Фридрих Барбаросса

Столь резких слов еще не доводилось слышать папе римскому. Это переполненное фанатической яростью послание Фридриха многим казалось несовместимым с его обычаем во всем соблюдать меру и дипломатично лавировать. Поэтому решили, что автором сего манифеста скорее был канцлер Райнальд Дассельский, нежели сам император. Форма и содержание письма выдавали человека, который мог не задумываясь перевести двусмысленное слово «beneficium» как «лен», тем самым приняв брошенный Римом вызов.

Уже множились голоса, осуждавшие этот сделанный канцлером «слишком буквальный перевод». Многие имперские епископы, и первый среди них Эберхард Бамбергский, не говоря уже о стороннике папы архиепископе Зальцбургском, разделяли мнение, что императорское послание в своей резкости зашло слишком далеко. Правда, не было разногласий относительно того, что курия сама спровоцировала этот скандал, нежелательный для обеих сторон.

Адриан IV был потрясен до глубины души. То, как обошлись с его легатами, а также запрещение апеллировать к нему как высшей инстанции, казалось нестерпимым оскорблением, больше того, богохульством. Когда же ему стало известно содержание императорского послания, он счел своим долгом перейти в контрнаступление, обнаружив тем самым полное непонимание царивших в Империи настроений.

То ли он расценил возвращение свободы архиепископу Лундскому как уступку оробевшего императора, то ли и вправду полагал, что немецкие князья церкви вопреки своей воле подчинились диктату Фридриха и его канцлера, но в своем пастырском послании он призвал епископов Германии как следует воздать за причиненное ему, блюстителю Святого престола, бесчестье. Что касается самого императора, то они должны были своими увещеваниями наставить его на путь истинный, но от Райнальда Дассельского, канцлера, и Отто Виттельсбаха, знаменосца Империи, пагубно повлиявших на государя, следовало потребовать удовлетворения. Дело шло не просто о спасении чести — возникла угроза для свободы церкви! Желая еще раз заявить, что не намерен враждовать с Барбароссой, папа заключил свое письмо словами: «Но мы полагаем, что разумный, истинно преданный вере император благодаря вашим увещеваниям вернется на путь добра».

А между тем Адриан мог бы поступить умнее — не пытаться вбить клин между епископами и императором, а просто объяснить, что слово «beneficium» в его письме означало «благодеяние». Тем самым, возможно, удалось бы погасить разгоравшийся конфликт, единственным пострадавшим от которого в этом случае был бы Райнальд Дассельский, изобличенный в умышленном подстрекательстве и подлоге. Однако папа эту возможность не использовал и, видимо, сознательно, поскольку и на этот раз употребил слово «beneficium» столь же двусмысленно.

Адриан получил ответ, какого меньше всего ждал. Мало того что его замысел поссорить немецких епископов с императором или хотя бы посеять раздор среди них самих ни к чему не привел, в их ответном совместном послании отчетливо слышался голос ненавистного канцлера. Они писали, что незамедлительно и с превеликой охотой обратились к императору, дабы выполнить поручение папы, поскольку «неслыханные прежде выражения» его письма привели в смятение всю Германию. И далее, ничего не сообщая о результатах предпринятых ими усилий, они ограничились лишь просьбой «умиротворить вашего великодушного сына новым посланием, которое бы смягчило впечатление, произведенное недавним письмом». Что касается императора, то он, говорилось в письме, по поводу разгоревшегося конфликта будто бы заявил: «Есть два правовых источника для управления нашей державой: священные законы императоров и обычаи наших предков. Мы не хотим и не можем преступать пределы, предначертанные церкви. Мы с готовностью оказываем должное почтение отцу нашему, папе римскому, но короной Нашей Империи мы обязаны исключительно „бенефицию“ Бога. Короновать королевской короной надлежит архиепископу Кельнскому, а императорской — папе, прочие же его притязания — от лукавого… В Риме, столице мира, Бог при помощи императорской власти возвысил церковь, а теперь в Риме же церковь пытается, но, как мы полагаем, не с Божьей помощью, унизить достоинство императора. Все началось с непотребной картины, от картины перешли к изложению сего принципа на бумаге, а теперь хотят возвести его в ранг закона. Этого мы не потерпим, не допустим! Скорее мы сложим с себя корону, нежели смиримся с таким унижением императорской власти и нашей личности. Пусть будет уничтожена картина, пусть будет опровергнуто написанное, дабы они не остались вечным памятником конфликта между Империей и папой».

Фридрих тем временем расположился лагерем близ Аугсбурга, где собиралось имперское войско, готовящееся к походу в Италию. Адриан понимал, что сейчас ему нечего противопоставить мощи императора. Если еще совсем недавно он требовал, чтобы оба главных участника инцидента в Безансоне принесли ему свои извинения, то теперь пришлось делать примирительное заявление самому. Это трудное для него решение было облегчено тем, что Райнальда Дассельского и Отто Виттельсбаха в то время не было в окружении Барбароссы: в качестве императорских посланцев они были отправлены в Италию. Говорили, что это поручение обоим приближенным императора, заставившим так много говорить о себе, будто бы дано было по инициативе епископа Бамбергского, который отныне не отходил от Фридриха. Папское послание, доставленное в Аугсбург двумя престарелыми кардиналами, наконец-то объяснило, что выражение «beneficium», само собой разумеется, следовало понимать как «благодеяние», а отнюдь не «бенефиций», ленное пожалование. Фридрих милостиво принял это объяснение и отпустил обратно легатов со всеми подобающими им почестями, однако не позволив им продолжить поездку по территории Германии.

Завершив объяснения с папой по поводу его благодеяний, можно было посвятить все дела и мысли предстоящему походу в Италию. Несмотря на возникший конфликт с курией, подготовка итальянской экспедиции оставалась главной заботой императора после рейхстага в Безансоне. Он считал своей неудачей, что так и не состоялась намечавшаяся на ноябрь 1157 года личная встреча с королем Франции Людовиком VII. Тот опасался, что добрые отношения императора с английским королем причинят ему вред, а укрепление позиций Барбароссы в Бургундии рассматривал как усиление угрозы для своей страны. Еще до условленной встречи он набрал войско, дабы на всякий случай быть вооруженным. Однако эти военные приготовления не остались незамеченными императором, заставив его насторожиться, так что в конце концов он уклонился от встречи с Людовиком, направив ему лишь письмо с извинениями.

В остальном же причин для беспокойства не было. На хофтаге в Регенсбурге в январе 1158 года Фридрих в очередной раз получил от герцога Чехии Владислава II подтверждение готовности участвовать в борьбе против Милана и за это короновал его королевской короной. В последующие месяцы Барбаросса непрерывно разъезжал по стране, дабы перед отправкой в Италию уладить как можно больше дел в немецких землях. Он объехал Франконию, Швабию и прирейнские области. Этот длинный путь император проделал по зимней стуже верхом на коне, зачастую даже без остановки на обед — лишь бы не терять драгоценного времени.

РОНКАЛЬСКИЕ ПОСТАНОВЛЕНИЯ

В начале 1158 года канцлер Райнальд Дассельский и пфальцграф Отто Виттельсбах с небольшим отрядом рыцарей отправились в Италию, чтобы подготовить очередное прибытие туда императора. Во главе своей немногочисленной дружины они проскакали через всю Северную и Центральную Италию, требуя от каждого города присягнуть на верность Фридриху I. Присяга включала в себя торжественное обязательство признать все старинные права императора и прилагать усилия для их реализации. Решительные действия личных представителей Барбароссы вскоре снискали им уважение со стороны итальянцев, встречавших их с должным почтением. В Кремоне они провели собрание знати, в котором приняли участие архиепископы Милана и Равенны, а также множество церковных и светских господ. Продолжив путь, они повстречали папских легатов, направлявшихся к императору в Аугсбург с письмом от Адриана IV, в котором, наконец-то, содержались разъяснения, необходимые для улаживания безансонского инцидента. Лишь убедившись, что послы действительно едут с целью примирения, Райнальд позволил им продолжать путь, однако выслал вперед гонца с депешей, в коей убеждал Фридриха не оказывать кардиналам-легатам свою полную милость, а, получив от них папское послание с долгожданными разъяснениями, отложить принятие решений до встречи с ним, Райнальдом, в Италии. «Ни в коем случае, — писал канцлер, — они не должны разъезжать по Германии. Если Вы поступите иначе, Вы очень пожалеете об этом!»

Едва ли кто-либо еще в Империи осмеливался писать императору в подобном тоне. Это письмо вызвало недовольство Барбароссы, судя по тому, что Райнальд не получил ответа, на что и сетовал в своем следующем послании. Однако даже эта жалоба была облачена в форму шутливой угрозы, что он, мол, пожалуй, вступит в соглашение с «сенатом римского народа», вызывавшим резкое неприятие Фридриха, «поскольку Вы на наши многочисленные письма не отвечаете ни слова — может, у Вас нет пергамента или писец слишком ленив?» Возможно, Райнальд полагал, что право на столь развязный тон ему дают беспримерные успехи, которых он добился на пару с Отто Виттельсбахом. Формально вся Северная Италия, за исключением Венеции, покорилась императору, и даже Равенна, впервые за последние 400 лет, была вынуждена присягнуть на верность ему, хотя только что заключила направленный против него договор с византийскими послами, высадившимися в Анконе.

