы это было именно то, что она ищет!

Bay! Это был не тупик, а именно коридор. И совсем не длинный — ей хватило дыхания его проплыть. Впереди воду освещал солнечный свет!

Через несколько мгновений она вынырнула в маленьком прогретом солнцем бассейне среди скал. Все было именно так, как объясняла Дорис: подводный коридор выводил из грота в наружный бассейн естественного происхождения.

Светлова выплыла наружу, выбралась на скалу и спряталась за выступ.

Отсюда ей было неплохо видно то, что происходит у входа в грот.

Злополучная лодка, развернувшись, снова шла обратно…

Человек, который ее вел, явно не желал, чтобы Анна Светлова выбралась из этого грота. К сожалению, Светлова не сумела его разглядеть — волны, брызги воды, большая скорость; к тому же лицо человека, стоящего у руля, скрывал козырек, глубоко надвинутой на лоб бейсболки.

Для надежности она просидела в своем убежище еще не меньше получаса. К ее счастью, лодка больше не возвращалась. И уж тогда, перекрестившись на дорожку, Светлова отправилась по подводному коридору в обратный путь.

— Где вы пропадали так долго? — с тревогой спросила Дорис, когда Анна наконец вернулась на катер. — Мы вас заждались! Уже хотели за вами плыть.

Светлова только махнула рукой.

— Сидели на дне подводной пещеры, как те аквалангисты, и дожидались лазерного эффекта?

Аня даже не улыбнулась: если бы только Дорис знала, как недалека была от истины!

— Дождались? — не унималась Дорис.

— Почти… — выдавила наконец из себя Светлова. — Не то чтобы лазер…

Но эффект, признаться, сногсшибательный.

Далее откровенничать с Дорис ей сейчас не хотелось.

Весь обратный путь Светлова сидела тихонько, завернувшись в полотенце.

Она так устала, что даже никаких предположений, объясняющих то, что с ней только что случилось, не приходило ей на ум. Оживилась Анна только однажды, когда совсем недалеко слева по борту замаячил крошечный остров, украшенный маяком. На расстоянии казалось, что весь он от силы шагов сто в ширину…

Скалистые берега островка отвесно уходили в воду.

— Это остров Святого Андрея, — пояснила Дорис.

— Там кто-нибудь живет?

— Раньше там обычно жил только смотритель маяка со своей семьей. Но, говорят, уж второе лето, как там можно снять апартаменты.

— Вот это отдых! — восхитился кто-то. — Полное одиночество на крошечном острове…

— И что же — кто-нибудь снимает? — удивилась Светлова.

— Да, кажется, там сейчас живет какой-то мужчина.

Из-за всех этих светловских приключений катер «Дорис» вернулся в порт уже в восьмом часу вечера.

На огромной скорости вернувшейся в отель Анне предстояло привести себя в порядок, принять вид, более соответствующий обстановке княжеского дворца и симфонического концерта, чем шорты и майка до пупа! Что-нибудь съесть — воспоминания об обеде у Дорис после приключений в гроте давно уже улетучились… И добраться до Старого города.

В общем, к тому времени, когда Анна за три минуты до начала концерта, порядком запыхавшись, плюхнулась на свое место номер сто тридцать три — концерт должен был состояться в открытом итальянском дворике дворца, — ей хотелось только одного: закрыть глаза и подремать.

В общем-то, это вполне могло бы сойти за позу истинного меломана, вкушающего неземное блаженство… А поскольку ее «бабушки» были на своих местах — то все о'кей! До антракта предпринимать какие-либо попытки заговорить с ними было бы бессмысленно, и Аня благополучно смежила веки…

Но не тут-то было.

Бетховен в исполнении симфонического оркестра города Дубровника под звездным небом Адриатики в открытом итальянском дворике княжеского дворца, среди каменных стен, которым минуло лет тысячу не меньше, — это вам не кот начхал…

Какой-то знаменитый австрийский дирижер, фамилию которого запыхавшаяся Светлова не удосужилась прочесть в программке, повел дирижерской палочкой — и сон как рукой сняло даже у не слишком подготовленной к сложной симфонической музыке Светловой.

Вот уж, право, великая сила искусства: к концу первого отделения исполненная новых сил и бодрости, она уже изучила программку и вполне была готова к самому интенсивному общению.

