Последняя просьба

Клерки мне не сразу поверили. Мало ли, что за дверью стреляли, а у меня в руках ружье? Я же просто водила, а они… Они клерки Комитета, всесильного Комитета, всемогущего Комитета. Им никто «нет» сказать не мог, а тут – смертью угрожать? Я пятерых подстрелил, прежде чем они поверили и затихли.

Я в голову не стрелял, нет, я в пузо стрелял. Картечью, мне Муха подсказал, чтобы картечью, я ведь тот еще стрелок, без практики. В юности стрелял, и все. А потом только за рулем.

Те, кого я подстрелил, не умерли. Зачем? Лежат, дергаются, двое пытаются кишки обратно в брюхо запихнуть, а остальные смотрят на все это кровавое художество и потом истекают. Все как один – вспотели.

Тут полицейские машины подъезжать стали. Я жалюзи на окнах опустил и стал ждать, когда полицейские со мной в переговоры вступят. Им же охранники, которых я из здания выгнал, все рассказали, поведали, что свой сотрудник стрельбу начал. Наверное, его уволить собрались, подумали полицейские. В смысле – меня. У меня, наверное, какие-то претензии к боссу есть, вот они со мной поговорят, уболтают, я расслаблюсь, меня либо все-таки уговорят, либо под снайпера выведут.

Позвонили мне и стали по ушам ездить – бла-бла-бла-бла… Пока трындели по поводу «что ты хочешь, парень?», «все можно решить», «мы готовы к переговорам»… начали подъезжать телевизионщики. Их Муха вызвал, как мы и договаривались с ним. Полиция, конечно, недовольна, но ничего поделать не могут – у нас свобода слова и все такое. У нас даже мертвяки имеют права. В общем, телевизионщики снимают, полицейские улицу оцепили и мне по телефону что-то ласковое шепчут, а снайпера, я знаю, на крышах да в доме напротив сидят, ждут, когда я в прицеле появлюсь.

Я и говорю полицейскому по телефону, что мне нужна команда телевизионщиков. Отпустишь кого-то за это, спрашивает полицейский, отпущу, чего там. Одного – отпущу.

Всем в зале я одноразовыми наручниками руки-ноги зафиксировал, в такую кучу соединил, чтобы не расползлись, а с двумя – с секретаршей шефа и тем самым ВИП-засранцем, которого только что по городу возил, спустился в вестибюль. Есть там аварийная дверь – совсем крохотная и на пружине, как специально для такого случая. В общем, телевизионщиков я впустил, а этих двоих выпустил. Приказал идти спокойно и выпустил. Они отошли на десять метров, я и влепил в спину засранцу пулю двенадцатого калибра. Между лопаток всадил. Секретарша завизжала и умчалась за машины, а мой пассажир стал умирать – долго и очень болезненно.

Вот в принципе и все.

Жалею я о том, что затеял такое? Да. Честно – жалею. Оказалось, что жить я хочу. Но я ведь упрямый. И если начал, то закончу. Меня ведь сейчас по всем телеканалам показывают, даже в Сети идет прямая трансляция из зала и с улицы… Я привлек к себе внимание. Когда одного за другим отправляешь на тот свет два десятка сотрудников Комитета по реабилитации и поддержке – это неизбежно привлекает внимание.

А полиция не штурмует здание. Полицейские словно поняли, что я имею в виду. Ладно, мне в любом случае пора заканчивать.

Снимаем меня, ребята, крупно снимаем, так, чтобы ни слова не пропустить. Это, парни, и для вас важно, вы уж поверьте. А не поверите – всего-то подождать пять минут. Договорились? Хорошо.

Значит, сейчас я вроде как смотрю в глаза нескольких тысяч людей… Нескольких миллиардов? Вы не загнули, парни? Точно? Это даже лучше, чем я ожидал. Тогда продолжим.

Значит… Вы уж извините, я, когда волнуюсь, это «значит» каждую минуту повторяю. А я волнуюсь.

Вот.

Значит, я все объяснил. Если все останется так, как есть, то всему миру – звездец, извините за выражение. Не мертвяки нас сожрут, не зомби. Нас сожрут такие же, как мы, от имени мертвяков. Всех сожрут, у кого плоть, у кого душу…

Я не самый умный на Земле, куда там… Просто, наверное, никто не задумывался над тем, что происходит. Всегда найдется кто-то, кто с самыми добрыми и благородными словами попытается поиметь всех остальных. А будет это сделано от имени мертвяков, инвалидов, национальных или еще каких меньшинств – неважно. Важно то, что в случае с мертвяками есть выход.

Законный выход. Ну, почти законный…

Я убил двадцать человек. Ни одному из них я не выстрелил в голову, ни одного из них не лишил права ожить и стать бессмертным. Если они говорили правду, то всех их ожидает неплохая, в общем, жизнь. Без болезней, без горестей и всех остальных печалей. Комитет их поддержит и защитит, примет их собственность под свое управление, понятное дело.

Вот в этом фокус, ребята. В этом весь долбаный фокус.

Если они правы и все то, что они делали – честное и благородное дело, значит, дырявя им животы и сердца, я не сделал ничего плохого. Наоборот, я помог им совершить этот шаг, привел их в землю обетованную… И каждый из вас, кто сейчас слышит меня, может совершенно безбоязненно сделать то же самое в своем городе, поселке или деревне. Сейчас, сию минуту, пока они не придумали какого-то нового закона. Правда… я думаю, что в парламентах тоже сидят не дураки, поймут, какой замечательный выход я всем предлагаю.

А если я неправ и, отправив всех их в мертвяки, совершил преступление, значит, все они лгут. С самого начала лгали, и мертвяк – вовсе не жизнь, а лишь разновидность смерти, и всех, кто этим занимался, нужно судить за вандализм, кощунство, надругательства над трупами… Или, чтобы всем было понятно, за финансовые махинации, хищения и надувательства…

В общем, при любом раскладе – они проиграли, а мир выиграл.

В обычное время я не страдаю манией величия, но сейчас мне кажется, что этот мир спас я. Те мертвяки, что сейчас находятся среди нас… Я надеюсь, что вы найдете правильное и справедливое решение. Я очень сильно на это надеюсь.

В общем, вот и все, что я хотел сказать.

Сейчас я выйду на улицу, и снайпер, скорее всего, меня подстрелит. Я живой никому не нужен, ни как герой, ни как преступник. Я бы и сам себя подстрелил, если честно. Но у меня есть одно желание. Последнее желание, и, надеюсь, его выполнят.

Пусть это будет пуля в голову. Обязательно в голову.

Это моя последняя просьба.