Этот очевидный успех был обеспечен отважными действиями немцев, о которых Райнальд с гордостью написал Фридриху. Наверное, он немного прихвастнул, рассказывая, как они напали на консулов Равенны, возвращавшихся из Анконы: «Хотя их и сопровождало около 300 человек, а нас было всего десять, мы, разъярясь, устремились на них и захватили их вместе с греческими деньгами». Имея в руках таких заложников, не трудно было склонить Равенну к уступкам. Даже Анкона, собиравшаяся закрыть перед немцами ворота, сложила оружие, когда Райнальд и Отто, на скорую руку набрав из числа итальянцев войско, подошли к ней. Связи Райнальда простирались до самого Рима, где он установил тайные контакты с Октавианом, предводителем дружественной императору группировки в коллегии кардиналов. В конце своего победного донесения Барбароссе Райнальд писал: «Теперь Вы можете смело идти в Италию. Бог отдал Вам в руки всю страну. С папой и его кардиналами Вы можете делать все, что Вам заблагорассудится. И даже, ежели Вам будет угодно, Вы можете разрушить Рим!»

Тем временем Барбаросса вновь собрал свое войско на поле у реки Лех близ Аугсбурга. Генрих Лев на сей раз остался в Германии, занимаясь укреплением своего положения в Баварии и намереваясь предпринять наступление против поморских славян. В конце июня 1158 года император выступил в путь. С ним были чешский король Владислав II, сводный брат Конрад, герцог Фридрих Швабский, архиепископы Кельнский и Трирский и множество других светских и духовных князей. Войско двинулось в Италию через альпийский перевал Бреннер. Участники похода из Бургундии и Верхней Лотарингии выбрали путь через перевал Сен-Бернар, а двигавшиеся из Франконии, Нижней Лотарингии и Швабии прибыли в Италию через Септимер. Четвертый отряд составило воинство из Австрии, Каринтии и Венгрии, прошедшее через марку Фриуль и Веронскую область в долину реки По, где и воссоединилось с войском императора. Вместе с прибывшим итальянским подкреплением насчитывалось около десяти тысяч рыцарей, а всего, считая оруженосцев и боеспособных слуг из обоза, набралось до 50 тысяч воинов. Как и три года назад, для поддержания дисциплины и порядка в своем чрезвычайно пестром по составу войске Барбаросса огласил закон военного времени, по которому запрещались драки среди участников похода и пребывание в лагере женщин легкого поведения. Нарушители лишались всего своего снаряжения и изгонялись из войска. Он разделил собравшееся воинство на семь отрядов, из которых по одному отдал под начало Райнальда Дассельского и Отто Виттельсбаха, тем самым вознаградив их за доблестную службу. Командовать остальными было поручено имперским князьям.

Миланцы хорошо подготовились к отражению угрозы. Сооруженные ими укрепления протянулись вплоть до реки Адды. Сам город был надежно защищен новыми стенами и системой оборонительных валов. Говорили, что на эти цели Милан потратил баснословную сумму в 50 тысяч фунтов серебра. И тем не менее его консулы прибыли в Верону к императору, дабы попытаться по-хорошему договориться с ним. Однако приемлемого для обеих сторон соглашения не получилось, поскольку Фридрих настаивал на безоговорочном подчинении Милана. Только так, по его мнению, можно было создать в Италии обстановку, благоприятную для реализации его далекоидущих замыслов.

23 июня 1158 года император отдал приказ перейти в наступление. Совершая марш на Милан, было решено первым делом взять Брешию, принадлежавшую к числу наиболее верных союзников миланцев и занимавшую важное стратегическое положение. Город был захвачен и разрушен, а его жителей обязали выставить против своего недавнего союзника вооруженный отряд, заплатить в качестве контрибуции крупную сумму денег и дать 60 заложников. При штурме Брешии особо отличились присланный на помощь немцам отряд из Бергамо, а также чехи. Про воинов Владислава рассказывали жуткие истории: они, мол, едят человечину и пьют людскую кровь, хотя на деле своей жестокостью чехи ничем не отличались от итальянцев, желавших отомстить за прежние обиды жителям соседних городов.

Разгром Брешии вынудил миланцев пойти на мирные переговоры, которые, однако, и на этот раз закончились безрезультатно, поскольку император по-прежнему был неумолим в своих требованиях. Тогда миланцы разрушили все мосты над стремительной Аддой, кроме одного, обеспечив надежную его защиту. И все же чешским рыцарям во главе со своим королем удалось найти брод через реку и успешно форсировать ее. Завязалась битва, стоившая больших жертв обеим сторонам. Тем временем люди императора, дабы ускорить переправу, построили на скорую руку два дополнительных моста, которые вскоре, не выдержав нагрузки, рухнули, унеся в пучину вод множество людей. И тогда Барбаросса, раздосадованный большими потерями, распорядился стереть с лица земли местечко Ваприо.

Преодолев сопротивление противника, войско императора вышло на пригородную территорию Милана. Тем временем на подмогу Фридриху подтягивались все новые и новые отряды. Даже из Пизы и далекого Рима прибыли вооруженные ополчения, как и было обещано канцлеру Райнальду, принимавшему от представителей городов присягу на верность. В начале августа в лагерь Барбароссы явилось новое посольство от миланцев, обещавшее выполнить все предложенные им условия мира. Многие князья высказались за принятие этого предложения, поскольку их дружинам не терпелось вернуться на родину. Однако архиепископ Равеннский Ансельм считал эту капитуляцию сплошным обманом и предрекал, что миланцы откажутся от своих обещаний, как только почувствуют, что угроза миновала. Императору, а за ним и большинству князей эти доводы показались убедительными, ибо они помнили, сколь быстро миланцы забыли о соглашениях, достигнутых во время первого итальянского похода Барбароссы. Миланских парламентеров ни с чем отправили назад и продолжили наступление.

Войско императора вплотную подошло к Милану, и теперь у самых стен города то и дело возникали стычки, однако о штурме укреплений нечего было и думать. Только осадой и измором можно было взять этот город, для чего требовалось окружить его плотным кольцом блокады, а это ввиду мужественного сопротивления осажденных оказалось нелегким делом. Желая поднять боевой дух своего воинства, Барбаросса распорядился установить свой шатер почти на расстоянии полета камня, пущенного от стен города из метательного орудия, которые теперь использовались с обеих сторон. Атаки под командованием Отто Виттельсбаха и герцога Австрийского не приносили желаемого результата, разбиваясь об упорство и мужество обороняющихся. Осажденные даже позволяли себе потешаться над противником. Некий знатный миланец вылетел на своем боевом коне из городских ворот и под носом у императора начал выписывать замысловатые кавалерийские фигуры, вызывая на поединок немецких рыцарей. Среди обескураженных подобной дерзостью немцев не сразу нашлись желающие принять вызов, и итальянец начал обзывать их трусами. И тогда граф Альберт Тирольский, разозлившись, вскочил на коня и без доспехов, с одним только щитом и копьем, устремился на задиристого миланца, который спустя некоторое время уже лежал распростертым на земле. Граф, желавший лишь сбить спесь с противника, подарил ему жизнь.

Кольцо блокады вокруг Милана становилось все плотнее, а окрестности города были опустошены. Исчезли фиговые и оливковые рощи, виноградники и фруктовые сады, а вместе с ними пропал и многолетний труд крестьян. Жители соседних, враждовавших с Миланом городов радовались каре, обрушившейся на жадных и высокомерных миланцев. Между тем и в самом городе, и среди осаждавших начались болезни. По всей округе разносился трупный смрад. Стояли самые жаркие дни в году, и особенно сильно страдали от зноя не привыкшие к нему жители севера. В середине августа у стен Милана скончался архиепископ Равеннский Ансельм, еще недавно убеждавший своих соратников в бесполезности заключения мира с осажденным городом. Непреклонному, сильному духом прелату не суждено было насладиться видом поверженного противника.

Осада продолжалась до конца августа. Хотя Барбаросса и распорядился соорудить мощные стенобитные орудия, чтобы, наконец, поставить Милан на колени, однако стены города и его оборонительные валы, пожалуй, еще долго выдерживали бы натиск противника, если бы не иссяк запас прочности у людей. Миланцы, страдая от нехватки продовольствия и сознавая безнадежность своего положения, опять пошли на переговоры с Барбароссой, теперь уже соглашаясь на капитуляцию. У императора на сей раз не было причин ответить отказом: город сдавался на милость победителя, переходя в его руки. Это было как нельзя более кстати, поскольку и в императорском войске, измученном затянувшейся осадой, уже ощущалась усталость. Большой успех, к которому стремился Барбаросса, был достигнут своевременно.

Император созвал князей на совет, дабы обсудить с ними условия капитуляции. 7 сентября 1158 года был подписан договор из тринадцати пунктов, хоронивший вольности гордого Милана. Город был вынужден согласиться на строительство в своей черте укрепленной императорской резиденции, уплату контрибуции в девять тысяч фунтов серебра и предоставление заложников в порядке гарантии выполнения этих обязательств. Избранные народом консулы отныне должны были утверждаться императором, к которому переходили и все так называемые регалии — доходы от чеканки монеты и рыночной торговли, таможенные сборы и прочие привилегии. Уже на следующий день после подписания договора миланцы передали победителям заложников и свыше тысячи пленников, многие из которых уже более десяти лет томились в городских казематах — темных, сырых, кишащих крысами, жабами и даже змеями.

Не отказался Барбаросса и от унизительного для побежденных формального акта капитуляции. Перед роскошным шатром, подаренным ему английским королем Генрихом II, для императора установили трон, перед которым появились 12 консулов Милана — босые и с подвешенными на шею мечами на веревке. Они бросились в ноги победителю, вымаливая у него, своего нового господина, пощады и прощения. Именитые миланцы пытались деньгами откупиться от такого унижения, но Барбаросса был неумолим. Пожалели одного лишь архиепископа Миланского, поскольку император признал его имперским вассалом. Но и для него жестоким наказанием послужило то, что на протяжении всей экзекуции он должен был стоять подле трона среди имперских епископов и смотреть, как попирают достоинство сограждан, в глазах которых и сам он становился пособником их врагов. Один из консулов обратился к Барбароссе со словами покаяния: «Мы погрешили, свершив неправое дело, и теперь просим прощения. Наши головы, которые мы предаем вашей власти и вашему мечу, пусть ответят за всех миланцев, а вместе с этими мечами, — продолжал консул, дрожащей рукой коснувшись висевшего у него на шее клинка, — в вашей руке будет все оружие Милана».

