— Маловероятно. Для этого он должен был оказаться на палубе, а у него не было никаких оснований там находиться.
— И всё же, если он там был?
— В три часа ночи? Что он мог делать на палубе в три часа ночи?
— Кто-нибудь, например, Хью Бартон, возможно, подумал, что вид бури произведёт на ребёнка благотворный эффект.
Отто Апфельшталь покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Это невозможно. Даже если бы его выбросило за борт, море разбило бы его о скалы, и мы нашли бы какой-нибудь след, признак, примету, пятно крови, локон волос, шапочку, ботинок, что угодно. Нет, мы всё обыскали, наши подводники ныряли до изнеможения, мы прочесали все расселины скалы. Безрезультатно.
Я молчал. Мне показалось, что в этом месте своей речи Отто Апфельшталь ожидал от меня ответа или, по крайней мере, какого-нибудь знака, пусть даже безразличного или враждебного. Но я не знал, что сказать. Он тоже молчал; на меня он даже не глядел. Где-то играл аккордеон. Я мельком представил себе матросский шалман в каком-то приполярном порту и трёх укутанных в толстые синие шарфы моряков, которые пьют мясной бульон и согревают себе дыханием ладони. Я полез в карман за сигаретами.
— Ваша пачка на столе, — спокойно произнёс Отто Апфельшталь.
Я вытащил сигарету. Его рука поднесла зажжённую зажигалку. Я чуть слышно поблагодарил.
Мы продолжали хранить молчание минут пять. Время от времени я глубоко затягивался едким и сухим сигаретным дымом. Отто Апфельшталь, казалось, полностью углубился в созерцание зажигалки, которую вертел из стороны в сторону. Потом он два-три раза кашлянул.
— Если, — наконец произнёс он, прерывая молчание, которое становилось всё более гнетущим, — если учесть среднюю скорость «Сильвандры» и её местонахождение, которое было определено и записано в полдень 7 мая, то в три часа ночи 9 мая, яхта должна была оказаться намного западнее. Впрочем, если допустить, что лишь сильнейшее потрясение, общее смятение или паника могли помешать капитану корабля определить его местонахождение, то есть, выполнить элементарную, но необходимую для безопасности судна формальность, то это приводит нас к единственному заключению. Вы понимаете, к какому?
— Кажется, понимаю, но не уверен, что оно единственное.
— Что вы имеете в виду?
— Они повернули назад, отправились на его поиски, это может означать или то, что ребёнок сбежал, я этого не опровергаю, или то, что они его оставили, а после раскаялись в этом.
— Разве это что-то меняет?
— Не знаю.
Снова наступило долгое молчание.
— Как вы меня разыскали?
— Я был заворожён этой катастрофой, личностью жертв, таинственностью, которая окружала исчезновение ребёнка. Этап за этапом я воссоздал историю их путешествия, я связался с семьями и друзьями погибших, прочёл письма, которые они получили. Три месяца назад, воспользовавшись поездкой в Женеву, я встретился с бывшим личным секретарём Сесилии, вы его знаете, он передал вам когда-то ваши документы; от него я узнал о вашем существовании, он рассказал мне всё, что знал о вашей истории. Найти вас оказалось гораздо легче, чем вашего однофамильца. Во всей Германии всего-навсего двадцать пять швейцарских представительств.
— А на Огненной Земле свыше тысячи островов, — добавил я, как будто обращаясь к самому себе.
— Да, свыше тысячи. Большая их часть недосягаема, необитаема, необживаема. Остальные долго обследовались аргентинскими и чилийскими моряками-пограничниками.
Я замолчал. На какое-то мгновение у меня возникло желание спросить у Отто Апфельшталя, считает ли он, что мне повезёт больше, чем пограничникам. Но это был вопрос, на который отныне мог ответить только я…
(…)
Вторая часть
Безумный туман, где мечутся тени, Так мне в этом будущем жить?
РЭЙМОН КЕНО XII
Там, на другом конце света, будто бы есть один остров. Он называется W.
Он простирается с востока на запад; в его самой длинной части примерно четырнадцать километров. Его общая конфигурация напоминает форму бараньего черепа с чуть деформированной нижней челюстью.
У затерявшегося путешественника, отчаявшегося или отчаянного мореплавателя, потерпевшего кораблекрушение, отважного исследователя, которого злой рок, страсть к приключениям или погоня за несбыточной мечтой закинули на эти островки, распылённые вдоль раздробленной оконечности южноамериканского континента, практически не было бы шансов добраться до W. И в самом деле, на берегу нет ни одного удобного места для естественной высадки, зато есть мели, крайне опасные из-за рифов вровень с поверхностью воды, отвесные базальтовые скалы без выступов, а западнее, в районе, соответствующем макушке черепа, — зловонные болота. Эти болота сохраняются благодаря двум тепловодным рекам Омега и Халда, чьи почти симметричные излучины очерчивают на небольшом расстоянии, в центральной части острова, плодородную и зеленеющую микромесопотамию. Из-за глубоко враждебной природы окружающего мира, изрезанного рельефа, иссушенной почвы, постоянного ледяного, туманного пейзажа эта отдающаяся взору свежая и радостная равнина кажется чудесной: здесь нет пустынной земли, овеваемой дикими антарктическими ветрами, нет расколотых откосов, нет чахлых водорослей, над которыми беспрестанно парят миллионы морских птиц, а есть нежные холмы, увенчанные дубовыми и платановыми рощами, пыльные дороги, окаймлённые грудами сухих камней или высокими тутовыми кустарниками, большими полями черники, репы, кукурузы и сладкого картофеля.
