Побудь здесь еще немного

«Мамочка, ну, пожалуйста! Ну только одну рыбочку, золотую?» Алеша мог стоять перед витриной часами, поворачиваясь иногда со скорбным видом. Смотри, мол, мама, какая она маленькая, разве она помешает? И вообще, если она не хочет рыбку, тогда другого зверя. Овчарку можно. Женя представляла, как овчарка будет входить в их кухню и, не имея возможности даже развернуться, выходить просто, с трудом вписываясь в поворот прихожей. Даже мелкая Юся, бывая в гостях в моменты семейных сборищ, обегала территорию за полминуты, а дальше забивалась под кухонный стол, чтобы не мешаться под ногами. Рыба в этом отношении, конечно, куда удобнее. По крайней мере ее не надо выгуливать и приучать к лотку. В конце концов Женя сломалась и после долгих консультаций с продавцами зоомагазина пришла к выводу, что все-таки можно обойтись малой кровью. Рыбу купить одну, а если аквариум выбрать побольше, то никаких кислородов и прочей аппаратуры не потребуется.

Аквариум в виде рюмки купили в тот же день, Женя долго отмывала его с мылом от магазинной пыли, а потом так же долго от мыла, боясь, как бы рыбка сразу не загнулась от химии. Прокалили и промыли прошлогодние крымские камушки, собранные Алешей на пляже, подсадили водоросли и на дно отправили игрушечный парусник из конструктора. Не было только жителя для этого шикарного обиталища. Аквариум сразу водрузили в самый центр Алешиного стола, как раз в то место, куда Геннадий Палыч уже второй год планировал поставить монитор компьютера. Здесь было светлее всего и днем, и вечером. Алеша учил уроки при свете яркой настольной лампы. Время от времени, поднимая голову от тетрадок, он смотрел на прозрачную воду аквариума, поворачивал его, придвигая поближе, и вздыхал.

— Мам, а когда мы купим рыбку?

То на улице мороз, тридцать градусов, то у мальчика двойка по письму, то в магазине переучет. Покупка домашнего питомца откладывалась и откладывалась. Потом Алеша заболел гриппом.

Семь дней Женя живет дома, подчиняясь градуснику, как дирижеру. Цифры складываются в график, этот график как будто нарисован у Жени в голове красным фломастером: сорок, сорок, тридцать девять, сорок, тридцать восемь и пять, и наконец-то тридцать семь и три, тридцать семь. Тридцать шесть и шесть — нормальная. Первые дни Алеша почти все время спал, даже не спал, а как-то дремал в забытьи, плакал и бредил. Метался по жаркой подушке взлохмаченной горячечной головой: «Мама, мама… плывет она, плывет… смотри…» «Кто плывет, Алешенька? Нет никого, давай лобик оботрем». И Женя снова и снова обтирала его разведенным уксусом, чувствуя, как нагревается в секунду прохладная тряпочка, поила микстурой и просто водичкой с ложечки, морсиком, чайком. «Мама, плывет опять, смотри, красивая, рыба… А как мы ее назовем…»

Обошлось! Господи, обошлось. Ей ли не знать, как это все хлипко, тонко, зыбко? Один шаг, один миг. Как схватывал панический потный ужас: «Алеша, Алешенька, попей водички! Алеша?» И мама шепотом кричала в телефонную трубку, как будто боясь разбудить больного мальчика на том конце провода: «Женя, ты же не педиатр! Женя, вызови врача!» Приходила врач. Что врач? Все то же самое: «Панадол», аспирин, обтирания. Больше пить. Хрипов нет пока. Если волнуетесь, можно в больницу, но сейчас все так болеют. Грипп. Женя кивала, да, грипп, хрипов нет. В больницу не надо, хотя, конечно, волнуется, и пыталась на время присутствия врача тоже как будто надеть белый халат и из перепуганной матери стать заведующей отделением. Не получалось. А номер Геннадий Палыча вечером говорил, что абонент недоступен, а утром сам абонент бросал скороговоркой: «Не могу говорить, перезвоню…» Не перезванивал.

Обошлось. Женя решила, что как только спадет температура, они поедут за рыбкой. Сколько можно тянуть? Золотую рыбку с витрины для исполнения желаний. И вот сегодня утром Алеша, давясь, впихнул в себя три ложки жиденькой манки и безропотно натянул на дрожащие от слабости ноги старенькие синие колготки, от которых уже с сентября категорически отказывался. («Я уже, мама, не малыш, мне полагаются синие трико, как у папы».) Женя потребовала еще платок под шапку и бабушкино кашне поверх пуховичка. И валенки. В машине молила Бога, чтобы магазин работал, рыба плавала, и все получилось. И действительно, уже через час они привезли ее домой в банке с дырявой крышкой, и Алеша всю обратную дорогу держал банку двумя руками, не дыша, и закутывал уголком шарфа, чтобы не замерзла. Вместе с рыбой приехала коробочка мотыля, рыбу водворили в приготовленном аквариуме, и она довольно бодро там плавала.