Воцарилась тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Все напряженно ожидали ответной реакции императора, выдерживавшего паузу. Наконец Барбаросса поднялся и велел консулам приблизиться к себе, после чего в знак примирения расцеловался с каждым из них. В завершение церемонии глашатай объявил об освобождении Милана от имперской опалы. Город вновь становился союзником императора.

Расправа с непокорным Миланом послужила для итальянцев горьким уроком, на что и рассчитывал Барбаросса. Со страхом и изумлением смотрели на него, сумевшего не только продиктовать свою волю папе римскому, но и подчинить себе могущественнейший город — неприступную крепость. Прежде угнетавшиеся Миланом Павия, Лоди, Комо и многие другие города рукоплескали своему освободителю, а прочие поспешили заверить его в своей преданности. Однако прошло совсем не много времени, и всем стало ясно, что победитель не остановится на достигнутом. Во все города, к светским и духовным господам Италии стали поступать императорские распоряжения, предписывавшие прибыть к 11 ноября 1158 года на Ронкальские поля, где предполагалось огласить судебные приговоры и новые законы ради изменения существовавших в Италии порядков — для укрепления императорской власти.

Отойдя от Милана, большая часть немецкого войска двинулась в северо-западном направлении — домой, в Германию. Барбаросса был вынужден распустить свое воинство, достигшее цели, ради которой оно прибыло в Италию. Ушли Бертольд Церинген и Генрих Язомиргот. Король чешский Владислав II также попросил императора об увольнении, и тот с превеликой неохотой отпустил от себя этого мужественного воина, пожаловав ему в награду за службу 1000 марок серебра. Оставшись с небольшим отрядом немецких рыцарей, Барбаросса, которому еще предстояли важные дела в Италии, рассчитывал на помощь верных городов Ломбардии.

Законы, для принятия которых созывался рейхстаг на Ронкальских полях, должны были возвестить о наступлении новой эпохи, рождавшейся по воле Барбароссы. Император желал дополнить свою королевскую власть в Германии новыми державными полномочиями в Италии таким образом, чтобы оба королевства слились воедино под эгидой имперской идеи. Опираясь на поддержку своего еще не знавшего поражений рыцарского войска, имея за спиной окрепшую и сплоченную Империю, Фридрих решил теперь возродить императорское право, действовавшее в Древнем Риме. Оно было систематизировано и дополнено при византийском императоре Юстиниане I, по распоряжению которого видные юристы составили «Кодекс Юстиниана». После его смерти оно стало утрачивать свое значение, постепенно предаваться забвению. Императорское право узаконивало притязания на всемирное господство, находившее теперь свое выражение прежде всего в провозглашении абсолютного суверенитета императора над северной половиной Италии. Одна Венеция была исключением, да и то лишь потому, что ей отводилась роль посредника в отношениях с Византией.

В течение двух месяцев перед открытием рейхстага, проведенных императором в Пьяченце, в его резиденции царила деловая обстановка. Барбаросса со своими советниками сочинял тексты новых законов. Неоценимую помощь в этом оказывали авторитетные доктора права из юридической академии в Болонье, с которой император продолжал поддерживать дружеские отношения. Перед ними была поставлена задача привести «Кодекс Юстиниана» в соответствие с новыми постановлениями. При этом было велено неукоснительно руководствоваться основным, предложенным Барбароссой, принципом, гласившим, что обычай хотя и может создавать новое право, не должен отменять прежде действовавших законов. Это задание оказалось как нельзя более по душе знаменитым правоведам, получившим редкую возможность показать свою ученость в области не только права, но также истории и философии. Правда, не всегда они строго следовали научной истине, о чем свидетельствует один курьезный случай. Когда некий доктор права утвердительно ответил на вопрос Барбароссы, подобают ли ему полномочия повелителя мира, тот подарил ему скакуна, зато его коллега, давший отрицательный ответ, ушел ни с чем, утешая себя тут же придуманным и быстро разлетевшимся по свету каламбуром, что его удачливый товарищ дал «aequum propter equum», то есть «благоприятный ответ ради лошади».

Когда наступил объявленный день открытия рейхстага, Фридрих велел раскинуть свой великолепный императорский шатер на одном берегу реки По, тогда как итальянцы расположились лагерем на другом. Однако прошло еще три дня, прежде чем состоялось первое пленарное заседание. Это время потребовалось для того, чтобы имперские князья и высшее духовенство, среди них и итальянские архиепископы, могли ознакомиться с законами и иметь возможность обсудить их. Гвидо из Кремы, двоюродный брат Октавиана, сторонника императора в папской коллегии кардиналов, принял участие в этих предварительных обсуждениях в качестве единственного папского представителя, допущенного императором на рейхстаг.

Воссев на трон, возвышавшийся над истомившимися ожиданием участниками собрания, Фридрих открыл рейхстаг торжественной речью, которую слово за словом переводили на итальянский язык. Император говорил, что считает своей священной обязанностью отныне установить господство и над итальянскими землями Империи. Покорив Милан и водворив в стране мир, он, питающий глубокое отвращение к тирании, хотел бы теперь огласить законы, которые впредь должны служить основой общественной жизни. Эти законы, пояснил он, проистекают из обычного права в той мере, в какой оно не противоречит древним имперским правам, коим всегда надлежит отдавать приоритет.

Его слова вызвали возгласы одобрения и рукоплескание. «Невозможно было надивиться тому, что сей едва вышедший из юношеского возраста муж, не учившийся книжной премудрости, обладает столь великим умом и даром красноречия», — не без подобострастия написал преданный императору хронист. Затем один за другим поднимались уполномоченные представители итальянских городов и произносили цветистые речи, в коих заверяли повелителя в своей преданности и покорности. Под конец архиепископ Миланский подытожил выступления и предложил вниманию собравшихся первое решение рейхстага: «Твоя воля является законом, ибо, как написано в „Кодексе Юстиниана“, „что угодно государю, то имеет силу закона, поскольку народ вручил ему неограниченное право повелевать“. Поскольку на твоих плечах лежит ответственность за всех нас, тебе одному и подобает распоряжаться».

Настроение собравшихся как нельзя более подходило для оглашения нужных императору законов. И все же Фридрих решил сделать перерыв, дабы, исполняя свой императорский долг, рассудить обратившихся к нему с жалобами. И это был тоже весьма искусный тактический ход, позволивший завоевать еще большее доверие итальянцев. Количество поступивших жалоб было столь велико, что император поручил их рассмотрение нескольким судебным палатам, по областям Италии. Чтобы исключить подкуп со стороны земляков обвиняемых, судьями были назначены немцы или люди из других областей. Принятие решений по важнейшим вопросам, прежде всего разбор жалоб городов друг на друга и споров по поводу вассально-ленных отношений, Барбаросса оставил за собой, пригласив в помощники себе докторов права из Болоньи.

По итальянскому обычаю, истец, требовавший решения своего дела в суде, должен был нести крест. Когда на следующее утро Фридрих объявил о начале разбирательств в судебных палатах, к нему приблизилась такая толпа «крестоносцев», что он, не сдержавшись, с сарказмом заметил: «Вот так итальянцы! Вижу, они не только лучшие в мире, как любят похвастаться, знатоки права, но и лучшие правонарушители!»

Когда судебные палаты завершили свою работу, «император, — говорится в королевских анналах, — распорядился самым тщательным образом исследовать вопрос о правах Империи и регалиях, давно уже утраченных ею, частично в результате дерзких посягательств, а частично из-за нерадивости королей». Это было сделано на сессии рейхстага, состоявшейся в церкви. Присутствовали все епископы и первые люди итальянских городов. Хотя и без того было ясно, что под утраченными правами подразумеваются денежные поступления в казну, император обратился с запросом по этому поводу к правоведам из Болоньи. Они тут же ответили, что готовы составить полный перечень упомянутых прав, однако для этого необходимо, чтобы судьи городов оказали им помощь. Фридрих согласился. Вызвали 28 судей из 14 городов и заставили их под присягой обязаться предоставить докторам права все нужные сведения. А участники рейхстага тем временем ознакомились с проектом императорского закона, предусматривавшего, что все те права, кои будут перечислены в готовящемся перечне, принадлежат исключительно императору. При этом Барбаросса был столь великодушен, что заранее отказывался от тех прав, которые могли быть удостоверены законными дарственными грамотами как пожалованные в лен.

В самой непосредственной связи с этим восстановлением имперских прав находилось административное предписание, согласно которому император назначал в каждый город своего уполномоченного, «подеста», как его называли итальянцы, обязанного надзирать за неукоснительным соблюдением императорских привилегий. Он же должен был утверждать и ежегодно избиравшихся горожанами консулов и судей.

Участники рейхстага одобрили и закон о всеобщем земском мире, по которому зачинщики междоусобных войн облагались денежным штрафом, поступавшим в императорскую казну. Размер штрафа устанавливался в пределах от трех до ста фунтов золота, в зависимости от ранга и имущественного состояния нарушителя. В случае же невозможности взыскания установленной суммы предусматривались арест и сечение осужденного розгами с последующим изгнанием на пять лет. Снова вступал в силу существовавший еще со времен Карла Великого, но преданный забвению запрет на создание всякого рода союзов для оказания взаимопомощи, будь то между городами или отдельными лицами. Дабы обеспечить исполнение этого постановления, все жители Итальянского королевства мужского пола в возрасте от 18 до 70 лет обязаны были присягнуть, что будут хранить мир, не участвуя в военных действиях и каких бы то ни было союзах.

