След в пустыне

Тот же Туз придумал завалить выход из лощины плавником с обрывками колючей проволоки. Неизвестно, откуда принесло морем столбы, на которых висели целые мотки проволоки, но в хозяйстве и это сгодилось: через день после предложения Туза в лощине выросло целое проволочное заграждение.

Здесь и остановился сейчас Туз, чтобы молодой солдат Олейник видел, как надо относиться к службе.

Постояв, они пошли дальше вдоль контрольно-следовой полосы, в десяти шагах друг от друга. Олейнику было видно впереди туманное пятно там, где шел Туз, да слышно пофыркивание собаки. При всей громоздкости своей фигуры Туз, выученный старшиной Артамоновым, ходил бесшумно, и Олейник стал ему подражать.

По-прежнему на ровной поверхности влажного песка не было никаких следов, собака вела себя спокойно.

Там, где под скалистым обрывом начиналась обкатанная волной, устилавшая дальше весь берег крупная галька, Туз остановился и прислушался. Убедившись, что все вокруг тихо, жестом подозвал к себе Олейника.

— А это вот, товарищ Олейник, — сказал он, — видите, галька… После дождя или вот в такой туман следы можно видеть и на гальке: получаются радужные пятна…

Для убедительности Туз пошел по зашуршавшим голышам, крепко ставя каблуки. Действительно, следы от его сапог едва заметно отливали синими и лиловатыми радужными тонами. Об этом Олейник не знал и уже по-серьезному стал прислушиваться к нравоучениям Туза, хотя они ему изрядно надоели.

Решив, что Олейник усвоил и этот пример, Туз хотел было двинуться дальше, как вдруг заметил, что сидевший у его ног Аякс вскочил и насторожился.

В ту же минуту позади них за мутно-молочной пеленой тумана раздался сильный всплеск.

От неожиданности оба замерли, взглянув друг на друга.

Плеск повторился. Туз наклонился к собаке и отстегнул поводок.

— Фас, Аякс! — скомандовал он и бросился за собакой прямо по песку своей старательно выровненной контрольно-следовой полосы. Махнув рукой Олейнику, чтобы тот заходил с другой стороны, Туз мгновенно исчез в густом тумане.

Олейник, перехватив автомат и оттянув затвор, на секунду остановился.

Где-то впереди, нетерпеливо повизгивая, с шумом разгоняя воду, скачками продвигался Аякс. Слышно было, как, тяжело топая сапогами, бежал ему на помощь Туз. Но ни голосов, ни стука весел, ни шуршания лодки по песку — ничего этого Олейник не улавливал. Он сделал несколько шагов, как вдруг послышались негодующий визг собаки, шум борьбы в воде и снова мощные всплески, словно кто-то раз за разом бил широкой доской по воде.

Совсем рядом прогремели два выстрела. Олейник вздрогнул: «Нарушители! Сигнал на заставу!» Ноги словно вросли в землю. С сильно бьющимся сердцем он присел, всматриваясь в туман.

Впереди возникло мутное пятно с очертаниями человеческой фигуры. Олейник чуть было не полоснул по фигуре очередью, но вовремя спохватился: по инструкции нарушителя надо брать живым. Только попробуй возьми в тумане!

— Олейник, где ты, чтоб тебя чума забрала! — раздался голос Туза.

— Товарищ ефрейтор! — обрадовался Олейник.

— Куда запропал? Отрезай его от моря! Заходи, говорю!

Подстегнутый окриком своего старшого, Олейник побежал по мелководью, слыша, как, отбиваясь от Аякса, кто-то тяжело ворочается на отмели. Сквозь туман виднелось что-то темное, продолговатое, Олейнику показалось, что он различил туловище, руку и голову. Со злобным рычанием наскакивал на неизвестного Аякс.

— Фу, Аякс, фу! — раздался недоумевающий голос Туза. — Слышь, Олейник, смотри, какого мы нарушителя взяли!.. Держи его, держи! — вдруг завопил он.

Олейник бросился на помощь Тузу и только тут наконец разглядел «нарушителя».

На отмели, поднимая фонтаны брызг сильным раздвоенным хвостом, ворочался крупный дельфин. Гоняясь за кефалью, он с разгона выскочил на мель и теперь, попав в зубы Аяксу, никак не мог уйти на глубину. Спина его в нескольких местах была разорвана клыками собаки, под кожей виднелось беловатое сало, на вытянутой морде блестели маленькие, налитые кровью глазки.

— Заходи с моря! Отрезай от моря, говорю! Аякс, охраняй! — распоряжался Туз.

