Владивосток - Порт-Артур

* * *

   По случаю начавшейся войны буксир был штатно вооружен парой 37-миллиметровых пушечек, а по случаю предприимчивости командира, на него поставили еще и пару старых картечниц Гатлинга. Как поговарили на флоте, их Балк то ли выиграл в карты, то ли просто украл у кого-то из миноносников. Впрочем, экипаж миноносца и сам снял их с наскочившего на мель при первой попытке заблокировать проход на рейд японского брандера.

   Вообще-то, по сигналу тревоги буксиру сниматься с якоря было не обязательно, даже если он и стоял под парами рядом с выходом. А снявшись, разумно было бы отходить в глубину гавани, а не пробираться по мелководью к открытому морю, потому что гонять по рейду японцев - не его дело, для этого в составе эскадры было достаточно боевых кораблей. Но Балку не сиделось в гавани. Для себя он придумал оправдание - если какой-то из русских кораблей потеряет ход, он сможет быстрее отбуксировать его в порт. Эта отговорка уже пару раз выручала его при разборах "неподобающего" поведения буксира во время ночных схваток на рейде.

   Наконец, когда утром третьего марта, Балк сумел притащить в гавань после ночного боя подорванный японской миной и лишившийся хода "Властный", вытащив его буквально из-под носа собиравшихся добить неподвижную мишень японских миноносцев, он получил благодарность от адмирала Макарова, представление к "Станиславу", а главное - разрешение находится при атаках там, где сочтет нужным. При условии, что его буксир не будет путаться под ногами боевых кораблей.

   Сейчас "Силач" не "путаясь под ногами" у нерешительно замершей "Дианы", с которой пытались спустить паровой катер, а обойдя крейсер по дуге, шел прямо на "Фусо". Его капитан на мостике громко кричал:

   - Держись крепче, ребята! Приготовиться к тарану!!!

   Балк, жадно читавший все доходившие до Порт-Артура газетные статьи о подвиге "Варяга" и "Корейца", прекрасно помнил детские игры со своим двоюродным братом, в которых он, более старший и крупный, всегда выходил победителем. Теперь и у него появилась тень шанса совершить что-то, хоть немного похожее на подвиги своего удачливого кузена, и уж он-то ее точно не упустит.

   Впрочем, кроме жажды подвигов непоседливым лейтенантом двигал элементарный здравый смысл. Если брандер, в котором он к своему удивлению в свете прожектора опознал старый японский броненосец, затонет там, где он сейчас стоит на якорях, из гавани смогут выходить только миноносцы. Сам три года шныряющий по фарватеру туда-сюда почти каждый день, Балк прекрасно понимал, что японец выбрал для затопления идеальное место. Он даже успел с усмешкой подумать, что именно там потопился бы и сам, реши он насолить занудствующему начальству, типа Старка, Греве или Ухтомского, по-крупному.

   На "Фусо" поначалу отстреливались от "Дианы", но разглядев несущийся на все парах с включенной сиреной портовый пароходик, перенесли огонь на него. Однако к этому моменту на старом броненосце в строю остались только одна шестидюймовка и пара орудий калибром поменьше. В планширь буксира попал шестидюймовый снаряд, изрешевший рубку и мостик. Мелкий осколок пробил дерево рубки и завяз в мощной грудной мышце капитана, упершись в ребро. Смерть не достала до сердца лейтенанта всего-то какой-то дюйм. Рулевому повезло меньше - осколок, влетев в иллюминатор рубки, попал ему в лоб, а еще пяток вошли в тело. Смерть была практически мгновенной.

   Когда "Силач" приблизился на три кабельтова, в "Фусо" наконец-то попал первый одинадцатидюймовый мортирный снаряд с Золотой Горы. По стоящей мишени вечно мазать не могли даже не слишком точные мортиры. Сразу после этого в телефонной трубке на командный пункт батареи (одно из нововведений, которые Макаров почерпнул в папке, переданной ему лекарем с "Варяга") раздался зычный голос адмирала, который потребовал прекратить огонь по стоящему на фарватере кораблю.