Среди множества оглашенных тогда постановлений было и объявление недействительной любой присяги, к принесению которой принудили силой. Какими бы соображениями ни руководствовался тогда Барбаросса, он, видимо, сам того не желая, сыграл на руку любителям менять корысти ради друзей и союзников: очень трудно было опровергнуть утверждение о вынужденности присяги. В интересах магнатов был принят закон о феодах, запрещавший отчуждение и раздел больших ленных владений, особенно тех, что были связаны с несением королевской службы — герцогств, маркграфств, графств. Благодаря этому укреплялось положение феодалов, вступавших в конфликты с городами из-за земельных владений. Барбаросса предпочитал в своей политике опираться на землевладельческую аристократию, стремился искать друзей и сторонников в ее среде.

Наконец появились с выполненным заданием болонские юристы, предъявившие императору обширный перечень регалий — его исключительных прав, превзошедший все его ожидания. Они констатировали, что все подати и пошлины, которые начали собирать со свободных людей еще 400 лет назад в Лангобардском королевстве за пользование дорогами, водными путями и гаванями, должны рассматриваться в качестве императорских регалий. Сюда же причислялись рыночные пошлины и доходы от чеканки монеты, штрафы, право на безопасный проезд, пользование мостами, рыболовство, строительство мельниц, владение бесхозным и конфискованным имуществом, получение лошадей, подвод и судов. Признали принадлежащими императору доходы от серебряных рудников и солеварен, имения государственных преступников и половину сокровищ, найденных на королевской или церковной земле, а вдобавок ко всему еще и право собирать поголовный налог, когда он, император, задумает отправиться на войну.

Когда подсчитали приблизительную стоимость всех этих регалий, получилась астрономическая сумма: только фиксированные ежегодные поступления из Италии должны были составить 100 тысяч фунтов серебра, в четыре с половиной раза больше, чем подати со всех немецких городов вместе взятых. Ожидалось, что в будущем они еще более возрастут. А ведь сюда еще не вошли доходы, формировавшиеся из единовременных, но постоянно повторявшихся сборов: выплаты при пожаловании ленных владений, судебные сборы и штрафы, контрибуции, налагавшиеся на побежденных и многие другие доходы, размер которых невозможно было подсчитать даже приблизительно.

Законы, принятые на Ронкальском рейхстаге, должны были обеспечить самые большие доходы, когда-либо получаемые императором. Хотя все города, и даже Милан, приняли эти законы и торжественно поклялись соблюдать их (единственным исключением явилась Генуя, представители которой заявили, что не наделены соответствующими полномочиями), император повелел, чтобы они дали по одному заложнику. Это касалось даже верных ему Павии и Кремоны.

Как раз в эти дни скончался архиепископ Кельнский, по установившемуся порядку носивший титул эрцканцлера Италии. Фридрих назначил на освободившуюся должность человека, уже зарекомендовавшего себя надежным защитником имперских интересов на территории к югу от Альп, — Райнальда Дассельского. Кельнский соборный капитул не воспротивился желанию императора, и в январе 1159 года Райнальд был почти единогласно избран архиепископом Кельнским. Оставаясь имперским канцлером, вторым после императора человеком в государстве, он стал теперь еще и правителем Италии.

От Генуи, единственного города, отказавшегося присоединиться к Ронкальским постановлениям, Барбаросса самым решительным образом потребовал незамедлительно подчиниться его воле. Однако ему в почтительной форме заявили, что Генуя останется на особом положении: благодаря своим широко разветвленным заморским связям, город и без того берет на себя заботы по защите христианских народов в Западном Средиземноморье, от Барселоны до Рима, снимая эту обязанность с Империи и тем самым экономя ей не менее десяти тысяч фунтов серебра ежегодно. Впрочем, генуэзцы согласились отдать Фридриху все, на что он сможет законным образом заявить свои права как император, — и тут же приступили к возведению укреплений со стороны суши. Поскольку Барбаросса распустил большую часть войска по домам, он не мог даже и помышлять об осаде. Пришлось действовать по-другому. Остановившись поблизости от города, он пригласил к себе консулов для переговоров, результатом которых явился союзный договор, выводивший Геную, как это уже было сделано в отношении Венеции, из имперского подчинения. В качестве ответного дара консулы сделали единовременный взнос в императорскую казну в размере 1200 фунтов серебра.

Тем самым Барбаросса отступил от им же обнародованных законов, дав понять, что незамедлительное получение крупных денежных сумм для него важнее неукоснительного осуществления своих суверенных, хотя и не всеми признаваемых прав. Но тем неумолимее действовали его уполномоченные, приступившие под началом эрцканцлера Райнальда к внедрению в систему городского управления нового должностного лица — подеста. Павия и Кремона охотно приняли императорских чиновников, но уже с Пьяченцей возникли первые осложнения, за которые та и поплатилась вынужденным сносом части своих оборонительных сооружений. Решительное сопротивление первым оказал небольшой город Крема, смертельно враждовавший с соседней Кремоной и находившийся в союзе с Миланом. Жители Кремы отказались принять подеста и прогнали императорских посланцев, хотя еще совсем недавно на Ронкальских полях клялись в верности Барбароссе.

Эта дерзость Кремы не могла объясняться ничем иным, кроме как ее сговором с Миланом, который, в свою очередь, тоже не собирался выполнять предложенные ему условия мира. Недавняя война с Империей и выплата огромной контрибуции не причинили ему ощутимого урона. Райнальд, которому доложили о перемене настроения его новых подданных, счел необходимым лично заняться водворением порядка и направился с немногочисленным сопровождением в Милан. Из беседы с консулами стало ясно, что они намерены и впредь соблюдать заключенный договор, обязывавший их сохранять верность императору, но не могут позволить, чтобы к ним прислали предусмотренного Ронкальскими решениями особо уполномоченного чиновника — подеста. Надо было что-то решать. И Райнальд, понимая, что едва ли ему удастся сейчас заставить миланцев в точности выполнить все, к чему их принудили недавние победители, пошел на уступку: он предоставил горожанам самим выбрать себе подеста, которого и утвердит в должности — полностью же отказаться от своей прерогативы он никак не может.

Тем временем перед ратушей, где велись эти переговоры, стал собираться народ. Было видно, что люди раздражены прибытием в город немцев. Возбуждение нарастало, и, наконец, ненависть миланцев выплеснулась угрожающими криками: «Вышвырнуть их! Чего там с ними возитесь?! Прибить их и делу конец! Давай открывай!» Хорошо еще, что вовремя успели закрыть ставни, по которым загромыхали летевшие из толпы камни. Разбушевавшиеся горожане едва не захватили представителей Барбароссы, которым была бы уготована печальная участь. В конце концов консулам удалось восстановить порядок и провести Райнальда с его спутниками в приготовленный для них дом. Под покровом ночи немцы, сопровождавшие эрцканцлера, тайком покинули город. Сам же Райнальд остался, считая ниже собственного достоинства бежать подобно захваченному врасплох вору. Напрасно представители рыцарского сословия вальвассоров пытались умиротворить его клятвенными заверениями, что Милан в точности выполнит все взятые на себя обязательства. Когда на следующий день Райнальд, гордо и бесстрашно восседая на коне, покидал город, в душе своей он уже вынес Милану смертный приговор.

Охваченный негодованием Барбаросса тут же вызвал к себе миланцев. Они явились во главе со своим перепуганным архиепископом, которому при виде императора сделалось настолько плохо, что его, бормотавшего извинения, пришлось вывести под руки. Миланцы, вынужденные держать ответ, и на сей раз не сказали ничего по существу, отделавшись пустыми отговорками. Уличенные в клятвопреступлении, они вызывающе дерзко заявили: «Мы, конечно, клялись, но ведь не обещали соблюдать клятву!»

Новая война с Миланом становилась неизбежной. Императору нечего было и думать о возвращении в Германию. Маленькая, но строптивая Крема продолжала упорствовать в своей непокорности. Ободренная ее примером, опять стала склоняться к неповиновению и Пьяченца. Установить свое прочное господство в Италии император мог, лишь преподав бунтовщикам хороший урок. Когда миланцы пропустили и последний срок, отведенный им для представления исчерпывающих объяснений, Барбаросса подверг мятежный город имперской опале. Он повелел одновременно с этим обнародовать и суждение докторов права из Болонской юридической академии, согласно которому преданные опале государственные преступники отдаются в рабство и лишаются своего имущества. Тем самым оправдывалась любая самая жестокая расправа, какую мог император совершить над Миланом.

Понимая, что одними только Ронкальскими законами не сломить сопротивление, Барбаросса решил укрепить свои вооруженные силы, призвав из Германии свежее подкрепление. В феврале 1159 года он потребовал от Генриха Льва и других светских и духовных князей прибыть весной вместе со своими отрядами в Италию. Никто не осмелился возражать императору, и вскоре военные отряды из Германии опять собрались на Ронкальских полях. Большинство рыцарей даже не успели добраться до родины. Настигнутые на марше императорским приказом, они тут же повернули назад. Императрица Беатрикс, дабы не обрекать супруга на долгую разлуку, также направилась в сопровождении Генриха Льва в Италию. В ближайшие годы, которые Барбароссе было суждено провести там, она не расставалась с ним.