Несмотря на удивительную мягкость климата, ни огненноземельцы, ни патагонцы на W не селились. Когда группа переселенцев, потомки которых составляют в настоящее время всё население острова, обосновалась здесь в конце XIX века, W был совершенно пустынным островом, подобно большинству островов этого района; приблизиться к нему мешали туманы, рифы и болота; исследователи и географы не доводили до конца, а, чаще всего, просто не предпринимали изучение его очертаний, и на большинстве карт W либо вообще отсутствовал, либо был отмечен расплывчатым безымянным пятнышком, чьи неясные контуры едва отделяли море от суши.
Предания приписывают открытие и название острова некоему Уилсону[4]. Из этой единогласно признаваемой точки отсчёта проистекают самые разные варианты. Согласно первому, Уилсон был сторожем маяка, чья халатность якобы привела к ужасной катастрофе; согласно второму, он был главарём группы каторжников, которые взбунтовались, когда их перевозили в Австралию; согласно третьему, это очередной капитан Немо, пресыщенный миром и мечтавший построить идеальный Город. Четвёртый вариант, довольно близкий к третьему, но смещающий акценты, изображает Уилсона спортивным чемпионом (по мнению некоторых, тренером); вдохновлённый олимпийским начинанием, но отчаявшийся из-за возникших в то время у Пьера де Кубертена трудностей, а также убеждённый в том, что олимпийский идеал непременно будут осмеивать, очернять, извращать, использовать в гнусных торговых интересах и склонять к самому мерзкому соглашательству именно те, кто вызывались ему служить, он решил поставить на карту всё и вдали от националистических склок и идеологических манипуляций основать новую Олимпию.
Первооснова всех этих преданий неизвестна; их достоверность ничем не подтверждается, но это не имеет особого значения. Ловкие домыслы, строящиеся на изучении определённых обычаев (например, привилегий, предоставленных той или иной деревне) или до сих пор употребляемых отчеств, могли бы, вероятно, кое-что уточнить и прояснить в истории W, в происхождении переселенцев (о них точно известно лишь то, что они были белыми, западными европейцами, почти исключительно англо-саксами: голландцами, немцами, скандинавами, представителями того надменного класса, который в Соединённых Штатах называют WASP[5]), в их численности, в законах, которые они себе дали, и т. п. Был ли W основан пиратами или спортсменами, это, в сущности, мало что меняет. Несомненно и поразительно другое: то, что сегодня W — это страна, где царит Спорт, это нация атлетов, для которой Спорт и жизнь сливаются в едином, великом усилии. Гордый девиз
FORTIUS! ALTIUS! CITIUS! украшающий монументальные портики перед деревнями, великолепные стадионы с отличными гаревыми дорожками, гигантские настенные газеты, в любое время дня сообщающие результаты соревнований, ежедневные триумфы, устраиваемые победителям, одежда жителей: серая тренировочная форма с огромной белой буквой W на спине — таковы первые зрелища, с которыми сталкивается вновь прибывший. Восхищаясь и восторгаясь ими (кого не восхитит эта дерзновенная дисциплина, этот повседневный героизм, эта борьба плечом к плечу, это опьянение победой?), он поймёт, что жизнь служит здесь величайшему прославлению Тела. Впоследствии мы увидим, как это атлетическое призвание определяет жизнь Города, как Спорт правит W, сколь глубоко он сформировал общественные отношения и индивидуальные устремления.
XIII
Отныне воспоминания существуют, мимолётные или прочные, незначительные или тягостные, но ничто их не объединяет. Они подобны этому бессвязному письму, собранному из отдельных букв, неспособных слиться, чтобы составить слово, письму, которое до семнадцати-восемнадцати лет было моим, или этим разбросанным, раздробленным рисункам, разрозненные элементы которых почти никогда не могли соединиться и которыми, во времена W, скажем, между одиннадцатью и пятнадцатью годами, я покрывал целые тетради: персонажи, никак не привязанные к земле, которая, казалось бы, должна была их поддерживать, корабли, у которых паруса не крепились на мачтах, а мачты не крепились на корпусах, военные орудия, смертоносные аппараты, аэропланы и автомобили с невероятными механизмами, с отцепленными трубками, оборванными тросами, прокручивающимися на холостом ходу маховиками; крылья самолётов отсоединялись от фюзеляжей, ноги атлетов отделялись от туловищ, плечи от торсов, руки не могли ничто схватить.
В первую очередь, эту эпоху характеризует отсутствие ориентиров: воспоминания о ней — это вырванные из пустоты куски жизни. Никаких швартовых. Ничто их не удерживает, ничто их не закрепляет. Почти ничто их не узаконивает. Никакой хронологии, не считая той, которую я со временем произвольно воссоздал: время проходило. Были времена года. Было катание на лыжах или сенокос. Не было ни начала, ни конца. Больше не было прошлого, и очень долго не было будущего; это просто длилось. Оставалось лишь в этом пребывать. Это происходило в месте, которое находилось далеко, но никто не смог бы точно сказать, далеко от чего, вероятно, просто далеко от Виллар-де-Лан. Время от времени менялось место, происходил переезд в другой пансионат или в другую семью. Вещи и места не имели названий или имели несколько названий одновременно; у людей не было лиц. Один раз это была одна тётушка, другой раз — другая тётушка. Или бабушка. Однажды появлялась кузина, и с трудом вспоминалось, что вообще есть какая-то кузина. Затем никто больше не появлялся; было непонятно, нормально это или нет, продлится ли это всё время или это продолжалось лишь какое-то время. Возможно, были периоды с тётушками и периоды без тётушек? Ни о чём не спрашивалось, и, в общем-то, было даже непонятно, о чём спрашивать; возможно, существовал страх перед ответом, который можно было бы получить, если бы всё-таки о чём-то спросилось. Не задавалось никаких вопросов. Ожидалось, когда случай вернёт тётушку, если не одну, то другую, в конечном счёте, было совершенно всё равно, какая именно тётушка была на этот раз, и было совершенно всё равно, есть ли тётушки или их нет. На самом деле, всегда удивительно было то, что вообще есть какие-то тётушки, какие-то кузины, какая-то бабушка. В жизни без них можно было вполне обойтись, не очень понятно было, для чего все они нужны и почему они были нужнее остальных; не очень-то нравилась присущая всем этим тётушкам манера то появляться, то исчезать.