   После впечатляющего взрыва на палубе огонь с "Фусо" прекратился на минуту, которой хватило Балку на то, чтобы снять со штурвала тело рулевого и взяться за рукоятки самому. Он, ювелирно отработав за кабельтов до борта брандера "полный назад", снизил скорость с одиннадцати до пяти узлов. Поэтому энергия удара была потрачена не на проламывание бронированного борта "Фусо", а на его разворот вдоль фарватера. На какое-то время наступило шаткое равновесие - "Силач" пытался развернуть стоящий поперек фарватера брандеро-броненосец, кормовой якорь "Фусо", вцепившись в дно, с истинно самурайским упорством пытался не дать ему это сделать.

   На мостике "Фусо" Окуномия мрачно наблюдал за усилиями русского буксира, который был уже на волосок от того, чтобы пустить все жертвы, принесенные в этот день, к восточным демонам. Что еще он мог сделать при условии, что почти все орудия выведены из строя, и только пара 47-миллиметровок все еще пытается достать навалившийся на борт буксир, который вообще-то давно в мертвой зоне? Только повести всех, кто еще был на ногах, в последнюю атаку, и попытаться, пробившись в рубку, отвести буксир от борта его тонущего корабля, который уже осел на пару футов. А может, и вообще удастся утопить этот чертов пароход прямо у борта "Фусо", тогда уж точно фарватером еще долго не смогут воспользоваться крупные корабли.

   Над палубой броненосца пронесся последний приказ командира:

   - Команде вооружиться всем, чем можно! За Императора и Японию, на абордаж!!!

   Рулевой матрос, который, схватив с переборки пожарный багор, кинулся было в схватку, был послан в машинное отделение с тем, чтобы донести приказ об атаке до низов броненосца, где сейчас была сосредоточена большая часть команды.

   Первой волне атакующих не повезло - их встретила уцелевшая картечница Гатлинга, из которой азартно и метко палил прапорщик Щукин. На борт "Силача" успели перепрыгнуть только десять палубных матросов из трех десятков, кинувшихся в атаку. Пятнадцать человек были выведены из строя в момент рывка, остальные попрятались от ливня свинца за кнехтами и раструбами вентиляторов.

   Окуномия резонно решил дождаться второй волны из кочегарок, погребов и машинного отделения и приказал уцелевшим матросам затаиться и ждать. Столь удачно отстрелявшаяся картечница была снесена за борт внезапно ожившей 75-мм пушкой вместе с перезаряжавшим ее расчетом. Второй выстрел пушка сделать не успела - на "Диане", наконец, проснулись и всадили в место, откуда раздался выстрел, сразу три сегментных снаряда. Промазать с четырех кабельтовых не смогли даже артиллеристы крейсера, носившего гордое прозвище "сонной богини"...

   - Илья, подкинь-ка мне с палубы гриф от штанги, от той, что побольше, и быстро, - прокричал Балк вестовому.

   - А зачем он Вам, ваше благородие? - оторопело спросил матрос, просовывая притащив к рубке полутарометровую стальную палку.

   - Так у нас на борту из оружия только пара револьверов и пяток винтовок, - усмехнулся Балк с хищноватым прищуром, наскоро промокая рану на груди салфеткой, - а макаки сейчас опять полезут. Да, кстати, о револьвере, держи!

   - А как же вы сами-то? Не ровен ведь час...

   - Не дрефь! Иди воюй, давай. А я и без него обойдусь. Это ты у нас на борту меньше месяца, сопля худородная. А те, кто с нами хоть полгода отходил - им эти пукалки ни к чему. Да и у японцев их не густо будет, я думаю. Но сперва - рви в машину, предупреди духов, чтобы вооружались чем найдут и готовились отбиваться - косоглазых раза в три больше будет, могут и до них добраться.

   Через три минуты на палубу "Силача" ринулась толпа кочегаров из низов броненосца. Ее прилив был частично остановлен пулеметным огнем с фор-марса приблизившейся "Дианы", но часть нападавших все же смогла под руководством размахивающих мечами офицеров перебраться на "Силач". Пулемет захлебнулся, подавившись первой же очередью - металлические ленты для пулеметов еще не вошли в обиход, а холщевые постоянно давали перекосы. Во второй раз за эту войну на палубе корабля закипела жаркая абордажная схватка, и опять во главе русской стороны был офицер по фамилии Балк. Тенденция? Или уже традиция?