Остававшееся с императором в Италии войско располагалось около Болоньи, тогда как сам он без устали разъезжал по Ломбардии, вдохновляя своих друзей на новые ратные подвиги и стремясь расширить круг сторонников. Постоянные тяготы и лишения походной жизни, переезды верхом на коне в любую погоду не прошли даром: в свои 36 лет Барбаросса уже страдал подагрой. К тому же его итальянские подданные не всегда отличались гостеприимством. Когда он вознамерился передохнуть в Лоди, на него совершили почти одновременно, одно за другим, два покушения, окончившихся более счастливо для него, нежели для покушавшихся. В посягательстве на жизнь императора обвинили миланцев, хотя тому и не было доказательств.

Но прежде чем начать борьбу с Миланом, решили преподать наглядный урок Креме, жители которой, полагаясь на свой союз с Миланом и Брешией, не выполнили приказ императора разрушить свои оборонительные сооружения. Барбаросса, дорожа собственной репутацией, не мог стерпеть такой непокорности. Объявив Креме имперскую опалу, он приказал в июле 1159 года приступить к осаде города. Для этого он выделил часть своего войска, а с остальными начал военные действия против Милана, соединившись с итальянскими вспомогательными отрядами. Спустя некоторое время он лично возглавил осаду Кремы. Однако расчеты на скорый и легкий успех не оправдались: оборонительные сооружения маленького города и мужество его защитников не позволили решить дело одной атакой. Немцы были вынуждены перейти к долгой и изнурительной для обеих сторон осаде.

Тем временем и борьба против Милана, шедшая с переменным успехом, не приносила желаемого результата. Взаимоотношения императора с папой Адрианом IV также приобрели характер борьбы, только перенесенной в область дипломатии. После проведения Фридрихом Ронкальского рейхстага у папы римского более не оставалось сомнений относительно того, что власть императора не совместима с его интересами. Формальный суверенитет немецких королей и римских императоров над Италией существовал издавна, однако после того, как Штауфен, огласив Ронкальские законы, показал, что не намерен долее довольствоваться пустым титулом, борьба за власть в Италии стала неизбежной. Осознание этой истины лишило покоя Адриана и его канцлера Роланда. Время осторожного лавирования и робких уступок прошло, пробил час решающей схватки.

Если еще каких-нибудь десять лет назад могло казаться, что провозглашенное папой Григорием VII притязание церкви на господство в мире стало реальностью, то теперь эта иллюзия рассеялась. Тем важнее для папства было постараться реализовать хотя бы в Италии тезис Григория, гласивший, что свобода церкви может обеспечиваться только ее господством. Однако Ронкальские постановления похоронили и этот принцип. Церкви ломбардских городов, до сих пор признававшие папу и как своего светского главу, теперь попали в зависимость от римского императора как своего верховного сюзерена.

Сразу же после Ронкальского рейхстага в тайный сговор с курией вступили представители Милана. К заговору подключились Пьяченца, Брешиа и Крема. Любое сопротивление императорской власти римский первосвященник объявлял богоугодным делом, вдохновляя своих сторонников на борьбу. Участников этой борьбы он поддерживал не только своим благословением, но и всеми имеющимися в его распоряжении средствами. Так, еще до начала осады немцами Кремы заговорщики заключили друг с другом договор. Милан и дружественные ему города обязались не прекращать без папского одобрения сопротивление императору, даже если из-за этого завяжется борьба не на жизнь, а на смерть. Адриан в свою очередь обещал не упускать, используя свой апостолический авторитет, ни одной возможности навредить императору, оспорить действительность Ронкальских законов и, наконец, дождавшись удобного момента, предать анафеме Фридриха и его подручных.

При дворе императора не сразу узнали об этом. Хотя там и сознавали, что союз Адриана с правителем Сицилии, за которым последовало еще и соглашение с римским сенатом, создает определенную угрозу, однако не придавали ей слишком большого значения. Но вскоре начались конфликты по, казалось бы, ничтожному поводу. Скончался архиепископ Равеннский, и Барбаросса решил назначить его преемником сына лично преданного ему графа Бьяндрате. Для этого, поскольку юноша служил младшим диаконом при папской курии, требовалось специальное разрешение папы. Хотя выборы нового архиепископа проходили с соблюдением всех установленных формальностей и в присутствии папских легатов, Адриан отказался дать необходимое разрешение, не без злорадства пояснив, что курия сама нуждается в таких людях. Однако Фридрих расценил этот отказ папы как мелочную придирку и, не дожидаясь, пока тот сменит гнев на милость, утвердил молодого Бьяндрате в должности архиепископа.

Когда же спустя некоторое время Адриан объявил недействительным судебное решение, вынесенное Фридрихом в пользу Бергамо против Брешии, произошел острейший конфликт. Мало того что папа высокомерным тоном оспорил право Барбароссы вмешиваться в дела этих двух городов, он еще передал ему свое послание «через худого вестника» — малозначительного, низкого происхождения человека, а это уже было прямым вызовом. Император не остался перед ним в долгу. Хотя гонцом он и отправил благородного господина, в обращении имя императора, дабы заявить о его верховенстве, было поставлено перед именем папы. Кроме того, себя Фридрих называл «мы», а к папе обращался на «ты», чем сильно обидел чувствительного к таким формальностям Адриана, болезненно воспринимавшего любое умаление собственного достоинства.

Не было сомнений в том, что это подстрекательское письмо сочинил эрцканцлер Райнальд. Тем больше усилий пришлось приложить Эберхарду Бамбергскому для улаживания конфликта. В Риме, не желая идти на открытый разрыв, готовы были сменить тон. Один из членов папской коллегии, дружески настроенный по отношению к Империи, направил Эберхарду письмо, дабы обратить его внимание на серьезность положения. Он писал, что следовало бы позаботиться о том, чтобы впредь люди, «не имеющие опыта в служебной переписке», не допускались к составлению официальных посланий. Эберхард, в ответном письме выразив сожаление по поводу того, что «враг посеял в пшеницу сорную траву», заявил, что не стоит так серьезно относиться к формальностям, ибо спор возник из-за бестактного вмешательства курии в имперские дела. Поскольку же император неожиданно покинул свою резиденцию, он, Эберхард, не может с ним переговорить, и потому ответа в ближайшее время не будет: «Вы же его знаете! Он любит всех, кто к нему приходит с любовью, но он еще не вполне научился и врагов своих любить…»

Тем временем Адриан получил приятные для себя вести об успешной подготовке Милана к обороне. Сопротивление, оказанное врагу Кремой, также вселяло в него добрую надежду. Теперь он направил императору целый ряд требований, принятие которых называл обязательным условием для продолжения дружественных отношений с Империей. Так, он запрещал императору какие-либо переговоры с римским сенатом и заявлял, что действие Ронкальских постановлений не может распространяться на папские владения в Италии. К этим владениям римская курия отнесла, ссылаясь на весьма сомнительные правооснования, и всю Тоскану. Кроме того, утверждалось, что епископы Италии не должны присягать императору, а императорские посланцы не могут претендовать на гостеприимство с их стороны.

Эти новые притязания папы поначалу даже развеселили Фридриха, не без сарказма ответившего его легатам, что в столь важном деле он не может решать, не посоветовавшись с князьями, хотя свое личное мнение не утаит от них: «От присяги итальянских епископов на верность нам мы охотно откажемся, если они откажутся от пожалованных им нами владений. И наши посланцы будут обходить стороной их резиденции, если итальянцы сумеют доказать, что эти резиденции стоят не на нашей земле, ибо право землевладельца, как известно, превалирует над правом застройщика». Далее, сменив тон, Барбаросса заявил: «Желание же папы, чтобы я не направлял в город Рим своих посланников, слишком серьезно, чтобы об этом шутить. Ибо милостью Божией Мы являемся Римским императором. Но Мы обладали бы лишь пустым титулом и были бы жалкой тенью императора, если бы позволили лишить себя власти над нашим городом Римом!»

Кардиналы не могли что-либо возразить. Им не было дано поручение вступать в переговоры. А Фридрих, в свою очередь, предъявил ультиматум: или папа проявит добрую волю и пойдет на разумное соглашение, которое отвечало бы интересам как его самого, так и императора, или же, в противном случае, незамедлительно будут начаты переговоры с сенатом города Рима, а это значит, что император признает сенат, вместо папы, властью в городе. Именно в это время, как нельзя более кстати для Барбароссы, к нему прибыли представители римского сената, чтобы просить у него прощения за инциденты, имевшие место во время его коронации в 1155 году, и добиваться примирения с ним.

Послание императора было доставлено папе специальной миссией во главе с Отто Виттельсбахом, знаменосцем Империи. Таким образом, разрыв, которого Адриан и его канцлер Роланд не только не пытались избежать, но и хотели в нужный для себя момент осуществить, состоялся. Адриан давно уже перешел на сторону врагов Империи и договорился с посланцами Милана, Брешии и Пьяченцы, что никто из них без согласия других партнеров не заключит мир с императором, застрявшим у стен Кремы. Тем самым папа подстрекал Крему к продолжению сопротивления. Милан, Пьяченца и Брешиа заявляли о своей полной готовности к борьбе и просили святого отца нанести, наконец, удар по еретику Барбароссе, отлучить его от церкви. Последствия этого были бы непредсказуемы. Не только все подданные императора освободились бы от принесенной ему присяги и отложились бы от него, но и, возможно, в стране появился бы антикороль, а борьба Милана переросла бы в Священную войну католического мира против государя-еретика, едва ли не антихриста. С другой стороны, высказывались и резонные возражения, не окажется ли эта анафема пустой затеей ввиду прочности положения императора, полноты его власти в Империи.

В августе 1159 года папа пообещал предать императора анафеме, но не успел. События приняли неожиданный для всех оборот.