Перекормили, что ли? Она есть хотела. Алеше так нравилось давать ей червячка. Опускать его осторожно в пластмассовый периметр кормушки и наблюдать, как рыба бросается и заглатывает его круглым коралловым ротиком.

— Ры-ы-ба, — говорил Алеша благоговейно, стоя коленями на стуле и придвинув нос к самому стеклу.

— Моя Рыба.

Узкая спинка в клетчатой байке, шейка-стебелек и маленькая попка, обтянутая синей колготочной тканью.

Когда Алеше было годика три-четыре, он всегда ходил дома в колготках без шортиков. Женя купила ему тогда на оптовом складе пар пять или шесть. Красных и синих. Она уходила выносить мусор или быстренько за молоком, за хлебом в киоск на остановке, а Алеша оставался один. У него была специальная табуретка, чтобы, пока мамы нет, ставить у окна и смотреть во двор, опираясь локтями на подоконник. Часто Женя заставала его сидящим так, когда возвращалась. Ему нравилось делать вид, что он просто любит смотреть в окно, а не ждет маму из магазина. Женя быстро поняла эту игру и, возвращаясь через двор, никогда не давала мальчику понять, что видит его в окне. И так же он стоял, как сейчас, в синей байке и колготках, разглядывая через стекло недоступный ему аквариум внешней жизни…

— Мам, я не хочу больше молока. А как там Рыба?

Щеки красные, рот приоткрыт. Нос опять не дышит. Глаза у Алеши глубоко посажены, как у Жени, в щеточке темных ресниц. Блестят. Уж не температура ли опять? Наездились!

— Ты почему без тапочек?

Жене надо еще минутку форы. Одну маленькую минутку, собраться с мыслями.

— Рыба наша умерла, сынок. Она, наверное, болела, а нам в магазине не сказали.

Алеша останавливается посреди комнаты, как будто натыкается на стену.

— Как она может умереть, мама, если мы ее только что купили?

— Ну, сыночек, она болела, наверное, а мы не знали. Или старенькая была.

— Барсик тоже старый, и бабушка. Но они живые!

— Она болела, Алеша, а мы не знали. Нам тетя не сказала.

— Та тетя в магазине была хорошая, она бы сказала…

— А может, она и сама не знала?

Женя так и стоит, заслоняя стол. Куда ее девать теперь, Господи?

— Покажи.

Женя пододвигается, что поделать? Алеша залезает на стул и долго смотрит на рыбку.

— Она теперь не золотая. Она мертвая. Мам, а полечить нельзя ее? Ты не можешь ее сейчас как-нибудь вылечить?

— Нет, Алеша, уже никак.

— И что теперь с ней? А как же желания выполнять?

Алеша садится на пол и смотрит теперь на маму снизу вверх, чтобы не плакать.

— Желания будем сами исполнять. К нам папа сейчас придет, в шашки сыграете. Он тебе журнал новый принесет, наверное, про Скубиду. Пиццу пожарим, хочешь? С колбаской? Пойдем сейчас тесто вытащим, хорошо? А пока печется, можно мультик посмотреть, ты какой давно не смотрел?

Алеша ничего не хочет, ни мультик, ни пиццу, ни колбаску. Он, конечно, плачет. Он рыдает, уткнувшись лицом в подушки, пока Женя вылавливает рыбку из аквариума и спускает в унитаз. А куда ее девать? Потом забирает и аквариум тоже, воду-то надо вылить и камушки сполоснуть. Вдруг эта рыбина действительно болела чем-то? Алеша плачет и не хочет ни есть, ни пить. Женя плачет тоже. Они сидят на диване, обнявшись и всхлипывая, и Женя машинально трогает мальчику лоб. Он теплый, но не горячий.

— Давай градусник поставим?

Алеша покорно поднимает руку, привык уже. Температура нормальная.

— Читать будем? Какую тебе книжку читать?