   Долгого боя не получилась - команда "Силача" доказала, что последний год не зря была грозой ночного Порт-Артура - японцев вымели с буксира, как мусор метлой. В схватке на ломах и цепях преимущество в силе было на стороне русских. На носу буксира боцман Хотько с разбойничьим посвистом крутил вокруг себя двухметровой стальной цепью, раз за разом снося за борт пытающихся перепрыгнуть через фальшборт японцев. Он продержался три минуты, пока кочегар с "Фусо" в прыжке не уволок его за борт. Впрочем, в отличие от японца, Хотько выплыл.

   К этому моменту цепь японского якоря не выдержала напора русской паровой машины и лопнула. "Силач" успел-таки развернуть брандер вдоль фарватера, до того, как под днищем старого броненосца заскрежетал камень и он, медленно заваливаясь на правый борт, башмаками обломанных выстрелов сетевого заграждения распорол обшивку в носу парохода. Поняв, что дальнейшее "пихание" с севшим на грунт японцем бесполезно, Балк еле успел приткнуть свой стремительно набирающий воду буксир носом к берегу.

   По ходу дела до его мостика добежали-таки пятеро японцев. Первый рванул на себя дверь, которая, к его удивлению, оказалась не заперта, и был снесен с трапа ударом грифа. Поле этого из рубки к подножию трапа спрыгнул командир корабля, заклинивший штурвал и полный решимости не подпустить к нему никого. Он один сдерживал четверых японцев с полминуты, пока на них с тылу не кинулись кочегары, вылезшие из низов "Силача" во главе с палящим из командирского револьвера вестовым. С их помощью палуба буксира была отчищена от неприятеля в течение пары минут...

   Увы, утром стало ясно, что замысел японского командующего скорее удался, чем нет - фарватер был заблокирован наполовину. Из Порт-Артура теперь могли выходить только бронепалубные крейсера и миноносцы, для броненосцев проход был закрыт наглухо. Япония вновь господствовала в море.

   Из воспоминаний капитана третьего ранга Хироиси Като, штурмана броненосца береговой обороны императорского флота Японии "Фусо".

   "Морской сборник", N2, 1907 г.

   Тот день был необычен. Нашему кораблю выпала великая честь, на борт взошел сам главнокомандующий флотом империи адмирал Того. Он произнес перед всей командой вдохновенную речь о предстоящей нашему старому кораблю чести участвовать в операции, которая должна, наконец, переломить эту начавшуюся так неудачно войну в нашу пользу. Сам Божественный Тенно (один из титулов императора Японии - здесь и далее примечания редактора перевода вынесены в скобки и выделены курсивом) просит у нас жертвы во имя Японии. Мы должны своими телами и корпусом своего корабля заблокировать русским выход из по-праву пролитой крови принадлежащего Японии Порт-Артура.

   Это позволит, наконец, запереть русского медведя в своей берлоге, где он трусливо отсиживается, и высадить у Порт-Артура армию Ноги, и доблестные сыны Ямато (одно из названий Японии) опять возьмут город. Адмирал не скрывал, что спастись с броненосца, затапливаемого на фарватере вражеской гавани, почти невозможно, хотя тот и будет вести на буксире три паровых катера для эвакуации экипажа. У команды во время вдохновенной речи главнокомандующего на глазах стояли слезы, все были готовы умереть ради победы, и когда было предложено не желающим идти на верную гибель сейчас же сойти на берег - таковых не оказалось.

   Затем адмирал сам зачитал список членов экипажа, которые должны будут вести броненосец в его последний боевой поход. И хотя мы понимали, что для последнего боя нашего дедушки "Фусо" нет нужды в полной команде - все, не вошедшие в список почувствовали себя глубоко оскорбленными. Особенно переживал наш доблестный командир капитан второго ранга М. Окуномия . Его лишили чести вести свой корабль в последний бой, и хотя разумом он понимал, что главнокомандующий может быть прав, но сердце его было полно печали, и, вынув свой меч из ножен, он протянул его адмиралу, и потребовал немедленно отрубить ему голову, дабы избежать позора бегства с поля боя, ложащегося на его род. Адмирал понял его чувства и разрешил остаться на корабле.