ЦЕРКОВНЫЙ РАСКОЛ

Осада Кремы продолжалась уже третий месяц, связывая Барбароссу по рукам и ногам и не давая ему заняться более важными делами. Отошли на второй план и папа римский, и Милан, и многое другое, ради чего император прибыл в Италию. Из-за упорного сопротивления защитников Кремы пришлось даже позвать на подмогу герцогов Генриха Льва и Фридриха Швабского, пфальцграфа Отто Виттельсбаха и других имперских князей с их отрядами. Увеличением численности осаждавших Барбаросса надеялся запугать противника, склонить его к капитуляции, но слышал в ответ лишь упрямое «нет» и откровенные насмешки. Женщины Кремы танцевали на улицах города и распевали фривольные песенки о рыжебородом императоре, предрекая ему бесславное отступление. Ожесточение нарастало с обеих сторон. Осажденные то и дело совершали вылазки, пытаясь разорвать кольцо блокады. Однажды им удалось поджечь метательное орудие немцев, за что Барбаросса тут же отомстил, приказав учинить жестокую расправу над четырьмя взятыми в плен жителями Кремы: одному из них отрубили голову, другому — обе ноги, третьему — обе руки, а четвертого медленно замучили до смерти на виду у земляков. Еще семерых повесили. В ответ на это и осажденные вздернули на крепостном валу четверых пленников.

В лагерь у стен осажденной Кремы и прибыли к Барбароссе гонцы с вестью, что Адриан IV умер, как говорили, от укуса ядовитой мухи. Его смерть, неожиданно для всех наступившая 1 сентября 1159 года, еще раз отсрочила окончательный разрыв папства с императором и отвела на время от Барбароссы угрозу отлучения от церкви. Роковое решение теперь зависело от того, кто будет избран новым папой. Умирающий назвал преемником епископа Бернгарда из Порто, заслужившего уважение тем, что всегда старался быть выше борьбы группировок. Однако большинство в коллегии кардиналов считало себя сторонниками несгибаемого Роланда, канцлера курии, а остальные — кардинала Октавиана, графа Монтечелли, друга и родственника императора.

Последняя воля отходившего в мир иной Адриана, казалось, сгладила противоречия. Кардиналы собрались в Ананьи, летней резиденции пап, у постели умирающего и единодушно приняли решение: только тому надлежало стать папой, кто устраивал всех, даже если он не принадлежал к коллегии кардиналов. Октавиан был склонен считать это своим успехом, поскольку, хотя и не избрали его самого, по крайней мере не стал папой Роланд, пользовавшийся поддержкой большинства кардиналов. Однако уже во время церемонии погребения покойного стало ясно, что ни данное ему обещание, ни вроде бы достигнутое кардиналами соглашение выполнены не будут. О кандидатуре Бернгарда даже и не вспоминали, а сторонники Роланда в коллегии кардиналов были в таком большинстве, что Октавиан не мог рассчитывать на голосование в свою пользу.

Роланда поддерживало и несколько могущественных римских семейств, что, впрочем, не сулило никаких преимуществ перед ставленником императора. Сомнительную услугу Роланду оказывали и его тесные отношения с королем Сицилии, опаснейшим врагом Империи, за которые его группировку называли «сицилийцами». Далеко не всем в Италии это нравилось. Зато Роланд был человеком большого ума, известным знатоком канонического права, многоопытным сотрудником курии и убежденным поборником григорианских принципов свободы церкви. К императору он относился с величайшим недоверием, а в его канцлере Райнальде видел врага, с которым готов был бороться любыми средствами.

Октавиан мог противопоставить сопернику только свое знатное происхождение и хорошие связи. Его противники иронизировали, что отними у Октавиана его родовитость, ничего больше у него не останется. Дом Монтечелли состоял в родстве с высшей знатью всей Европы, в том числе и с императором Фридрихом I. У Октавиана были доверительные отношения и с королем Франции Людовиком VII. Барбаросса очень дорожил этим преданным ему человеком в коллегии кардиналов и не упускал случая выказать свою благосклонность к нему. Он даже пожаловал «своим возлюбленным и дорогим друзьям, кардиналу Октавиану и его братии», город и графство Терни, занимавшее ключевое положение на пути из Папской области в Умбрию.

Но несмотря на это сторонники Октавиана в Риме были немногочисленны. Из 23 кардиналов он мог считать своими друзьями от силы семерых. Следовательно, избрание его папой было исключено: при голосовании большинство голосов должно было обеспечить Роланду уверенную победу. Рассчитывать на то, что Барбаросса, занятый осадой Кремы, придет и личным вмешательством возведет его на престол Святого Петра, не приходилось; прибывший в Рим Отто Виттельсбах прямо заявил об этом. Однако он добавил, что избрание Роланда при дворе императора считают нежелательным, а посему Октавиан должен любым способом воспрепятствовать этому.

И Октавиан делал все, что мог. Когда, наконец, 7 сентября 1159 года, после многочисленных попыток Октавиана помешать избранию его соперника, собрались кардиналы, ситуация по-прежнему оставалась запутанной. Требуемое единогласное избрание одного из кандидатов могло состояться лишь при условии, что сторонники другого воздержатся от голосования. Но на это никто не соглашался. И тогда Октавиан внес последнее компромиссное предложение: пусть каждая сторона назовет из числа представителей противоположной стороны кандидатуру, по которой можно будет достичь согласия. Однако сторонники Роланда громко запротестовали. Они заявили, что их терпению пришел конец, что они и так слишком долго принимали во внимание мнение меньшинства, а посему пора, наконец, принести папскую мантию и облачить ею Роланда.

Между тем в соборе Святого Петра клир и римский народ, приглашенные для обряда аккламации — приветствия ликующими возгласами новоизбранного папы, час за часом ждали решения. И вот показался кардинал Оддо, друг Роланда, спешивший в ризницу с перекинутой через руку пурпурной мантией. Кажется, победа «сицилийцев» обеспечена. В любой момент мог показаться Роланд, и все приготовились ликованием засвидетельствовать избрание его новым главой католической церкви.

Однако вместо этого из ризницы донесся громкий крик, после чего там началась шумная возня, явно не имевшая отношения к посвящению в папский сан. Ожидавших, среди которых был и Отто Виттельсбах, охватило беспокойство. Они вскочили со своих скамеек и ворвались в небольшое помещение позади главного алтаря. Здесь их взгляду предстало диковинное зрелище. В то время как Роланд и Октавиан осыпали друг друга бранью, их сторонники, почтенные святые отцы, дрались за пурпурную мантию, пытаясь вырвать ее из рук друг друга. Мгновенно оценив ситуацию, не допускавшую промедления, Отто Виттельсбах зычным голосом возвестил: «Октавиан станет папой! Только Октавиан принесет мир!» И сразу же на первый план выступили вооруженные люди, друзья и сторонники того, чье имя было только что оглашено.

При виде обнаженных мечей кардиналы тут же прекратили борьбу за мантию. Потрясенный Роланд отпрянул назад, а изодранный в клочья пурпур исчез, переходя из рук в руки его единомышленников. Зато в руках двух капелланов Октавиана появилась другая мантия, которую они, торопливо расправив, накинули на плечи своего господина. В спешке и волнении они не заметили, что головная часть мантии оказалась внизу. Тщетно пытаясь нащупать застежку, Октавиан нервными торопливыми движениями теребил и вертел вокруг шеи кисти подола. Драма перешла в комедию, и кое-кто из зрителей не смог сдержать смеха.

Однако вскоре воцарилась тишина. В то время как Роланд и его сторонники скрылись в укрепленных домах на соборной площади, перед алтарем появился Октавиан и, благословляя, распростер руки. И тогда клир и римский народ пали на колени, приветствуя возгласами одобрения новоизбранного. Теперь не могло быть сомнений в том, что Октавиан, отныне именовавшийся Виктором IV, стал законным папой! После обряда аккламации он, облаченный в папскую мантию, принялся раздавать апостолическое благословение у главного алтаря собора Святого Петра. Как будто ничего и не произошло только что за кулисами этой величественной сцены.

Роланд покинул город и направился в Нимфею, где собралось великое множество его сторонников. Прошло всего восемь дней, но и этого оказалось достаточно, чтобы настроение в Риме совершенно переменилось. Представители знатного семейства Пьерлеоне, враждебного императору, будоражили народ. Если поначалу римляне думали, что Роланд, бежав из собора Святого Петра, добровольно и окончательно отказался от дальнейшей борьбы за папский престол, то теперь его называли мучеником, уступившим во избежание кровопролития в святом месте. Виктора же клеймили как похитителя папского достоинства. Тот самый народ, который еще недавно возгласами одобрения приветствовал нового господина Рима, под впечатлением от речей присланных из Нимфеи проповедников столь враждебно настроился по отношению к нему, что тот предпочел покинуть город в поисках убежища в более безопасной Фарфе.

18 сентября 1159 года в Нимфее «мученика» Роланда провозгласили папой, облачив его в пурпурную мантию. На следующий день, в воскресенье, он был рукоположен в сан, получив после помазания святым миром папскую тиару. Дабы показать всем собственное неприятие императора и Империи, он взял имя Александра 111. Александр II, родом итальянец, был известен тем, что первым из пап успешно противостоял немцам. Октавиану направили послание, в коем предписывалось в течение недели освободить незаконно занятый престол, иначе его вместе со всеми сторонниками поразит стрела церковного отлучения.

В ответ на это и Октавиан велел рукоположить себя в сан папы и, пребывая в окружении лишь немногих друзей, отныне всецело уповал на энергичное вмешательство императора, желание которого он постарался выполнить, как мог. Однако он не осмелился обратиться к нему самому, а попросил канцлера походатайствовать за него. Одновременно он адресовал всем государям христианских стран энциклику, в которой сообщал о своем избрании, законность коего обосновал ссылкой на облачение папской мантией и аккламацию клиром и римским народом.