За окнами давно стемнело. Алеша умыт, напоен молоком и переодет в чистую пижаму. Нос промыт и закапан каплями, горло выполоскано. Он уже не плачет, а читает про хоббитов. Женя так и не прибралась, тесто осталось в морозильнике. В девять часов Алеша уже спокойно спит и дышит ровно и глубоко. Женя укрывает его поплотнее одеялом, гасит ночник и вдруг понимает, что должен был прийти Геннадий Палыч. Алеша даже не вспомнил. Женя тоже как-то закрутилась, а теперь уже и звонить поздно — Манечка спит. Женя пьет на кухне чай с молоком и доедает сметанную булку. Пусть она толстая и не занимается собой, пусть в шкафу мама опять не сможет найти полотенце. Пусть стакан молочный и стакан чайный остались стоять в комнате на табурете. Не приехал Геннадий Палыч. И не позвонил. Пусть, в конце концов, рыба сдохла! Зато она успела самое главное желание выполнить. Температура нормальная, нос дышит, хрипов нет.

А рыбок завтра новых купят, она видела в том же магазине синих петушков в другом аквариуме. Они будут у них просто плавать, без всяких желаний.

Не меньше трех литров

— Пей!

— Не могу, сейчас назад полезет…

— Не полезет, пей!

— Мне уже от этой воды плохо. Дай передохнуть немножко!

— Пей, говорю, а то точно плохо будет. Три литра надо выпить!

Трое в крошечной совмещенной ванной. Лара — на бортике ванной, с полотенцем, Ирка, давясь, над унитазом с банкой в руке. Катя у двери, придерживая ее за оранжевый халат на крючке, чтобы не вломились собаки. Жарко, удушливо пахнет смесью похмельной кислой рвоты, стирального порошка и застоявшегося в тазу белья. Ларка в свитере с засученными рукавами. Лицо у нее красное, того и гляди, самой станет плохо. На полиэтиленовой занавеске белесые водяные подтеки, множество заляпанной пастой и бритвенной пеной утвари на полочке под зеркалом. И само зеркало, грязное, с отбитым краешком, тоже все мутное и запотевшее от непрерывно текущей в ванну горячей воды. Время густое и тянется медленно, топчется на месте. У Кати болит голова от недосыпа и духоты, хочется пить, но сам вид воды в Иркиной захватанной пальцами банке вызывает отвращение.

— Допила? Все, давай теперь.

— Не могу, дай отдышаться.

— Ира, давай без разговоров, давай, моя хорошая, все назад. Потом еще попьешь, и еще.

— Господи, да нет уже ничего…

— Ну, мне что, свои два пальца тебе засовывать?

Ларка позвонила Кате с самого утра, разбудила в воскресенье, выручай, мол.

— Кать, Ирку знаешь, Мухину, у вас в лаборатории работает?

— Мм-у…

— Ну, я в общем, веду ее, несколько лет уже.

— Му?

Ларка — Катина двоюродная сестра, на пятнадцать лет старше. Работает психиатром в районном диспансере. Ведет пациентов. Ирку Мухину из лаборатории. Ирка, значит, тоже пациентка.

— Звонит мне сейчас с самого ранья, на уши подняла. Я, говорит, все таблетки твои, Лар, только что выпила, надоело все. Мишка, говорит, мой надоел. Любовницу, говорит, завел и дома не ночует. Врет, наверное, он у нее вроде нормальный такой мужик был всегда.

Как они живут-то сейчас, ты не знаешь?

— Му-му, — Катя отрицательно помотала головой, содрогаясь в прихожей у телефона от сонного озноба. Но проснулась уже.

— Дочь у нее, ты слушаешь?

Катя опять помычала согласно.

— Саша. В десятом классе, красавица, на медаль идет. А эта чучела! Она ведь так, немножко депрессия, немножко истероид. Никакой органики. Все, говорит, прощай. Все таблетки выпила. И трубку бросила, не отвечает. Ехать к ней надо. Давай, Кать, бери там что-нибудь у себя, желудок промыть, зонд, что ли. И капельницу. Если совсем будет, ну… плохо, скорую вызовем, а если нет — ей сейчас психстационар не нужен, она вообще у меня может в штопор войти. Ее надо по-домашнему, полюбовно. Кать?

Катя на третьем курсе мединститута, уже год работает сестрой в реанимации большой больницы. Как на фронте. Любой укол уже куда угодно сделать может. Они с Ларкой в их политехнической семье — две белые вороны. Одна отвечает за души, другая — практик пока.

Катя окончательно проснулась, хотя голова еще не на месте, чугунная еще голова в воскресенье полвосьмого утра. Вчера днем поспала, так до часу потом зубрила, единственный выходной хотела освободить.