   Я не был сначала включен в список. Но, принимая участие в разработке плана атаки, убедил адмирала, что без опытного штурмана (а я, без ложной скромности, хорошо знал Порт-Артур, до войны не раз был там и даже входил в гавань без лоцмана) очень сложно определить место затопления корабля ночью при погашенных навигационных огнях - тоже был оставлен на борту.

   Началась подготовка корабля к последнему бою. Безжалостно было выломано и удалено все дерево и вообще все, что могло гореть. Были срублены мачты, корпус перекрашен в черный цвет, рассчитан запас угля от островов Эллиота до Порт-Артура. Пустые угольные ямы были залиты бетоном (для придания дополнительной защиты и затруднения подъема). Бетоном были залиты и помещения команды, отсеки подводных торпедных аппаратов и часть междудоного пространства.

   Для нейтрализации сторожевых кораблей противника, сорвавших первую операцию брандеров, дополнительно были установлены два старых 6 '' орудия Круппа и четыре 120-мм скорострелки Армстронга (120-мм орудия впоследствии были сняты русскими и установлены на вспомогательный крейсер "Ангара"). Трюмы двух транспортов "Чийо-Мару" и "Фукуи-Мару" были засыпаны щебнем и залиты бетоном, кроме того, были заложены подрывные патроны для быстрого их затопления. Специально были выведены из строя якорные шпили, чтобы русские уже не смогли поднять якорь, если успеют захватить корабль до того, как он ляжет на грунт. Транспорт же "Ариаке-Мару" был загружен бревнами и рисовой шелухой, ему была назначена особая роль.

   План операции в основном был разработан нашим доблестным командиром Окуномия и, как показали дальнейшие события - этот план был безупречен. Операция должна была быть проведена в ночь со 2 на 3 мая. Эта ночь была почти безлунная, что позволяло нам незамеченными добраться почти до цели. У Порт-Артура луна заходила в 17:10, а всходила лишь в 3:42 утра, темнело в 21:15, а начинало светать в 7:05. (Здесь и далее - токийское время. (+1 ч 12 мин. к времени Порт-Артура), японский флот всегда жил по токийскому времени, где бы ни находились его корабли).

   Мы знали, что русские выставили мины на внешнем рейде Порт-Артура, но, к сожалению, не знали точного расположения заграждений, поэтому первым в колонне шел непотопляемый (загруженный деревом) транспорт "Ариаке-Мару", который проложил бы путь среди мин нашему отряду. Кроме того, он, как первый в колонне, должен был принять на себя первый удар русских (что впоследствии полностью подтвердилось). Затем, по прохождении минных полей, команда транспорта должна была попытаться прорваться во внутреннюю гавань ПА и таранить какой-нибудь крупный русский корабль, отвлекая тем самым внимание от остального отряда, выполняющего главную задачу - затопиться на фарватере.

   Мы должны были подойти к Порт-Артуру в 22:30 - к наивысшей точке прилива, составлявшей почти 2 метра. Во-первых, это позволяло нашим дестроерам безбоязненно проходить над русскими минами. Во-вторых, снижало риск подрыва наших глубоко сидящих брандеров, исключало влияние приливно-отливных течений, которые на внешнем рейде ПА достигают полутора узлов, что чувствительно для нашего десятиузлового отряда и наконец, уменьшало вероятность сесть на мель при подходе к фарватеру. К этому времени офицеры разведки должны были поджечь в городе и крепости несколько строений, что позволит нашим штурманам выйти к входному фарватеру и обойти затопленные русскими пароходы.

   И все эти положения блестяще подтвердились на практике. По опыту первой неудачной попытки заградить ПА, мы знали, что русские освещают прожекторами цель и атакуют ее. В том числе торпедами миноносцев, что было весьма опасно для наших тяжело нагруженных кораблей. Поэтому отряду были приданы два отряда истребителей, по четыре дестроера в каждом, с задачей отвлечь на себя русские дежурные силы и как можно дальше оттянуть их в море. Это отлично сработало на практике.

   В ночь с 11 на 12 апреля офицеры отряда и командиры дестроеров на миноносце провели рекогносцировку внешнего рейда ПА и, к счастью, остались незамеченными русскими. В этой операции боги помогали нам, ночь была тихая и безоблачная, звезды ярко светили, позволяя отлично ориентироваться по ним. Мы шли незамеченными десятиузловым ходом практически курсом на север, чтоб быстрее и без лишнего маневрирования попасть в створ фарватера (вход во внутреннюю гавань ПА практически точно с юга на север). Также нам удалось своевременно обнаружить ориентир - скалу Лютин-рок - теперь оставалось идти по прямой к славной гибели!