Но и Александр не бездействовал. 27 сентября в Террачине он объявил об отлучении от церкви своего противника со всеми его сторонниками, сопроводив оглашение исполнением традиционного мрачного обряда погашения свечей. Действуя так, словно не было и тени сомнения в правомерности его поступков, он вслед за этим оповестил весь мир о своем избрании на папский престол и об отлучении еретика Октавиана от церкви. Пребывая поначалу в сомнении, следует ли ему официально уведомить императора о своем избрании, как того требовал обычай, он решил было не делать этого, предпочтя проводить враждебную Империи политику и отстаивая принцип верховенства папы по отношению к светской власти. И все же, рассудив, что полное игнорирование императора было бы преждевременным объявлением ему войны, он велел своим кардиналам сочинить длинное письмо Барбароссе с изложением всех перипетий собственного избрания папой. Содержалась в нем и выраженная в почтительных тонах просьба о защите святой церкви в качестве ее «уполномоченного фогта и покровителя», которому он, папа, собирался оказывать уважение, а также «всеми силами содействовать приумножению его славы». Письмо нарочно сочинялось в таких выражениях, чтобы дать понять императору: папа Александр III впредь намерен занимать иную позицию, нежели прежний папский канцлер Роланд.

Однако ни показное смирение, ни намеки на смену политического курса не помогли. Император крайне неблагосклонно воспринял это письмо. Рассказывали даже, будто он, усмотрев в нем оскорбление его императорского величества, сгоряча велел казнить подателей сего, и лишь вмешательство Генриха Льва в самый последний момент предотвратило исполнение жестокого приказа. Барбаросса, действуя в полном единодушии со своим канцлером Райнальдом Дассельским, не хотел идти ни на малейшие уступки. Все должны были знать, что он признает только одного папу — Виктора IV, своего верного Октавиана, а самозванца Роланда не потерпит на престоле Святого Петра.

Когда Фридриху доставили в его полевой лагерь у стен Кремы донесение о происшедшем церковном расколе, он сразу понял, какая угроза для Империи проистекает из этого. В письме архиепископу Зальцбургскому Эберхарду, мнением которого он дорожил, Барбаросса, дабы создать видимость, будто затрудняется в выборе, заявил, что лишь того признает папой римским, кто способен обеспечить мир и единство церкви и Империи. Об этом же он говорил и многочисленным епископам, посетившим его в октябре у Кремы. Они, в свою очередь, посоветовали ему попытаться убедить одного из пап отказаться от тиары, благодаря чему удалось бы преодолеть схизму. Идея понравилась Барбароссе, и по его распоряжению были направлены приглашения королям и епископам прибыть на церковный собор в Павию в первых числах 1160 года, чтобы совместно рассмотреть обстоятельства выборов, состоявшихся 7 сентября, и решить, кому из двух претендентов быть папой.

Между тем конца осады Кремы не было видно, поскольку ни одна из сторон не шла на уступки. Когда в лагерь Фридриха прибыло несколько князей церкви, дабы склонить его к заключению мира с Миланом и его союзниками, он ответил, что миланцы, в свое время пойдя на соглашение с врагами Империи, сами сделали выбор в пользу войны. Жителям же Кремы он велел передать, что отныне станет использовать против них все средства. Его брала досада, что этот маленький городишко держится так долго, гораздо дольше, чем в прошлом году сопротивлялся могущественный Милан. Решив начать беспощадную войну, он, дабы показать серьезность своих намерений, приказал казнить на глазах у осажденных 40 заложников и 6 знатных миланских пленников.

Для штурма городской стены соорудили большую деревянную башню высотой более 20 метров с шестью расположенными друг над другом платформами. Башню предполагалось подкатить к стене города, но прежде надо было засыпать участок широкого и глубокого городского рва. Сделали большие защитные навесы, под прикрытием которых можно было работать, не опасаясь камней и стрел защитников Кремы. Потребовалось около 2000 повозок земли, гравия и древесины, чтобы засыпать ров на участке достаточной ширины, чтобы 500 человек могли двинуть вперед осадную башню шириной около 10 метров. Осажденные, осознав грядущую опасность, пытались огнем, камнями и стрелами воспрепятствовать приближению башни к городской стене. И тогда Барбаросса приказал привязать спереди и по бокам башни корзины, в которые поместили заложников и пленников. Защитники Кремы оказались перед страшным выбором: метание камней и пускание стрел по башне подвергали угрозе их собственных людей. Но рассудив, что уничтожение врагом их родного города обернется для них несопоставимо большей потерей, нежели смерть отдельных сограждан, они обстреливали башню до тех пор, пока та не вышла из строя. Отбив атаку, они, дабы отомстить за гибель своих, казнили на городском валу пленных немцев и жителей Кремоны и Лоди.

Спустя несколько дней осадную башню отремонтировали и более надежно защитили от ударов со стороны осажденных. С помощью гигантской стенобитной машины немцам удалось пробить брешь в стене, однако защитники города насыпали перед проломом вал и устроили перед ним подкоп, сведя тем самым на нет все усилия осаждавших по подготовке штурма. Противники оказались достойны друг друга: ни одна из сторон не уступала в мужестве и сноровке. Казалось, перелом в войне наступил, когда Барбароссе удалось с помощью подкупа переманить на свою сторону умелого строительного мастера из осажденной Кремы. Тот пообещал сконструировать помост, с которого можно было бы перебрасывать трап на стены и оборонительные сооружения города, чтобы взбираться на них. Осадная башня также была оснащена перекидным мостом.

На 21 января 1160 года, когда пошел уже восьмой месяц осады, был намечен штурм города с помощью большой башни и нового помоста. Был разработан детальный план атаки. Отто Виттельсбах и пфальцграф Рейнский Конрад, руководившие штурмом, заняли места на башне. Защитники Кремы внимательно следили за этими приготовлениями, происходившими у них на глазах на расстоянии полета стрелы, и сами готовились к отражению натиска. Во время штурма Отто и Конрад со своими воинами уже достигли было городской стены, но отважные бойцы обороны преградили им путь. Крючьями на длинных шестах они сбрасывали нападавших, а с помощью катапульт сумели так повредить камнями осадную башню, что стало невозможно использовать перекидной мост. Героические защитники города камнями, мечами, копьями и шестами не подпускали нападавших к стене. Атака была отбита.

Однако этот успех осажденных лишь продлил агонию. Войско Барбароссы не давало противнику ни минуты покоя, день и ночь обстреливая город из катапульт. Сила сопротивления оборонявшихся после семи месяцев осады пошла на убыль. При посредничестве патриарха Аквилейского Перегрина и Генриха Льва они уведомили императора о том, что подняли оружие не против него, а против своих давних врагов кремонцев, вражда с которыми у них продолжается уже полвека. Не им, а императору они готовы сдаться. Посовещавшись со своими союзниками, Фридрих выдвинул условие, что жители Кремы могут взять с собой лишь столько, сколько каждый в состоянии унести. Сам же город подлежал уничтожению. У осажденных не было иного выбора, и 26 января 1160 года они сдались. Опустевший город был отдан на разграбление, после чего кремонцы, движимые все еще не утоленной жаждой мести, разрушили его. Так Барбаросса, уничтожив строптивый город, показал, что Ронкальские законы остаются в силе и подлежат исполнению.

Не собираясь предпринимать чего-либо против Милана до весны 1161 года, император распустил большую часть войска по домам. В Италии с ним остались лишь немногие, среди которых наиболее дороги и верны ему были Отто Виттельсбах, юный герцог Фридрих Швабский и пфальцграф Рейнский Конрад.

Тем временем приготовления к объявленному церковному собору в Павии шли полным ходом. Оба папы, Виктор и Александр, ссылались на свои далеко не всеми признанные права и каждый на свой манер возлагали на Фридриха ответственность за судьбу христианской Европы. Как следовало ему поступить? Уклониться ли от вынесения приговора, как в свое время император Лотарь III, когда соперничавшие папы Анаклет II и Иннокентий II требовали от него решения своей участи? Уступить ли настойчивым советам Райнальда Дассельского и, вопреки совести, признать того из них, кто гарантировал ему восстановление прежних императорских прав над церковью и беспрепятственное проведение его итальянской политики? Или же последовать примеру Генриха III и сместить обоих, чтобы затем, воспользовавшись своей императорской прерогативой, назначить третьего?

Барбаросса воздержался от принятия поспешных решений. Он понимал, что невозможно устранить церковный раскол без учета мнения королей Англии и Франции. Нельзя было допустить, чтобы конфликт из-за папы римского расстроил лишь намечавшееся взаимное согласие с обоими монархами. Следовало также принять во внимание имперскую церковь, прежде всего могущественное архиепископство Зальцбургское, влияние которого на севере простиралось до Аугсбурга и Регенсбурга, а на юге — до Аквилейского патриархата и которое удерживало Венгрию в сфере влияния римского императора, но при этом издавна склонялось к григорианским идеям свободы церкви.

Единство государства, с таким трудом восстановленное в результате семи лет непрерывных усилий, огромных жертв и самого изощренного дипломатического искусства, еще не настолько окрепло, чтобы теперь подвергнуть его столь суровому испытанию. Хотя эрцканцлер Райнальд и пускал в ход все свое красноречие, чтобы побудить императора к решительным односторонним действиям, хотя поддержать всей мощью Империи своего ставленника Виктора IV и представлялось весьма заманчивым, Барбаросса понимал, что решать церковные вопросы — не его дело. Сама церковь должна принимать решения, а он, ее фогт и покровитель, обязан быстро и точно приводить их в исполнение.