В пятницу дежурство, в субботу — учебный день. Утром нужно сделать последний рывок, пережить несколько часов лекций и занятий. Уже до боли, до отвращения знакомо это ощущение парения в пространстве. Не сон и не явь, когда хочется ехать и ехать в полупустом автобусе, умоляя время растянуться, чтобы еще на минутку продлить мутную дрему лбом на холодном стекле. Очнуться вдруг в поту на вдохе за остановку до нужной и выскочить с колотящимся сердцем, ощущая на языке горечь много раз пролитого кипятком ночного чая и выкуренных сигарет. И закуривать опять на ветру, за стеной учебного корпуса, не потому, что хочется, а по инерции борьбы со сном.

В лекционном зале можно лечь на стулья за спинами товарищей. Прикройте, что ли! Ни минуты же не спала ночью. Двоих еще с вечера схоронили. Ну да, с дежурства… И только чуть-чуть греет этакое чувство превосходства, как у дембеля над первогодками, осознание невосполнимого разрыва в опыте и собственной значимости, которое ни за что сейчас им не преодолеть. Что, притихли, малолетки? Отдыхали вчера? А я работала.

Это в общаге медицинской никого не удивишь рабочими навыками. Там запросто и аборт можно сделать, и аппендикс удалить, была бы решимость. Лекарство любое достать, включая наркотические анальгетики. Там бывалые люди живут, кормиться как-то надо! Кто по три года на последнем курсе, фельдшерами, держась за хлипкое временное жилье. Обрастая браками и детьми. Иногородние, неизбалованные взрослые люди. Там и Катя в их компанию посвященных вписывается хорошо. Кивком головы через весь зал.

— Ты че, краше в гроб кладут, дежурила?

— Ну.

— А мы думали, с похмелья.

— Ну. После двух-то реанимаций.

— Спи, Катюш, пусть салаги лекцию пишут.

Их дело пока только писать, теоретики. Им, не имеющим понятия об изнанке медицинской профессии.

— Пиши, давай, да сдвиньтесь вы поближе, человек отдохнет маленько!

То настоящее, что Катя чувствует, заступая на пост, она никому не рассказывает. Страх или усталость, желание сейчас же написать заявление об увольнении после тяжелых смен, страшные сны. Маленькие дети на холодных каталках, с головой закрытые взрослыми простынями. Это все остается за кадром. Видят ли суровые старожилы общаг такие же жуткие сны, Катя не знает и знать не хочет. Настоящих друзей у нее там нет.

Собралась быстро, умылась-оделась, пока кофе остывал. Бутерброд с сыром. Грохнула дверца холодильника, шкафчика над плитой, выпал из неверной утренней руки нож, ложка звякнула о чашку. Вышла, позевывая, мама.

— Кать? Ты что, ей-богу, куда? Спала ли? Я ведь в двенадцать выглядывала, еще свет горел.

— Мам, надо.

— Да куда надо-то, с утра пораньше. Ты день-то не перепутала случаем?

Мама уютная, в байковой ночной рубашке, домашняя, далекая от медицины вообще и от холодных каталок в частности.

— Ларкина пациентка таблеток напилась, надо откачивать ехать. Еще на работу заскочить за всякими там…

Поблескивают Катины дембельские начищенные пуговицы в полумраке прихожей. Бедная мама!

— О, Господи! Чего вы там за самодеятельность, Катюшка, скорую надо вызвать. Чего Лариса тебя впутывает? Катя, надо просто вызвать скорую помощь туда на адрес, ты адрес знаешь?

— Мам! Какая скорая, ей что, диагноз нужен? Это девчонка, там, с работы…

— Ой, Катя, а если что?

Катя уже на лестнице, сейчас еще папа встанет, им все равно не понять!

— Шапку надень, минус на улице! — последняя попытка оставить Катю девочкой, дочкой. Но она уже убежала, перепрыгнув через покрытую перламутровой корочкой лужу у подъезда. В три глотка до остановки и на троллейбусе до больницы хозяйкой вымершего выходного города.