Известно лишь то, что всё это очень долго длилось, а потом, однажды прошло.
Даже моя тётя и мои кузины многое позабыли. Тётя помнит, как она смотрела на горы; как она спрашивала себя, почему маленькая ферма, которую она заметила на опушке леса, не принадлежала её дедушке: там она бы родилась, там провела бы в играх всё своё детство.
А мне хотелось бы помогать моей матери убирать после ужина с кухонного стола. Стол был бы накрыт вощённой скатертью в голубую клетку; над столом висела бы лампа с абажуром в виде тарелки из белого фарфора или из эмалированной жести, и с противовесом в форме груши. Потом я приносил бы портфель, доставал бы учебник, тетради и деревянный пенал, я раскладывал бы их на столе и делал бы уроки. Так это происходило в моих школьных учебниках.
XIV
Большинство обитателей W сгруппировано в четырёх населённых пунктах, называемых просто «деревнями»: есть деревня W, которая, несомненно, является самой древней, поскольку она была основана первым поколением людей W и деревни Норд-W, Вест-W и Норд-Вест-W, расположенные соответственно на севере, западе и северо-западе W. Деревни находятся достаточно близко друг от друга; бегун, стартовавший в своей деревне на заре и пробежавший по очереди три других деревни, может вернуться на стартовую линию ещё до наступления полдня. Это упражнение вообще очень популярно, и многие спортивные руководители используют его как тренировку не только для бегунов на длинные дистанции, но и для всех атлетов, включая метателей, прыгунов и борцов.
Соединяющая деревни дорога — необычайно узка; очень быстро установился обычай проводить утреннюю разминку, соблюдая одностороннее движение, а именно движение по часовой стрелке. Разумеется, бег в противоположном направлении является серьёзным нарушением правил. Учитывая то, что понятие греха в W неизвестно или, во всяком случае, полностью растворено в спортивной этике (всякое умышленное или неумышленное нарушение — это различие совершенно бессмысленно для W — автоматически приводит к дисквалификации, то есть к поражению, что является здесь чрезвычайной, если не сказать, высшей мерой наказания), несоблюдение обычая, не связанное с соревнованиями, может восприниматься только как вызов: на этом простом основании выстроился довольно сложный механизм, регулирующий отношения между деревнями.
Чтобы понять этот механизм, являющийся одним из устоев жизни W, следует хотя бы чуть подробнее определить понятие «деревни»: в деревнях сгруппированы не все обитатели W, а только спортсмены и те, кто, не занимаясь никаким видом спорта и не участвуя в соревнованиях, непосредственно необходимы спортсменам: руководители команд, тренеры, врачи, массажисты, диетологи и т. д. Те, чья деятельность связана не с самими участниками, а с состязаниями (в нисходящем порядке иерархии и ответственности: организаторы, руководители забегов, судьи и арбитры, хронометристы, сторожа, музыканты, носители факелов и знамён, пускатели голубей, подметальщики дорожек, обслуживающий персонал и т. д.) размещены на стадионах или в смежных пристройках. Остальные, чья деятельность непосредственно не связана или больше уже не связана со Спортом, то есть, главным образом, старики, женщины и дети, размещены в комплексе корпусов, расположенном в нескольких километрах к юго-западу от W и называемом Крепостью. Там находятся госпиталь и центральная поликлиника, приют, подростковый дом, кухни, мастерские и т. п. Само название Крепость происходит от главного корпуса, зубчатой башни почти без окон, построенной из серого пористого камня, вроде окаменевшей лавы, и напоминающей маяк. Башня служит резиденцией Центрального Правительства W. Именно здесь, в обстановке строжайшей секретности, принимаются важнейшие решения, связанные, в частности, с организацией самых крупных спортивных мероприятий: Игр, число которых три: Олимпиада, Спартакиада и Атлантиада. Членов Правительства выбирают из состава Организаторов и из корпуса Судей & Арбитров, но никогда среди Атлетов. Для управления спортивным государством необходима абсолютная беспристрастность, а любой Атлет, независимо, впрочем, от своей честности и чувства fair play, испытывал бы слишком сильное искушение способствовать своей собственной победе или, за её отсутствием, победе своего лагеря, чтобы до конца соблюдать непреложный нейтралитет Судей. Более того, ни одну административную должность на каком бы то ни было уровне никогда не доверят действующему Атлету: деревнями и стадионами (объектами муниципального ведения) управляют чиновники, назначаемые центральной Властью и обычно избираемые из числа хронометристов и руководителей забегов (под «руководителем забега» понимается младший организатор, отвечающий за регулярное проведение состязаний; не следует путать его со «спортивным руководителем» или «руководителем команды», отвечающим за тренировку и хорошую спортивную форму Атлетов).
В общем, деревня в W примерно соответствует тому, что в других местах назвали бы «олимпийской деревней», а в самой Олимпии называлось Леонидеон, то есть такой тренировочный лагерь, в который спортсмены одной или нескольких стран приезжают для подготовки и адаптации накануне больших международных соревнований.