   И тут началось. "Ариаке-Мару" был освещен прожектором русского миноносца ("Решительный") и обстрелян им, в том числе самодвижущимися минами Уайтхеда. Две из них попали в транспорт, но из-за своего плавучего груза он лишь немного осел в воде и только чуть снизил скорость (на самом деле "Решительный" так и не сумел сблизиться на торпедный выстрел, транспорт, по-видимому, подорвался на первой и третьей линиях мин заграждения).

   Наш "Фусо", в свою очередь, а также "Конго" и "Хией", открыли ураганный огонь по русскому миноносцу. По-видимому, наши снаряды нанесли ему смертельные повреждения, так как он резко ослабил огонь, снизил скорость, потушил прожектор и окутался паром. Оглашая весь рейд ревом сирены, по видимому, из-за ее повреждения, он повернул к берегу и вскоре скрылся из вида. (На самом деле на "Решительном" были повреждены паропроводы, он почти потерял ход и обесточился, поэтому и погас прожектор. Командир принял решение на остатках пара уходить к берегу и там во избежание затопления выброситься на мель. Сирена использовалась для привлечения внимания береговых батарей к прорыву брандеров). Внезапно рев сирены прекратился, видимо, миноносец затонул (просто стравил пар).

   Наши дестроеры выскочили из-за корпуса "Фусо", где они притаились, чтобы добить наглого противника, но в это время были освещены прожекторами еще трех-четырех русских миноносцев и вступили с ними в перестрелку, уводя полным ходом их от нашего отряда - и русские клюнули на приманку! Они не поняли, где главная угроза для них, и увязались в погоню за нашими дестроерами, которым ничем серьезным это не грозило. Наши истребители были сильнее русских по артиллерии, быстрее, а экипажи опытнее и храбрее. Кроме того нас было больше (в условиях плохой видимости японцы сначала приняли "Новик" за миноносец, что было для них фатальным, русские истребители уже были довооружены кормовой 75-мм пушкой и в артиллерийском отношении не уступали японцам, кратковременно русские истребители могли развивать скорость, не уступающую японцам; сравнивать же храбрость экипажей вообще бессмысленно - и с той, и с другой стороны было явлено немало примеров как беспримерной отваги и самопожертвования, так и достойной порицания нерешительности, переходящей в трусость).

   Примерно в это же время включился мощный прожектор Электрического Утеса, заливая все своим светом и слепя наших комендоров. Но русские опять, как они выражаются, наступили на те же грабли: батарея Электрического Утеса (батарея N15, пять 10 '' орудий и два 57-мм пристрелочных Норденфельда) открыла огонь по головному непотопляемому "Ариаке-Мару", стреляя, по-видимому, бронебойными снарядами, так как взрывов не было видно (из материалов следственной комиссии по Делу "О неготовности армии и флота РИ к РЯВ" следует, что 10 '' снаряды были снаряжены песком без взрывателя и, естественно, не взрывались. Просто до войны сухопутное ведомство, в чьем ведении находились береговые батареи, так и не удосужилось разработать начинку бронебойных снарядов для стрельбы по морским целям. Или хотя бы принять на вооружение флотский образец. А штатные 10 '' фугасные снаряды имели слишком чувствительный взрыватель и нередко взрывались сразу после вылета из ствола - ими боялись стрелять. Приказание адм. Макарова о передаче Электрическому Утесу по 50 снарядов с "Пересвета" и "Победы" еще не было выполнено. Из-за бюрократической переписки с Петербургом об оплате передаваемых снарядов сухопутным ведомством и высылке из столицы новых снарядов кораблям для восполнения боезапаса).