Катя любит вот так ехать утром, когда никого нет, тихо, редкие машины, и пусто в транспорте. Троллейбус въезжает на горку перед спуском в микрорайон и видно туманный овраг с деревенскими милыми домиками, обрамленный старыми липами. Листьев нет, и так далеко и прозрачно видно. У самого горизонта разноцветные стены новостроек, освещенные скупым ноябрьским солнцем. Распростертые руки кранов. Небо. Грязно-желтые «сталинки» и серые «хрущевки», знакомые Кате с детства до последней надписи на стене, до каждой алойно-фиалочной витрины подоконников первых этажей. Кате маленькой всегда было интересно, что там за окнами? Кто там живет, какие люди? Что они делают вечером, когда так скучно? Когда папа готовится к лекции за закрытой дверью, а мама смотрит по телевизору недетское кино? И Катя заглядывала, привставая на цыпочки, потом с седла «Школьника» по дороге к троллейбусной остановке. Становясь старше и выше, но странно не теряя интереса к той чужой заоконной жизни, иногда просто подходила близко к окнам и заглядывала внутрь, навлекая на себя родительский гнев. Можно ли так вести себя!.. Видела залитые электрическим светом потолки и разнообразные люстры, эти потолки освещающие. Косые занавесы штор и тюля, открывающие сцены неизвестной жизни — угол плиты с чьими-то руками, зажигающими газ. Пестрый ковер на стене, притолока двери в глубине комнаты, сиреневое мерцание экрана в углу. Кате казалось, что люди, живущие в тех окнах, и передачи по телевизору смотрят другие, интереснее, смешнее. И каша на их плитах вкуснее и слаще, и что-то у них там постоянно происходит веселое, живое, непохожее на Катину жизнь.

С точки зрения Ларкиных учебников, все объяснялось очень просто. Катя — единственный ребенок, в детстве страдала от одиночества, а родители, сидящие в разных комнатах, не могли этого понять и почувствовать.

— Кать, это элементарно, это просто азы. Любой учебник открой! Помнишь, ты еще хотела в однокомнатной квартире жить?

И правда, у Кати была школьная подруга, обитавшая в практически трущобном мире, многокомнатном коммунальном доме без удобств, с печным отоплением, на улице, в названии которой значилось слово «овраг». У подруги были мама с папой, два брата, кот и овчарка. Все в одной комнате, куча веселья, шума, разговоров и собачьего лая. Еще и Катю там кормили, привечали и даже оставляли ночевать на раскладушке в проходе между комнатой и кухонным закутком с печным жерлом. Дома, в большой трехкомнатной квартире, где по коридору можно было проехать на велосипеде, Катя терялась и мучилась свободой, ей тогда не нужной, тяготилась собственной комнатой, где вечером мама закрывала дверь, оставляя крошечную щелку в коридор, в которой неясно виднелась закрытая же дверь кухни. Раскладушки у них не было.

Катина подруга, удивительно, всегда стремилась остаться, наоборот, у Кати, на одном диванчике. Так у них зачастую доходило до споров — к тебе, нет, к тебе.

Это теперь смешно, с подругой не виделись со школы. Уже в старших классах Катя, конечно, оценила преимущества отдельной комнаты, выросла из диванчика и даже поменялась на родительскую спальню, где был балкон, с прицелом на ночное курение. На первом курсе. Стал бы Андрей, у которого на первом курсе уже была машина, приходить в овраг с печным отоплением и пить чай в окружении дерущихся братьев и сикающей от радости под себя старой собаки?

Андрей.

С ним не работали дежурные штучки, типа реанимации. Ему, Андрею, противопоказано знать, как Катя курит ночью красный «LM», усевшись на подоконник в санитарной комнате. Он-то сам курит длинные коричневые сигаретки, которые только в одном магазине продаются, соблюдает стиль. Не надо знать, как Катя мечется утром, опаздывая в институт, вытирая потный лоб рукой в нечистой резиновой перчатке. И чем к утру выпачканы мятые брюки голубого хирургического костюма. Это как раз надо скрыть, спрятать. Хотя так сладко думать, что он тоже из армии не нюхавших пороха салаг, ее Андрей. Красавчик и богатенький Буратино. Нельзя показывать, что хочется спать. Она никогда не говорит Андрею, что не выспалась на дежурстве, отказываясь от похода в клуб, например. Предки не пустили. Предки — это понятно. Андреевы предки тоже, бывает, вспоминают о воспитании, отец ключи от машины забирал на месяц и не отдавал, пока Андрей не пересдал зачет. Предки лютуют, это понятно. Катя работает — нет. И там, где Катя бывает с Андреем, это тоже никому не понятно и не нужно. Андрей хочет стать пластическим хирургом. Реальная профессия, реальные «бабки» можно делать. Он хорошо учится, может рассчитывать на стажировку в Москве или где-то еще, где захочет. Андрей веселый и красивый. Его добиваются все девушки курса, а он приезжает к Кате.

По воскресеньям Андрей не встает раньше двенадцати. Пока то, пока се, значит, у Кати полно времени, раньше часу он не позвонит, она уже будет дома и сможет сказать в трубку расслабленно — валяюсь в ванной.