Аякс, с удовольствием наскакивая на такую неожиданную добычу, оглушительно залаял, забегая со стороны моря вместе с Олейником.

— Сейчас мы его, голубчика, на кукан! Ишь скользкий какой, руками и не возьмешь!

Наклонившись к дельфину с концами в руках, Туз хотел было набросить ему на хвост петлю, но вдруг раздался звучный удар, и Туз, взмахнув руками, со всего размаху сел в воду. Дельфин так хватил его хвостом по голове, что даже сбил фуражку.

— А-а… так? — разозлившись, заорал Туз. — Олейник! Давай его катом! Кати, говорю! Вот так! Теперь так! Ничего, милый, подается!

Увертываясь от опасного хвоста и зубастой пасти, закинув автоматы за спину, мокрые с ног до головы, Туз и Олейник принялись выкатывать на берег скользкого, извивающегося и подпрыгивающего дельфина.

То ли дельфин ослабел от борьбы, то ли от нанесенных Аяксом ран, но Олейнику и Тузу удалось волоком вытащить его на песок.

— Вот рыбку так рыбку поймали! — все еще удивляясь, проговорил Туз.

— Млекопитающее, товарищ ефрейтор, — поправил его Олейник.

— Какое млекопитающее? Сказано — рыба!..

Не успел он закончить, как со стороны скалистого берега раздался окрик: «Туз, Олейник! Что там у вас?»

Пока они возились с дельфином, оба не заметили, что туман стал рассеиваться, клочьями проплывая над водой. В просветы уже видна была песчаная отмель, по которой они бежали, и дальше — галечный берег под скалой. На выступе скалы стоял невысокий худощавый пограничник. Крупная овчарка металась по берегу там, где Туз демонстрировал Олейнику следы на гальке.

— Артамонов, — упавшим голосом проговорил Туз. На его широком лице отразилось замешательство.

Артамонов спустился вниз и быстро пробежал по берегу к небольшому навесу, сделанному из плавника. Выхватив из сумки телефонную трубку, подключился к скрытой в плавнике розетке.

— Товарищ старший лейтенант! — донесся его голос. — Докладывает Артамонов. Стреляли Туз и Олейник. Нет, нарушителя нет. Зачем стреляли? Рыбу ловят…

Пояснив, как они ловили рыбу, Артамонов отключил трубку и подошел к подпрыгивающему на песке дельфину.

Олейник не знал, куда деваться от взгляда его светлых насмешливых глаз. Выражение обветренного лица Артамонова не предвещало ничего хорошего.

— Так!.. — сказал он. — А что бы вы делали, товарищ Туз, если бы сейчас, пока с этой чушкой возились, в море настоящий нарушитель прошел? А? Катер вызывать? А заставе позор?

— Товарищ старшина! — с огорчением проговорил Туз. — Да если бы он меня по голове не стукнул! Да разве я сам не знаю, что отвлекаться нельзя, ведь я инструкцию вот как от корки до корки выучил.

— А про дельфинов там ничего и нет, — не без ехидства вставил Олейник.

— Нету, — подтвердил Туз.

— И верно, нет, — сказал Артамонов. — А вы не горюйте, в приказе по заставе обязательно будет, этак суток на пять.

Посмотрев друг на друга, Туз и Олейник вздохнули и в сопровождении все время оглядывавшегося на дельфина Аякса зашагали по изрытому песку контрольной полосы.

— Ну вот что, товарищ Олейник, — когда они отошли подальше от Артамонова, сказал Туз, — давай гляди в оба. Кто его знает, может, пока с дельфином возились, и правда где-нибудь нарушитель оторвался и на плавсредствах в море пошел…

ЛЕЙТЕНАНТ ГОРНОВОЙ

Море уходило к горизонту серебристой гладью, подернутой дымкой. Недалеко от берега, где просвечивала сквозь воду песчаная отмель, оно отливало желтоватыми тонами, синело у края отмели, разливалось едва набегавшими на песок ленивыми волнами.

У самого берега плавали водяные пузыри, какие бывают на лужах после дождя, и в каждом пузыре, как в выпуклом стекле, отражались поросшие жесткой травой дюны, раскинувшиеся над дюнами сосны, плывущие в небе облака.

Куранов растянулся на горячем песке вдоль линии прибоя. Ему видны были и море, и сбегающие по песчаному откосу кусты, и тропинка, над которой раскинула свои ветви узловатая сосна. Ствол ее, темный у подножия и золотистый вверху, причудливо изгибался, в сторону моря тянулась ветка, словно рука, держащая зонтик темно-зеленой хвои.