В антракте публика потянулась к выходу: вместо фойе в ее распоряжении был весь прекрасный вечерний Дубровник.

Перед входом во дворец горели факелы… И их огонь, как в воде, отражался в отполированных до блеска многими столетиями камнях мостовой… Так же, как отражался в них и свет старинных фонарей.

Светлова залюбовалась: вечером блеск этого светлого и гладкого до нежности камня, которым был вымощен Дубровник, и вправду, напоминал блеск воды.

Какие-то птицы, стремительные как молнии, — Светлова, не будучи биологически грамотной, почему-то решила, что это стрижи — с резким криком носились над ее головой, прочерчивая зигзагами темнеющее небо. Отчего-то их крики привносили непонятную тревогу в безмятежную, беспечную и красивую жизнь этих улиц, заставленных столиками кафе, словно напоминая о том, что высокие двадцатипятиметровые стены и сторожевые башни этого города были построены для защиты, а не для, извините, красоты.

Птичьи крики напоминали о тревогах, войнах, людских несчастьях; о бескрайнем море, которое плескалось возле этих стен; о вражеских флотилиях, об осадах и о том, что человеческое существование слишком непрочно, если постоянно не прикладывать усилия к тому, чтобы его защищать…

Думая обо всем этом, Светлова тем не менее не теряла из виду своих «бабушек», стараясь держаться к ним как можно ближе, что при такой тесноте — зал во время концерта был полон до отказа — не должно было, впрочем, слишком бросаться в глаза…

— Божественно! — вдруг со вздохом обронила стоящая неподалеку от Ани Мария Иннокентьевна Погребижская. — Как там называлась эта вещь?

— Да-да! Сейчас… — Ее секретарь Лидия Евгеньевна принялась копаться в сумочке, разыскивая программку.

— Симфония номер четыре, — опередила ее Светлова — Вы правы, божественно!

По чести сказать, на самом-то деле Аниной музыкальной подготовленности хватало лишь на то, чтобы не хлопать всякий раз, когда музыканты делают паузу.

То есть она была в курсе, что некоторые музыкальные произведения состоят из нескольких частей и благодарить музыкантов аплодисментами лучше все-таки, когда они раскланиваются. Но, в общем, особенно далеко ее познания в мире музыки не заходили… Однако в данном случае по сравнению с секретарем Лидией Евгеньевной у Светловой было явное преимущество: она-то программку уже изучила.

Мария Иннокентьевна оглянулась, услышав за спиной русскую речь:

— Симфония номер четыре? Аня любезно кивнула в ответ.

— Вы тоже из России? Светлова улыбнулась.

— Верно.

— И, кажется, я вас видела уже… за завтраком в нашем отеле?

Светлова опять вежливо улыбнулась и представилась:

— Анна.

«Еще бы вы меня не заметили за завтраком! — подумала она про себя. — Таких, которые ни свет ни заря вбкакивают — в отеле раз-два и обчелся… Вы да я… Да ваш секретарь…»

— Меня зовут Мария Иннокентьевна, — писательница довольно благосклонно кивнула Светловой. — Очень приятно.

— Лидия Евгеньевна, — произнесла секретарь Погребижской. Причем сделала она это, с некоторым удивлением взглянув на свою начальницу, и, как показалась, Ане, неохотно.

— Ну, как вам здесь? — формально вежливо и без особого интереса в голосе поинтересовалась у Ани Погребижская.

— Удивительный город, — искренне призналась Светлова.

«Как хорошо, что хоть тут врать не нужно, — снова подумала Анна. — Так оно все и есть».

— Это верно…. — усмехнулась величественная собеседница. — Город удивительный.

Прозвенел звонок, и публика потянулась обратно в итальянский дворик.

После концерта они снова вместе выходили из дворца, и Светлова специально не отставала, чтобы создалась та неловкая ситуация, когда демонстративно попрощаться с новой знакомой: «До свиданья, милочка, нам в другую сторону!» — было бы слишком неловко. Другой-то стороны не было… Было понятно, что идти им вместе к городским воротам, а потом вместе добираться до отеля. А улицы города были такими узкими.