   С левого борта появился русский миноносец, выходящий в атаку, но метким огнем мы его быстро подбили и он стал тонуть, так как выпустил три красные ракеты, видимо, сигнал бедствия. К сожалению, этот сигнал совпадал с нашим, означающим успешное выполнение задания, но это значило, что нам не было другого выхода, кроме как любой ценой загородить проход, иначе мы все лишимся чести, введя, таким образом, в заблуждение наш флот. (Это был все тот же "Решительный", медленно двигавшийся к берегу, в этой фазе боя он не получил ни одного попадания, красные ракеты пускал за неимением других на борту, чтобы привлечь внимание к своему сообщению о японских крейсерах, передаваемому морзянкой при помощи маломощного масляного фонаря из-за выхода из строя сигнального прожектора).

   Наш отряд вел огонь на оба бортам - с левого - по удаляющимся русским, с правого - по батареям Электрического Утеса. К сожалению, заставить прожектор потухнуть мы так и не смогли, но зато подавили батарею! Электрический Утес временно замолчал. (Закончились снаряды, сложенные у орудий для первых выстрелов, когда были поданы снаряды из погребов - батарея продолжила огонь. Вообще за весь бой батарея получила единственное повреждение - снаряд попал в свинарник, погибла свинья, два поросенка,и несколько кур, чему личный состав батареи был очень рад).

   Прямо по курсу, чуть левее, открылся еще один прожектор - это русская канонерка ("Манчжур") открыла (опять по "Ариаке-Мару"!) огонь из своих допотопных пушек. Наши скорострелки быстро превратили ее в пылающий остов, и она отвернула влево, спасаясь у береговых батарей, успев, правда, всадить нам в борт 8'' снаряд. Но железобетонная защита показала себя отменно - пробития не было, и это почти в упор! Вообще из всех попавших в броню "Фусо" снарядов ни один не пробил ее. Неожиданно пламя погасло, и канонерка исчезла, видимо, затонула. (На "Манчжуре" потушили пожар и приткнулись к берегу у батареи N9, т. к. имели две подводные пробоины, утром завели пластыри и своим ходом ушли в док. За бой "Манчжур" выпустил пять 8 '' снарядов, тринадцать 6 '', восемнадцать 107-мм и одну мину Уайтхеда).

   Пока все шло по плану, однако случайности предусмотреть нельзя. Электрический Утес все-таки ухитрился поджечь "Ариаке-Мару" (и не удивительно, его деревянный груз был предварительно полит керосином, но, скорее всего, это стало следствием попаданий с "Манчжура") и повредить ему руль. Горящий пароход, освещая все вокруг, стал описывать циркуляцию вправо, нам пришлось принять левее, чтоб избежать столкновения, за нами начали поворачивать остальные корабли отряда, строй несколько смешался, концевой "Фукуи-Мару" при этом, видимо, коснулся мины и потерял ход, довольно быстро погружаясь, но на него никто не обращал внимания.

   Когда "Фусо" створился с "Ариаке-Мару" - в нас попал единственный 10'' снаряд (перелетом, целились в транспорт). Снаряд попал в дымовую трубу и, не разорваршись, снес ее за борт вместе с вентиляционным дефлекторм. "Фусо" стал резко терять ход, из кочегарок повалил дым, практически все кочегары им отравились. Неприятным последствием этого было то, что шедший за нами "Конго" не успел отвернуть и навалил нам на корму, ничего существенного не повредив ни нам, ни себе, он своим корпусом раздавил паровые катера, буксируемые за "Фусо" для снятия экипажа.

   Но отсутствие пути к спасению только вдохновило экипаж биться до конца! Чем больше потери, тем слаще победа! Наш доблестный командир был контужен, однако быстро разобрался в обстановке и отдал приказ - подносчикам снарядов спуститься в кочегарки и поддерживать ход.

   Так как во избежание взрывов и пожаров мы не скапливали запас снарядов у орудий, а экипаж был сокращен до минимума, то ушедших в кочегарки подносчиков заменить было некем, "Фусо" прекратил огонь. Но это было к лучшему. Отсутствие вспышек от выстрелов и черный дым, валящий из того места, где раньше была дымовая труба, сделали нас почти невидимыми! Из-за этой неразберихи наш строй нарушился, ход "Фусо" упал до четырех узлов, за нами продолжал идти в кильватер только корветы, но мы продолжали двигаться к цели, и русские упустили нас из виду!