Помимо жилья для Атлетов, во всех четырёх деревнях имеются тренировочные дорожки, спортзал, бассейн, массажные кабинеты, медпункт и т. д. На полпути к каждой деревне находится стадион довольно скромных размеров, предназначенный для соревнований представителей смежных деревень, то есть тех двух деревень, между которыми он расположен. Приблизительно в центре четырёхугольника, образованного четырьмя деревнями, находится намного более внушительный Центральный Стадион, где проходят Игры, то есть соревнования представителей всех деревень, и так называемые «отборочные состязания», или более кратко, «отборочные», то есть встречи представителей несмежных деревень. Понятно, что, например, W может ежедневно встречаться с Норд-W (на их общем стадионе, расположенном на полпути между W и Норд-W) и с Вест-W (на стадионе, расположенном на полпути между W и Вест-W), но имеет очень мало шансов померяться силами с Норд-Вест-W, с которой у неё нет общего стадиона. Точно также деревне Норд-W нечасто предоставляется возможность встретиться с деревней Вест-W. Итак, вероятность встречи между деревнями различна. Эта разница, как нередко бывает, обострила противоборство между деревнями; своего рода «деревенский» рефлекс привёл к тому, что Атлеты несмежных деревень стали воспринимать друг друга как злейших врагов. Состязания между двумя несмежными деревнями отличаются особым боевым духом, агрессивностью, жаждой победы, которые придают им увлекательный характер, не всегда свойственный встречам смежных деревень и, a fortiori, классификационным состязаниям в пределах одной деревни.
Таким образом, соревнования бывают четырёх видов. На самой нижней ступени — классификационные чемпионаты, в которых Атлеты одной деревни борются за право участия в междеревенских встречах.
Потом следуют местные чемпионаты, на которых встречаются спортсмены смежных деревень; их всего четыре: W против Норд-W, W против Вест-W, Норд-W против Норд-Вест-W, Вест-W против Норд-Вест-W.
Затем «отборочные», на которых встречаются спортсмены несмежных деревень: W против Норд-Вест-W и Норд-W против Вест-W.
И наконец — Игры. Как уже говорилось, число их три: Олимпиады, которые проводятся один раз в год, Спартакиады, которые проводятся один раз в три месяца и к которым, в виде исключения, допускаются Атлеты, не прошедшие классификационного отбора в своих деревнях; Атлантиады, которые проводятся каждый месяц.
Даты Игр устанавливаются Центральным Правительством. Остальные соревнования организуются по принципу вызова: каждое утро, во время тренировочной разминки, Атлет одной из деревень, выбранный накануне вечером своим спортивным руководителем, отправляется против узаконенного движения и бросает вызов первому встречному атлету. Перед ним открываются три возможности: Атлет, которому он бросает вызов, — из его собственного лагеря, и в этот день соревнованием будет внутренний классификационный чемпионат; Атлет приписан к одной из двух смежных деревень, и тогда это будет местный чемпионат; Атлет приписан к несмежной деревне, и тогда это будет отборочная встреча.
XV
Анри, сын сестры мужа сестры моего отца (которого я привык называть кузеном, хотя он мне не больше кузен, чем его мать Берта — тётя, Марк — дядя, Ниша и Поль — кузены) страдал астмой, и ещё до войны ему рекомендовали горный воздух Виллар-де-Лан. По этой причине все члены моей приёмной семьи, не эмигрировавшие в Соединённые Штаты (примерно две её трети), нашли убежище в Виллар-де-Лан вместе с несколькими свойственниками (я имею в виду дальних родственников) и друзьями, и довольно значительным числом людей, преимущественно, но не обязательно, евреев, прибывших со всех уголков оккупированной Франции, а иногда и из более отдалённых мест, например, из Бельгии, и заполнивших дома, семейные пансионаты и детские санатории, которыми, к счастью, Виллар был обильно укомплектован.
Моя тётя Эстер жила со своей семьёй в довольно отдалённом домике, на самой вершине большой дороги, что спускается к центральной площади Виллара и является в своей нижней части одной из двух главных, во всяком случае в коммерческом отношении, улиц посёлка. Вдоль этой же дороги, справа в низине, находились ферма де Гард, где жили Марк, брат моего дяди Давида, его жена Ада и их дети Ниша и Поль, а чуть выше, слева, дом, прозванный Иглу, где жили Берта, сестра Давида, со своим мужем Робером и сыном Анри.
Мне кажется, я знал, что такое «иглу»: жилище эскимосов, построенное из выложенных кусков льда; но вряд ли я знал значение слова «изморозь», которым называли дом, занимаемый моей тётей Эстер. До настоящей минуты, когда запоздалая автобиографическая скрупулёзность толкнула меня на поиски в разных словарях, я верил объяснению, которое, несомненно, получил когда-то, впервые спросив о значении этого слова: поэтический эквивалент зимы, ассоциирующийся одновременно с белизной снега и суровостью климата, и только сейчас я узнал, — сам удивляясь тому, как я мог так долго этого не знать, — что этим словом называется зимний туман.
О самом доме у меня не сохранилось точных воспоминаний, хотя я проезжал мимо совсем недавно, в сентябре 1970 года. Я знаю, что внутри него есть лестница с перилами, украшенными большими каменными шарами: знаю потому, что три этих шара видны на фотографии, запечатлевшей на этой лестнице одним летним днём нескольких подростков, среди которых можно узнать мою кузину Элу и моего кузена Поля.
Рядом с домом, по другую сторону дороги находилась ферма (теперь здесь расположена мастерская по производству пластмассовых безделушек), занимаемая стариком с седыми усами, носившим рубашки без воротника (те самые рубашки без воротника, в которые Орсон Уэллс любил одевать Акима Тамирова и которые для меня всегда ассоциируются с утраченным достоинством апатридов и с униженной гордостью великих князей, ставших чистильщиками сапог), о котором я сохранил отчётливое воспоминание: он пилил дрова на козлах, сколоченных из двух параллельно установленных крестовин с упирающимися в землю концами, в виде знака X, который называют «Андреевским Крестом», соединённых перпендикулярной перекладиной. Вся конструкция называлось очень просто: X.