Неподалеку от низкого строения рыбозавода блестели разложенные на песке, как гигантское ожерелье самого морского бога Нептуна, полые стеклянные шары — поплавки от сетей. Эти шары — каждый с футбольный мяч — Куранов впервые увидел тринадцать лет назад, когда шли ожесточенные бои, наши войска штурмом брали города, а пограничный полк, в котором служил Куранов, только что принял здесь, в Прибалтике, морскую границу. Вокруг еще стояли, ожидая переброски на другие участки фронта, воинские части, медсанбаты и госпитали. В одном таком госпитале Куранов и встретил Анну — девушку, которую не мог забыть до сих пор.

Получив перевод с Камчатки на Балтику, он приехал сюда, потому что знал, Анна — здесь. Вчера, в день приезда, он даже видел ее издали, но не решился подойти и заговорить.

Лучистые звездочки качались на песчаном, словно покрытом подводными барханами, дне. Вдоль кромки воды бегал щенок с тонким и жилистым, как веревочка, хвостом, громко лаял, хватая зубами пузыри, и с ошалелым видом оглядывался, удивляясь, куда они исчезали.

На пляже стали появляться дачники. Всматриваясь в женские фигуры, Куранов ругал себя романтическим чудаком: проще всего было пойти к Анне в дом и сказать, что вот он приехал, потому что жизнь без Анны теряет для него всякий смысл.

Он уже перестал надеяться, что она придет, как увидел на гребне дюны женщину в белой кофточке и темной юбке.

Это была Анна, ее статная фигура, худощавое с энергичным профилем лицо, уложенные на затылке косы. Солнце играло в ее волосах, пронизывало тонкую ткань кофточки. Куранов вскочил, хотел окликнуть, но Анна торопливо шла по тропинке, которая вела к ее дому, где в дни войны размещалось несколько палат полевого госпиталя.

Какое-то время Куранов колебался, идти ли ему вслед за Анной, потом снова опустился на песок.

По-прежнему было тихо. Ветер шевелил волосы, пересыпал под ногами сухие песчинки, море все так же лениво плескалось, а перед Курановым проходили сейчас другие, не мирные и не дачные картины.

Прошло много лет с того времени, когда он совсем молодым сержантом-пограничником попал со своим полком в эти места. Приходилось расчищать леса от мин, брошенной немцами техники, весь участок заставы оборудовать заново. Свободного времени оставалось мало. Но он успел познакомиться с Анной и при всяком удобном случае заходил в госпиталь, где она работала медицинской сестрой.

Однажды рано утром, когда Куранов, сменившись с наряда, возвращался берегом моря на заставу, на рейде появилось наше транспортное судно под охраной военных кораблей. Позже Куранов узнал, что на транспорте было два батальона солдат.

С низкого берега транспорт, раскинувший у мачт грузовые стрелы, казался громадным. Вокруг него сновали несколько сторожевиков, рядом держался ощетинившийся стволами орудий эсминец.

Неожиданно резко и тревожно взвыла сирена, ударили колокола громкого боя, над лесом, едва не задевая вершины сосен, с ревом пронеслись два самолета. Мелькнули кресты на крыльях, под фюзеляжами Куранов ясно различил длинные и черные, похожие на сигары торпеды.

Самолеты устремились прямо на транспорт. С кораблей забухали орудия, частыми очередями застрочили крупнокалиберные пулеметы. В море с короткими всплесками стали падать осколки.

В какие-то минуты решалась участь многих людей.

С берега было видно, как, уходя за дымовую завесу, маневрировал транспорт, с борта солдаты били из винтовок. Но казалось, участь кораблей решена: точно на цель шли фашистские самолеты.

Вдруг один из них вспыхнул, с протяжным воем перевалился на крыло и, оставляя за собой черный хвост дыма, врезался в море.

Второй успел сбросить торпеду. Куранов видел, как черная сигара отделилась от фюзеляжа, поднимая брызги, упала перед судном в море. В ту же секунду из-за дымовой завесы вынесся катер, казавшийся игрушечным рядом с транспортом, и помчался наперерез торпеде, чтобы принять на себя смертоносный удар.

Столб огня поднялся к небу, мелькнули обломки катера, взрывная волна докатилась до берега тяжким гулом.

В первый момент Куранов подумал, что под удар попал транспорт, и только позже понял, на что решился командир катера.

Куранов и все стоявшие на берегу молча сняли пилотки.