Необходимо было созвать церковный собор, на котором был бы представлен весь западный христианский мир. Откликнувшись в минуту грозящей опасности на зов императора, собор возьмет в свои руки судьбу народов. Честь Империи от этого ничуть не пострадает, зато свобода совести будет соблюдена. Епископ Павии, умный, опытный и отменно благочестивый человек, был направлен к королям Англии и Франции. Гонцы поскакали ко дворам Венгрии, Чехии, Дании и Польши. Были разосланы приглашения иерархам церкви всей Империи, включая Бургундию и Италию; им предстояло избрать в качестве преемника Адриана такого человека, «который бы на благо всем верующим мирно реформировал церковь и нашел бы взаимопонимание с Империей». Ни единым словом не упоминалось об избрании папами сразу двоих — как будто ни Виктора, ни Александра не существовало. Предпочитая даже не упоминать о случившемся расколе в церкви, говоря полунамеком, Фридрих писал архиепископу Зальцбургскому: «Относительно избрания мнения уже разделились. Я весьма сожалею об этом… Мы надеемся, что ты не свяжешь себя опрометчивым решением, а предварительно посоветуешься с нами; мы просим тебя действовать только в согласии с нами». И далее уточнялось, на каких условиях возможно согласие: «Лишь того мы потерпим на престоле Святого Петра, кто будет единодушно и единогласно избран к славе Империи и для воцарения мира в церкви».

Первые ответы на разосланные императором приглашения обнаружили, что большая часть итальянских епископов не видела необходимости в принятии каких бы то ни было новых решений, считая Александра III законным папой. Откликнулся на обращение императора и архиепископ Зальцбургский Эберхард, заявивший, что хотя и примет участие в церковном соборе, однако ни в коем случае не согласится признать Виктора IV. Французская и английская церкви уклонились от ответа, лишь архиепископ Реймсский открыто высказался за Александра. Короли Англии и Франции охотно согласились прислать собственных представителей, ни единым словом не обмолвившись при этом о делегировании своих князей церкви. Таким образом, собор утрачивал значение вселенского, и лишь присутствие обоих «пап» могло сделать его правомочным принимать решения.

Виктор принял приглашение, ни минуты не колеблясь. Ничего не было для него важнее, как отстоять свои спорные права. Он знал, что может твердо рассчитывать на поддержку канцлера Империи, которому как архиепископу Кельнскому предстояло играть весьма важную роль на этом собрании князей церкви. Александр же, получив помпезное приглашение: «Мы вызываем Вас от имени Господа Бога и всей католической церкви на собор, дабы Вы могли выслушать и уважить решение собравшихся архиепископов, епископов, аббатов и прочих благочестивых мужей», отверг его, заявив, что папу римского никто не может судить. «Наши отцы ради собственной свободы жертвовали всем. Мы были бы недостойны их, если бы сейчас убоялись подвергнуться, ежели потребуется, какой угодно опасности», — гордо ответил он императору. Он остался при своем мнении и после повторного приглашения, лишь послав в Павию наблюдателем одного из своих кардиналов. Собор, еще не открывшись, лишался смысла, однако окружение Райнальда ликовало, полагая, что победа Виктора над Александром, а вместе с ней и торжество имперской идеи обеспечены.

Открытие собора, первоначально намеченное на 13 января 1160 года, из-за продолжавшейся осады Кремы перенесли на 5 февраля, в надежде, что к тому времени строптивый город капитулирует. Как только начались переговоры об условиях капитуляции, в Павию потянулись епископы, особенно итальянские. Расправа, учиненная над Кремой, произвела должное впечатление. Такую же участь пророчили и Милану, вследствие чего враждебный Империи папа неизбежно должен был лишиться поддержки в Ломбардии. В этой обстановке даже наиболее осмотрительные имперские епископы решились участвовать в работе собора.

На собор прибыли собственной персоной архиепископы Майнцский, Кельнский, Бременский и Магдебургский с подчиненными им епископами. Из числа наиболее влиятельных представителей церкви отсутствовали архиепископы Трирский и Зальцбургский. Оба они ссылались на болезни, причем второй из них и вправду был болен. Эберхард находился уже на расстоянии всего одного дня пути от Павии, но был вынужден повернуть назад, направив вместо себя верного человека. Князья церкви из Бургундии, архиепископы Арля, Безансона и Лиона, извинившись за свое отсутствие, прислали представителя, в верительной грамоте которого сообщалось, что все эти иерархи заранее присоединяются к решениям собора. Посольство от короля Англии Генриха II вручило императору составленное в самой уважительной форме послание, из коего следовало, что Англия пребывает в согласии с Империей. Яснее выразился Людовик VII, заявивший, что воздержится занимать ту или иную позицию, пока не узнает о принятых на соборе решениях. От датского, венгерского, чешского и польского дворов прибыли дипломатические представители, но ни одного князя церкви. Всего собралось около 50 епископов, в основном из Германии, Бургундии и Италии — королевств, составлявших Священную Римскую империю.

Виктор со своей многочисленной свитой остановился в загородной резиденции близ Павии. 3 февраля прибыл двор императора. Жители Павии устроили Барбароссе триумфальную встречу, чествуя победителя Кремы как отца отечества. Особый блеск торжествам придавало присутствие почти всех наиболее влиятельных князей Империи. Однако, вопреки ожиданиям тех, кто настроился долго и шумно праздновать, Фридрих распорядился устроить день покаяния и молитвы, что, по его мнению, было более уместно в канун открытия церковного собора.

Оно состоялось 5 февраля в главном храме города. Император произнес перед собравшимися приветственную речь; он заявил, что считает не только правом, но и своей обязанностью созвать церковный собор. Так поступали и его выдающиеся предшественники: Феодосий и Юстиниан, Карл Великий и овеянный славой Оттон I, возродивший Римскую империю. Их примеру он следует. Но, созвав сей собор, он выполнил свою задачу, ибо принимать решение по спорным вопросам предстоит не ему. Эту тяжкую ответственность надлежит взять на себя собравшимся прелатам. Пусть каждый решает по совести и постоянно помнит о том, что и самому не избежать Божьего суда. После этого император со своей мирской свитой покинул храм, предоставив свободу действий участникам открывшегося собора.

Начали с признания того очевидного факта, что, хотя немецкий и североитальянский клир представлен почти полностью, говорить о вселенском соборе не приходится. Кроме того, отсутствие Александра III вынуждало изменить заявленную в приглашениях цель собрания. Теперь вместо того чтобы, выслушав обоих пап, принять решение, предстояло установить законность избрания по крайней мере присутствовавшего на соборе Виктора IV. Однако из-за отсутствия его противника непросто было внести ясность и в этот вопрос, так что итальянцы предложили перенести все обсуждение на будущий собор, который следовало созвать позже и на который явились бы по крайней мере представители Александра, если не сам он. Против этого дружно запротестовали немцы: для итальянцев еще одна поездка на собор потребует грошовых затрат, для них же обернется непосильными расходами, а посему надо приступить к дебатам и, поелику возможно, принять решение.

Пришлось начинать, и первым делом предоставили слово Виктору. Тот отлично подготовился к выступлению и потому изложил суть вопроса самым обстоятельным образом. При этом он не утверждал ничего такого, что невозможно было бы тут же подтвердить свидетельскими показаниями уважаемых людей, к числу коих принадлежали и три последних верных ему кардинала. Один за другим выходили клирики соборного капитула, сенаторы, рыцари, аббаты и простые священники из Рима и клятвенно подтверждали, большей частью в качестве очевидцев, правдивость его слов. Были предъявлены высокому собранию и письменные свидетельства, так что, казалось, уже не оставалось сомнений относительно законности избрания Виктора.

И все же нельзя было принимать решение, не выслушав предварительно и другую сторону. Постановили направить с нарочным приглашение к кардиналам Александра, Оддо и Генриху. Поскольку те в свое время активно участвовали в борьбе за избрание папы, их свидетельские показания были особенно важны. Однако оба наотрез отказались прибыть, и переубедить их не удалось, даже намекнув, что они могли бы дать делу Александра благоприятный для него поворот.

Тем временем собор приступил к тщательной проверке всех показаний. Особое значение его участники придали письму соборного капитула Святого Петра, члены которого единодушно утверждали, что на их глазах Роланду помешали надеть папскую мантию, тогда как Октавиана видели облаченным в пурпур. Клир и народ Рима преклонили перед ним колена и возгласами одобрения признали его папой. Поскольку показания многих очевидцев были признаны заслуживающими доверия, участники собора одобрили показания Виктора. Тем самым было завершено следствие по первому важному вопросу и установлено, что 7 сентября 1159 года, в день официально назначенных выборов, Виктор IV, облаченный в пурпурную мантию, предстал для аккламации перед народом и клиром как папа.

Раз дело обстояло именно так, то какие еще могли быть сомнения в правомерности его избрания? И все же оставался один вопрос, на который обязательно надо было ответить, если не хотели ограничиться поверхностным разбирательством: как могло случиться, что настроение в Риме за неделю переменилось столь основательно? Виктор свалил всю вину на лживые манифесты Роланда, затуманившие головы римлян. Зачитали один из таких манифестов, в котором утверждалось, что лишь два или три кардинала проголосовали за Октавиана, а все остальные были против, за что и подверглись насилию. Учитывая, что на соборе в Павии как раз и присутствовали только трое из 23 кардиналов, эти утверждения не могли показаться невероятными. Однако требовалось удостовериться в этом. Если все так и было, то дело принимало иной оборот. Возражение двоих или троих обладавших правом голоса кардиналов не могло, согласно каноническому праву, помешать констатации факта «единогласного», как требовалось, избрания. Но Виктор утверждал, что против Александра было подано не менее семи голосов.