Моё воспоминание — это воспоминание не о зрелище, а о слове, единственное воспоминание об этой букве, ставшей словом, об этом уникальном существительном, состоящем всего из одной-единственной буквы, уникальном ещё и тем, что только оно имеет форму того, что обозначает («рейсшина[6]» чертёжника произносится так же, как и буква, которую она изображает, но пишется не одной буквой «Т»), к тому же это ещё и обозначение вычеркнутого и таким образом аннулированного слова — линия из х, проведённая поверх слова, написанного вопреки желанию, — противоречивый знак ампутации [в нейрофихиологии, например, Борисон и Маккарти (J. appl. Physiol., 1973, 34:1–7) противопоставляют нетронутым (intact) кошкам кошек, которым были удалены вагулярные (VAGX) или каротидные (CSNX) нервы] и знак умножения, и знак упорядоченности (ось х, ось абсцисс), и знак математического неизвестного, и, наконец, отправная точка фантазматической геометрии, в которой удвоенная буква V представляет собой исходную фигуру, а её многочисленные переплетения вычерчивают главные символы истории моего детства: две V, соединённые своими остриями, образуют X; продолжая концы X равными перпендикулярными отрезками, мы получаем свастику (), которая, поворачивая на 90° к нижнему входящему углу один из составляющих её элементов , запросто превращается в знак ; наложение двух V валетом даёт фигуру (), в которой достаточно соединить лучи горизонтальной чертой, чтобы получить еврейскую звезду . Имея это в виду, я вспоминаю, как был поражён тем, что Чарли Чаплин заменил в «Диктаторе» свастику идентичной (по составу её элементов) фигурой в виде двух пересекающихся X ().
* * *За домом была высокая скала, непреодолимая в лоб — я вспоминаю, что, кажется, видел, как один из моих псевдокузенов, наверняка, Ниша, победоносно взобрался на неё в этом месте, — но вполне доступная сзади, если не считать одного трудного участка под названием «труба», где за отсутствием благоприятных неровностей приходилось опираться плечами, поясницей и ладонями с одной стороны, и согнутыми ногами, с другой: этот скромный подвиг, вероятно, переполнял меня гордостью, чем и объясняется моё желание увековечить момент его свершения: на самой вершине скалы я встал в позу (одна нога чуть выдвинута вперёд, руки за спиной); эффект фотографирования снизу вверх почти незаметен, из чего можно заключить, что эта высокая скала была на самом деле совершенно средних размеров.
У меня очень короткая стрижка, на мне светлая рубашка с короткими рукавами и шорты потемнее довольно любопытного фасона: кажется, у них не было ширинки, они застёгивались на боковые пуговицы; возможно, это шорты моей кузины Элы, которые, впрочем, были мне велики, не столько в длину (сличая другие снимки, — в том числе, фотографии Анри и Поля, — я выяснил, что в те времена короткие штаны могли доходить чуть ли не до колен), сколько в ширину, что подтверждается длиной ремешка, удерживающего их на талии; у меня голые, очень загорелые ноги; кажется, мои колени соприкасались (похоже, по приезде в Виллар у меня был сильный рахит, но на фотографии это почти не заметно); на ногах белые сандалии, вероятно, из каучука или кожзаменителя; я смотрю прямо в объектив, приоткрыв рот, чуть улыбаясь; у меня огромные, слегка оттопыренные уши.
* * *Вряд ли я жил в Изморози очень долго, может быть, всего несколько недель после приезда в Виллар, в конце весны 1942 года. Я помню, что у моего дяди был очень красивый гоночный велосипед, на котором иногда каталась Эла, а дядя мог съездить на нём в Гренобль и вернуться обратно в течение дня, что казалось мне невероятным достижением. Ещё я помню, как моя тётя делала лапшу, разрезая ножом тесто, раскатанное на деревянном столе и обсыпанное мукой, на длинные и узкие ленты, которые она затем подсушивала. В другой раз она делала даже мыло из смеси соды и говяжьего жира (добавляя, возможно, немного золы).
* * *Вопреки хронологическому расхождению, — она могла происходить только в середине зимы, — и сделанному позднее опровержению, именно к этому первому и короткому периоду я с прежней настойчивостью отношу следующую сцену: я спускаюсь с тётей по дороге в деревню; по пути тётя встречает одну знакомую даму, с которой я здороваюсь, протягивая ей левую руку: несколько дней тому назад, я катался на коньках на катке, расположенном сразу под спуском Купальни, и меня сбили санками; я упал навзничь и сломал себе лопатку; на эту кость невозможно наложить гипс; чтобы она срослась, мне зафиксировали правую руку за спиной посредством целой системы крепежей, которые не позволяли мне сделать ни одного движения, и правый рукав моей куртки болтался в воздухе так, словно я был неизлечимо одноруким.
Ни у моей тёти, ни у моей кузины Элы не сохранилось воспоминаний об этом переломе, который, вызывая всеобщую жалость, являлся для меня источником невообразимого блаженства.
В декабре 1970 года я приехал на несколько дней к другу, который жил в Лане, в семи километрах от Виллара, и встретил там каменщика по имени Луи Аргу-Пюи. Он родился и вырос в Вилларе, мы были примерно одних лет, и нам не составило особого труда припомнить нашего общего приятеля, Филиппа Гарда, у родителей которого долго жили Марк, Ада, Ниша и Поль, и на старшей сестре которого Ниша впоследствии женился. В последний год моего пребывания в Вилларе, мы с Филиппом учились в одной школе. Луи Аргу-Пюи подтвердил, что учился вместе с ним до последнего класса, но зато меня он совершенно не помнил. Я спросил, помнит ли он о несчастном случае, который произошёл со мной. О нём он тоже ничего не помнил, но сказанное невероятно его поразило, поскольку он совершенно точно помнил о неком несчастном случае, во всем совпадающем с моим, как в причинах (коньки, удар санок, падение навзничь, перелом лопатки), так и в последствиях (невозможность наложить гипс, использование крепежей, наводящих на мысль об увечье), происшедшим с этим же Филиппом (он, впрочем, не смог уточнить, когда именно).