Над морем еще висела полоса дыма. Корабли уходили к горизонту. Недалеко от того места, где взорвался катер, сновали две шлюпки, искали оставшихся в живых людей. Одна из шлюпок вскоре направилась к берегу. Волны, набегая сзади, разбивались о ее корму, обдавали брызгами моряков.

Куранов побежал по плотному, укатанному волнами песку к тому месту, куда пристала шлюпка.

В ней прямо на стлани лежал широкогрудый моряк с мокрыми, упавшими на лоб волосами. Глаза его были закрыты.

— Дайте пройти, — раздался негромкий голос. К шлюпке подошел врач, за ним в белых халатах Анна и санитар с носилками.

Куранов наблюдал, как врач, полный, невысокий капитан медслужбы, осматривал бережно уложенного на носилки моряка.

Один из гребцов-матросов негромко говорил:

— Сам слыхал, как он в мегафон крикнул: «Всем за борт! Иду на торпеду!..»

— Берем вашего героя в госпиталь, — сказал врач лейтенанту, прибывшему со шлюпкой.

— Я помогу нести, — предложил Куранов.

— Конечно, — кивнула Анна, даже не посмотрев на него, ей было все равно, кто предложил свою помощь. Светлые глаза Анны видели перед собой только этого моряка.

К носилкам подошел старик в кожаном картузе, короткой куртке. Анна что-то сказала ему по-эстонски, тот покачал головой, взглянул на врача выцветшими, светлыми, как родниковая вода, глазами, ярко выделявшимися на темном морщинистом лице. Коротко подстриженная седая борода его казалась алюминиевой.

Матрос продолжал рассказывать о том, как командир корабля лейтенант Горновой подставил борт катера торпеде. Куранову не давала покоя фраза: «Всем за борт, иду на торпеду». Смог бы он сам пойти на верную смерть, чтобы спасти других? Способен ли на такое?

Он шагал, стараясь не раскачивать носилки, сосредоточенно глядя в широкую спину санитара, обтянутую коротким и узким халатом.

На следующий день он отправился к домику Анны, оборудованному под палаты госпиталя.

Вокруг госпиталя группами собирались солдаты: кто навестить раненых, а кто — сестер, ухаживающих за ранеными, переговариваясь, курили самосад, с опаской поглядывали на окна: не шумно ли они себя ведут. Куранов больше часа ждал Анну и, когда она, озабоченная, вышла наконец из дому, остановил ее.

— А-а, здравствуйте, — рассеянно сказала Анна. Это «здравствуйте», после того как они давно уже говорили друг другу «ты», обидело его.

— Как наш моряк? — спросил Куранов.

— Очень плох. Мне поручили ухаживать за ним…

Она сказала «мне поручили», но Куранов подумал, что Анна сама добилась разрешения быть его сиделкой.

…У старшины заставы Куранова было множество дел и обязанностей в эти первые дни организации охраны границы. И все же, выкраивая время, он почти каждый вечер бывал у «филиала госпиталя», как пограничники называли домик Анны. С наигранной бодростью он окликал ее: «Привет, сестричка, как там наш моряк?»

— Плохо! — сдержанно отвечала Анна, и по ее глазам Куранов видел, что она нисколько не искала встречи, не ждала его.

Но не одна Анна притягивала его сюда. Все эти дни он мучительно думал: смог бы он или не смог подставить борт своего корабля торпеде во имя спасения других людей? Он приходил сюда к Анне, но в то же время приходил и к Горновому, мысленно поспорить с ним, помериться характерами, рассказать ему и Анне обо всем, что он сделал за день.

Не только у Куранова — у самого молодого солдата на заставе за все время не было ни одного нарушения, ни одного проступка, застава на инспекторском смотре по всем показателям получила отличные оценки. Это был своеобразный ответ Куранова в его негласном споре с Горновым.

Но Куранов искал случая испытать себя, повторить подвиг Горнового. В глазах Анны, он знал, любой его подвиг будет вторым, а первым, так же, как и сердцем Анны, владеет Горновой. Он завидовал Горновому, порой ненавидел его и чувствовал, что какие-то нити все больше и больше связывают его с моряком. Что бы он ни делал, о чем бы ни думал, здесь же был Горновой, и Анна — строгий судья между ними.

В один из дней, напрасно простояв у домика в надежде увидеть Анну, Куранов подошел к открытой двери комнаты Горнового, заглянул внутрь.

Ему видна была железная кровать, застланная свежими простынями. На кровати лежал моряк с темным лицом и темными руками, рядом с ним на табуретке сидела Анна.

Горновой молча взял ее руку и в эту минуту увидел Куранова.