Светлова молчала, не напрашиваясь на продолжение знакомства, только вежливо улыбалась, и Мария Иннокентьевна, которая только в своем тандеме — это было заметно! — и имела право на инициативу, вдруг заметила:

— А куда нам торопиться, дорогие мои? Дивная ночь, не так ли? Не задержаться ли нам всей нашей дамской компанией за одним из этих столиков?

Посидим? Аня? Лидочка, ты не против такого предложения?

— Чудесно! — вполне искренне обрадовалась Светлова.

Лидия Евгеньевна молчала.

— Лидочка? — с заметным нетерпением в голосе повторила Мария Иннокентьевна.

— Конечно, конечно… — поспешно согласилась несколько подзадержавшаяся с ответом секретарша.

И опять в ее голосе Светловой почудилось удивление.

На столике ресторана, за которым они устроились всей компанией, горела не свеча, а крошечный медный — под старину — светильник, наполненный маслом.

«Наверное, такая же лампа была у Аладдина», — подумала Светлова.

Тихий бархатно-теплый вечер окутывал город. Даже стрижи успокоились…

— Божественно! — снова повторила Мария Иннокентьевна.

— Да-да! — подтвердила с энтузиазмом Светлова.

— Верите ли, Анечка… Когда раздались первые звуки этой симфонии, у меня — реально! — создалось ощущение, что по той старинной лестнице, ведущей наверх, сейчас спустится некто в княжеской мантии…

— Да, да…Верно!

— Это еще что! А вот постановка «Гамлета» в здешнем форте Ловриенац — это вообще нечто! Когда появляется «тень отца», публика просто падает в обморок. Вместо декораций — настоящая крепость, реальный, так сказать, Эльсинор…

— Ну, надо же! — восхитилась Светлова впечатлительной публикой. — Неужели падает?

— Вы не видели эту постановку?

— Нет, не видела. А вы?

— А мы посмотрели.

— Когда же вы успели?

— Кажется, это было в прошлом году, верно, Лидочка?

— Не помню, — совсем нелюбезно пробурчала в ответ секретарша, поправляя свой и без того аккуратный седой пучочек.

— А вы еще не были в здешней монастырской аптеке? — продолжала светскую беседу писательница. — Знаете, там до сих пор можно купить снадобья, которые готовят сами монахини. Вы на крепостной-то стене, надеюсь, уже побывали?

— Нет еще.

— Напрасно. Так вот, если посмотреть вниз на город с крепостной стены — увидите среди сплошного камня зеленый островок. Говорят, это огород францисканского монастыря — монахини выращивают на нем нечто таинственное для своей аптеки. Например, кремы, которые в этой аптеке продаются, — просто какой-то волшебной целительной силы… От солнечных ожогов и следа не остается.

Вы случайно еще не обгорели?

— Обгорела, — пожаловалась Светлова.

— Тогда непременно купите в здешней монастырской аптеке крем, — заметила Погребижская. — Один раз помажете — и все заживает, и завтра сможете опять загорать.

— Надо же, как здорово! — восхитилась Светлова.

— Верно, Лидочка? — обратилась к секретарю Мария Иннокентьевна.

— Не помню… Кажется, не пользовалась… — снова неохотно откликнулась Лидия Евгеньевна.

— Ну, вот… Сейчас выпьем по бокальчику вкусного местного винца — и баиньки… Верно, мои дорогие? — добродушно протянула, не обращая на тон женщины никакого внимания, писательница Погребижская.

— Да-да… — снова пролепетала Аня. Она думала о том, что у детской писательницы Марии Иннокентьевны Погребижской при ближайшем рассмотрении оказались совершенно удивительные, какой-то ненормальной, нечеловеческой синевы глаза. Прав был классик Малякин. Причем, обычно с возрастом взгляд у людей тускнеет, а этот сверкал — куда там цветным контактным линзам! Прямо синий лед, а не глаза пенсионерки.

— А какие лица на старинных портретах в княжеском дворце? — снова обратилась к Анне Мария Иннокентьевна. — Вы обратили внимание? Особенно тот вельможа… как его? Ты не помнишь, Лидочка? Он еще погиб в сражении на следующий день после того, как был закончен этот портрет… Удивительный, надо сказать, случай!

— Да-да… — опять поддакнула Светлова и вдруг поинтересовалась:

— Вы согласны, Мария Иннокентьевна, что у человека на портрете или на фотографии, которые были сделаны незадолго до его смерти, какое-то особенное выражение лица?