Итак, сам факт имел место, чуть позже или чуть раньше, но я был не героической жертвой, а всего-навсего простым свидетелем. Как и в случае с рукой на перевязи на Лионском вокзале, я прекрасно понимаю, что именно могли заменять абсолютно излечиваемые переломы, для сращивания которых достаточно было временного обездвиживания, даже если метафора, выбранная для описания того, что было сломано, представляется мне сегодня неэффективной, — и насколько тщетной была надежда скрыть это, симулируя ампутацию призрачной конечности. Вся эта воображаемая, скорее опекающая, нежели ограничивающая, терапия, все эти многоточия[7] указывали на поимённые страдания, и вполне подходили для оправдания тех нежностей, реальные причины которых давались разве что вполголоса. Как бы то ни было и как бы далеко мне не вспоминалось, слово «лопатка» и его подсобник «ключица» были мне всегда близки.
XVI
После всевозможных сомнений, вызванных трениями между ортодоксами, которые призывали ограничиться спортивными дисциплинами времён античных Олимпийских Игр или, в крайнем случае, двенадцатью видами, отобранными для Игр в Афинах в 1896 году, и новаторами, которые предлагали включить такие дополнительные дисциплины, как тяжёлая атлетика, гимнастика и футбол, Администрация Игр остановилась наконец на двадцати двух видах.
Не считая греко-римской борьбы (которая является здесь чем-то средним между борьбой и кулачным боем и в которой борцы дерутся не только голыми руками, но и могут наносить удары локтями, обтянутыми кожаными ремнями со свинцовыми шипами), все эти виды входят в то, что американцы называют «Track and Field», то есть, в лёгкую атлетику. Двенадцать видов относятся к состязаниям в беге, среди которых три спринтерских дистанции (100 м, 200 м, 400 м), две средних (800 и 1500 м), три стайерских (5000 м, 10000 м, марафон), четыре с препятствиями (110 м с барьерами, 200 м с барьерами, 400 м с барьерами, 3000 м стиплчез): семь видов представлены одиночными выступлениями: тремя в прыжках (высота, длина, тройной прыжок) и четырьмя в метании (ядро, молот, диск, копьё). К этим девятнадцати состязаниям добавляются два одиночных выступления, объединяющих различные виды: пятиборье и десятиборье. По труднообъяснимым, возможно морфологическим, причинам не практикуются или более не практикуются прыжки с шестом. Не существует и эстафет: здесь они лишены всякого смысла и были бы непонятны публике: победа одного равноценна победе команды, «командная» победа ничего не означает.
Для поддержания интереса к Играм борьба между представителями деревень должна быть жаркой, и потому каждая деревня обязана выставить соперников на каждый вид состязаний и, исходя из этого обязательства, сформировать свою команду. Отсюда следует, что подготовка Атлетов подчиняется узкой специализации, и для каждого вида состязаний все стараются подготовить того, кто будет лучшим только в своём виде программы.
Личный состав одной деревни колеблется между 380 и 420 Атлетами. Среди них — переменное количество (от 50 до 70) новичков (подростки, начиная с четырнадцати лет, которые из Подросткового Дома прибывают в деревню по мере того, как ветераны её покидают) и неизменное количество соперников (330), распределённых в 22 командах по 15 человек в каждой. Когда Атлет покидает свою команду (либо потому, что он превышает возрастной лимит, либо потому, что, видимо, уже не способен более даже на посредственные результаты, либо по причине какого-нибудь чрезвычайного происшествия), спортивные Директоры выбирают среди самых взрослых новичков (в это время им по шестнадцать-семнадцать лет) того, кто им представляется, — на основании морфологических, физиологических и психологических критериев, а также результатов, показанных при подготовке, — самым достойным занять это место.
Классификационные состязания, регулярно проводимые в каждой деревне, позволяют определить среди пятнадцати Атлетов каждой команды трёх самых лучших. Именно эти три Атлета представляют деревню в местных чемпионатах, отборочных состязаниях и Олимпиадах. Два лучших к тому же получают право (вызывающее дикую зависть) участвовать в Атлантиадах. Зато в Спартакиадах принимают участие остальные двенадцать, то есть, Атлеты, не прошедшие классификационных состязаний.
Понятно, что этот, в своём роде династический принцип распределения отвечает организационным требованиям; он позволяет провести абсолютно точный подсчёт Атлетов, что, с точки зрения Официальных лиц, сводит до минимума операции по контролю. Раз и навсегда известно, что на всём W имеется шестьдесят спринтеров на стометровую дистанцию, распределённых в четыре команды по пятнадцать человек в каждой, что шесть спринтеров участвуют в местных чемпионатах или отборочных состязаниях, восемь — в Атлантиаде, двенадцать — в Олимпиаде и сорок восемь — в Спартакиаде. Точно также известно, что на Атлантиаде собирается 176 соперников, на Олимпиаде — 264, а на Спартакиаде — 1 056. Эти некогда установленные цифры быстро стали незыблемыми и вошли в состав ритуала отборочных соревнований; благодаря им, проведение любого состязания всегда основано на точнейшей регулярности, что может лишь порадовать Администрацию Игр, озабоченную их эффективностью.
Для спортивных Руководителей, будь то ответственные за всю деревню или за одну команду, эта система явно представляет определённые неудобства. Самое серьёзное из них — то, что она запрещает совмещение. Известно — об этом свидетельствуют победители многих Игр, двойные победы Торпа в Стокгольме, Хилла в Антверпене, Куца в Мельбурне, Снелла в Токио, тройные победы Затопека в Хельсинки и Оуэнса в Берлине, четверная победа Пааво Нурми в Париже, — что спринтер зачастую одинаково хорош на 100 м и на 200 м, бегун на средние дистанции — на 800 и на 1500, стайер — на 5000, 10000 и в марафоне. Следовательно, многие спортивные Руководители нередко заинтересованы в том, чтобы на крупных соревнованиях выставлять одного и того же Атлета (который на этот момент находится в лучшей спортивной форме) в различных спортивных дисциплинах. Хотя теоретически это возможно и никакой писаный закон не запрещает совмещение, на практике этого ещё никогда не случалось: ни одна деревня никогда не брала на себя риск направить на какое-либо состязание меньше участников, чем это предусмотрено, наверняка из опасения вызвать недовольство Организаторов уже одним тем, например, что торжественное построение Атлетов во время открытия Олимпиады принимает форму гигантского W из 264 спортсменов, и команда с сокращённым составом (рассчитывающая на то, что один из её участников одержит несколько побед) нарушит совершенство этой человеческой мозаики.
Предпочтительнее допустить, даже если это не всегда удаётся проверить, что тренировочные методы настолько приспособлены к разным спортивным дисциплинам, что, например, одного спринтера специально готовят к бегу на 100 метров, тогда как другого — к бегу на 200 метров.
Остаётся пятиборье и десятиборье. Одним из последствий радикальной специализации спортсменов является то, что не находится времени — ни, честно говоря, методики — эффективно готовить Атлета к выступлению в пяти или десяти различных дисциплинах. Многопрофильная тренировка новичков в первые годы их пребывания в деревне лучше всего послужила бы их адаптации, но недостаточные усилия, предпринятые для её совершенствования на профессиональном уровне с целью подготовки действительно универсальных Атлетов, успехом не увенчались. Это легко объясняется: спортивные законы W (каждая деревня очень быстро это поняла) составлены таким образом, что предпочтительнее пустить в ход все средства и выиграть пять забегов пятью Атлетами, каждый из которых подготовлен для одного определённого забега, вместо того, чтобы одержать одну победу одним единственным Атлетом, обязанным преуспеть во всех пяти или десяти состязаниях.
Организаторы, сначала удивлённые плачевными результатами в пятиборье и десятиборье, в какой-то момент едва не отменили эти виды состязаний. В конце концов, их всё-таки сохранили, совершенно оригинальным образом приспособив к посредственному уровню спортсменов: их превратили в потешные состязания, фиктивные соревнования, призванные снять со зрителей неимоверное напряжение, которое царит во время остальных соревнований: пятиборцы и десятиборцы выходят на стадион переодетые клоунами, преувеличенно загримированные; каждое выступление становится поводом для осмеяния: 200 метров они скачут на одной ноге, 1500 метров бегут в мешках, брусок для отталкивания в прыжковой яме часто и небезопасно намыливается, и т. д. Для победы в этих состязаниях, при безусловном наличии определённых спортивных качеств, в первую очередь необходимы талант актёра, способности к пантомиме, пародии и гротеску. Если новичок гримасничает, страдает нервным тиком, имеет лёгкий физический недостаток, например, болен рахитом, подвержен косоглазию, прихрамывает, немного волочит ногу, проявляет склонность к полноте или, наоборот, к чрезмерной худобе, то перед ним открывается перспектива, — но ведь нередко возникает перспектива ещё куда более опасная, чем выход на арену под грубые шутки потешающейся публики, — быть зачисленным в команду пятиборцев или десятиборцев.
Там же — редчайший пример перестановки команды — может, при наличии необходимой поддержки, оказаться действующий Атлет, навсегда отстранённый от соревнований по причине, например, какого-либо чрезвычайного происшествия, если он ещё слишком молод, чтобы воспользоваться правами ветеранов, и уже явно непригоден, чтобы стать тренером.
XVII
Сначала меня отдали на полный пансион в детский пансионат, которым руководил некто Пфистер (возможно, он был швейцарцем). Луи Аргу-Пюи утверждает, что пансионат назывался Кло-Марго, хотя в моём туманном и далёком воспоминании, он имел какое-то птичье название (что-то вроде Синицы). Кажется, — говорила мне тётя, — я не умел тогда зашнуровывать башмаки; вероятно, это было одним из обязательных условий для приёма в пансионат (равно, как и умение резать мясо в тарелке, открывать и закрывать кран, пить, не расплёскивая воду, не писаться ночью в постели и т. д.)
Пансионат находился в непосредственной близости от Изморози, и в то время, которое, как мне кажется, длилось всего несколько месяцев, я наверняка часто общался со своей приёмной семьёй. Так, я помню, что однажды пошёл с тётей Эстер к её золовке Берте в Иглу, они устроились в гостиной, и Берта отправила меня наверх поиграть с её сыном Анри, которому тогда было двенадцать-тринадцать лет. Я не знаю, почему у меня сохранилось очень точное воспоминание о лестнице, чрезвычайно узкой и крутой. Анри и один из его дальних кузенов по имени Робер (его тётя была женой кузена его деда по материнской линии) сидели на полу и неистово играли в подвижный морской бой (довольно сложная разновидность морского боя, в которой — как легко догадаться — корабли можно перемещать во время игры: у меня будет ещё возможность рассказать об этой игре); они наотрез отказались принять меня в свою игру, заявив, что я слишком мал и не пойму её правил, и это меня невероятно оскорбило.
* * *О внешнем мире я не знал ничего, кроме того, что шла война, и из-за войны были беженцы: одного беженца звали Норман, и он жил в комнате господина по имени Бретон. Это первая шутка в моей жизни, которую я запомнил.
Ещё были итальянские солдаты, альпийские стрелки в форме, как мне кажется, крикливо-зелёного цвета. Видели их нечасто. Про них говорили, что они глупы и безобидны.
XVIII
Очевидно, что организационные основы спортивной жизни W (взять хотя бы самые элементарные примеры этой организации: существование деревень, состав команд, принципы отбора) имеют своей единственной целью драматизацию борьбы или, если угодно, экзальтацию победы. Можно сказать, что не существует человеческого общества, способного, в этом смысле, соперничать с W. Struggle for life — здесь закон; даже сама борьба ещё ничто, обитателей W воодушевляет не любовь к Спорту ради Спорта и не любовь к достижению ради достижения, но жажда победы, победы любой ценой. Зрители на стадионах никогда не прощают побеждённых Атлетов, но и не жалеют аплодисментов для победителей. Слава победителям! Позор побеждённым! Для профессионального спортсмена, каковым является житель любой деревни, победа — единственно возможный выход, единственный шанс. Победа на всех уровнях: в своей команде, в соревнованиях с другими деревнями и, наконец и особенно, в Играх.
Как и все другие моральные ценности общества W, эта экзальтация триумфа нашла своё конкретное выражение в повседневной жизни: в честь Атлетов-победителей устраиваются грандиозные церемонии. Конечно, победителей прославляли во все времена; они поднимались на пьедестал почёта, в их честь исполняли государственный гимн, им вручали медали, статуэтки, кубки, грамоты, венки, их объявлял почётными гражданами родной город, их награждало правительство. Но все эти прославления и чествования — ничто по сравнению с тем, что Нация W преподносит тем, кто оказался её достоин. Каждый вечер, каковы бы ни были соревнования, проведённые днём, трое первых в каждом виде, поднявшись на пьедестал почёта под продолжительные аплодисменты толпы, которая бросает им цветы, конфетти, платки, приняв из рук официальных каллиграфов гербовый диплом, увековечивающий их достижение, получив отличительную привилегию поднять знамя своей деревни на вершину олимпийского флагштока, трое первых в каждом виде, предшествуемые факельщиками и знаменосцами, пускателями голубей и походным духовым оркестром, препровождаются в большие гостиные центрального стадиона, где для них устраивают блестящий и пышный ритуальный приём. Они снимают свою спортивную форму и получают на выбор великолепный костюм, вышитый мундир, шёлковую накидку со сверкающими брандебурами, красочный китель, усыпанный украшениями, фрак, камзол с жабо и кружевами. Их представляют Официальным лицам, которые поздравляют их и поднимают за них бокал. Победителей вовлекают в круговорот тостов и возлияний. В их честь устраивают банкет, который нередко продолжается до зари: им предлагают самые восхитительные блюда, самые утончённые вина, самые изысканные мясные закуски, самые сладкие десерты, самые хмельные и крепкие алкогольные напитки.
Разумеется, празднования, прославляющие победителей главных Игр, устраиваются с гораздо большим размахом и пышностью, чем праздники в честь победителей классификационных и местных чемпионатов. Но это, пусть и явное, отличие — не самое главное для понимания системы ценностей, принятой на W. Куда более значительной и одной из оригинальнейших черт общества W является то, что побеждённых не только отстраняют от этих празднований, — это всего лишь проявление элементарной справедливости, — но просто и начисто лишают вечернего приёма пищи. И действительно, если питание получали бы и победители и побеждённые, единственной привилегией победителей оказалась бы пища лучшего качества, пища праздничная вместо пищи будничной. Не без основания организаторы пришли к выводу, что этого вряд ли достаточно для поддержания необходимой боеспособности атлетов на состязаниях высшего уровня. Чтобы какой-нибудь Атлет выиграл, прежде всего необходимо, чтобы он захотел выиграть. Несомненно, мечта о личной славе, жажда сделать себе имя, национальная гордость являются могучими двигателями. Но в самый решающий миг, в тот момент, когда человек должен показать всё, на что он способен, пересилить себя и почерпнуть в последнем рывке энергию, которая позволит ему вырвать у соперника победу, совсем небесполезно, чтобы к спортивному азарту подключился некий элементарный механизм выживания, почти инстинктивный защитный рефлекс: то, что ожидает Атлета на острие его победы, — намного превосходит неминуемо мимолётный престиж его физического преимущества; получение дополнительной пищи — гарантия лучшего физического состояния, обеспечение лучшего пищевого равновесия, а следовательно, лучшей спортивной формы.
Здесь можно оценить, каким изощрённым образом система питания W врастает в глобальную систему общества и даже становится одним из главных его сочленений. Разумеется, само по себе отстранение от вечернего приёма пищи вовсе не представляет угрозы для жизни. В противном случае, на W давно бы уже не было спортивной, да и самой обычной жизни: и действительно, элементарный подсчёт показывает, что в лучшем случае, то есть во время классификационных чемпионатов, из общего числа 1320 Атлетов лишь 264 имеют возможность поужинать. После местных чемпионатов или отборочных состязаний их число уменьшается до 132, а по завершению Игр, их остаётся всего-навсего 66, то есть, ровно один из двадцати. Но в таком случае, большая часть Атлетов должна была бы пребывать в условиях хронического недоедания. Однако это вовсе не так: спортивный режим предусматривает три приёма пищи в день, первый — рано утром, до разминочного кросса, второй — в полдень, после тренировочных мероприятий, третий — в 16 часов, во время традиционного перерыва, отделяющего отборочные соревнования от финальных. Зато рацион всех кормлений подсчитан таким образом, чтобы диететические и энергетические потребности атлетов удовлетворялись не полностью. В нём почти отсутствует сахар и витамин В1 необходимый для усвоения углеводов. Иначе говоря, Атлеты пребывают в режиме постоянной недостаточности; который при более или менее продолжительном сроке угрожает серьёзно подорвать сопротивляемость мышечной усталости. А ужин победителей, со свежими фруктами, нежными винами, сушёными бананами, финиками, клубничным джемом, вареньем, шоколадом является, с этой точки зрения, настоящей углеводной регенерацией, необходимой для поддержания Атлетов в хорошей форме.