   Транспорт "Чийо-Мару" взял левее, видимо, рассчитывая выйти на фарватер вдоль Тигрового полуострова. К сожалению, он наткнулся на подводную скалу, получил пробоину ("скалой" был затопленый накануне по приказу адмирала Макарова для затруднения действий брандеров пароход "Харбин") и был вынужден включить прожектор, чтобы разобраться в обстановке. Этим он сразу же привлек к себе внимание береговых батарей, после чего у тяжело груженого "Чийо-Мару" не было шансов ("Чийо-Мару" затонул рядом с "Харбином").

   Внезапно луч прожектора Электрического Утеса осветил "Конго". Батарея открыла по нему огонь, сразу же добившись попаданий. Корвет потерял ход, а затем начал тонуть (после первого попадания в "Конго" у него самопроизвольно отдался якорь, корвет потерял ход - мощности не хватило волочить по дну якорь, поднять его уже не могли, а расклепать цепь не успели, при приближении русских истребителей неподвижный "Конго" во избежание захвата в плен затопился).

   Мы тем временем миновали Электрический Утес, но по нам открыла огонь батарея Золотой Горы (11'' мортиры, батарея N13). Поднялся вой, подобный завыванию тысячи демонов. Этот звук мешал сосредоточиться и вызывал дрожь в коленях. Зрелище медленно летящей 11'' бомбы на фоне звездного неба так величественно, что даже захотелось отстраниться от всего и написать хайку (сомнительно, что безлунной ночью можно визуально наблюдать полет мортирного снаряда, оставим последнее на совести автора). Однако я пересилил себя и продолжил вычисление нашего положения, чтобы вовремя дать команду к отдаче якоря и затоплению.

   Русские в очередной раз подтвердили, что стрелять не умеют, они не брали упреждение на наш ход и бомбы падали в кильватер "Фусо". К сожалению, случайная бомба попала в палубу спардека шедшего прямо за нами "Хиейя". Все было кончено за несколько минут. Он окутался клубами дыма и пара, потерял управления, быстро кренясь, склонился влево и, подорвавшись на мине заграждения, стремительно затонул.

   Теперь только наш старый верный "Фусо", олицитворяя собой самый дух нашей страны, продолжал неуклонно двигаться к цели. (Фусо - одно из поэтических названий Японии). Впереди показался русский трехтрубный крейсер ("Диана"), он осыпал нас снарядами, вывел из строя почти всех на верхней палубе, но не мог пробить нашу бортовую броню, усиленную бетоном! Правда, от сотрясений появилась течь в старом корпусе, но это уже было не важно. Произведя последний раз триангуляцию, я поклонился нашему доблестному командиру и сказал: "Пора". Мы отдали якорь, машинами развернулись поперек фарватера, стравили пар из котлов и подорвали кингстоны. Дело было сделано. Теперь осталось умереть достойно! (Като-сан подтвердил свою квалификацию штурмана, место затопления было выбрано на редкость удачно).

   Но теперь этот чертов прилив нам мешал! Корабль погружался слишком медленно и никак не ложился на дно. В это время неожиданно появился русский портовый буксир. Он с разгона ударил нас носом. (Это был портовый буксир "Силач", который стоял у прохода на внешний рейд с одним работающим котлом. Утром планировалось отправить его с водолазной баржей к месту гибели "Боярина" с целью съема 120-мм орудий с боезапасом и других ценных вещей. Как только началась стрельба, "Силач", по решению своего командира Сергея Захаровича Балка, развел пары и вышел под берегом вдоль Тигрового полуострова в проход, чтобы при надобности оказать помощь нашим поврежденным кораблям. Увидев вражеский броненосец на фарватере, командир "Силача" принял единственно верное решение - пожертвовать буксиром, но предотвратить закупоривание канала. После столкнрвения с "Фусо", поврежденный "Силач" начал принимать воду в носовые отсеки. Спасло его то, что буксир имел усиленную носовую часть. Ведь по совместительству он был и портовым ледоколом. "Силач" смог добраться до мели, а после заведения пластыря ушел в док на ремонт). Затем этот наглец уперся нам в корму и начал разворачивать вдоль фарватера, одновременно выталкивая "Фусо" к кромке канала, ему мешал только наш якорь.

   Нужно было что-то предпринимать. И наш отважный командир приказал взять буксир на абордаж. Но было поздно, Аматерасу Оми-ками, видимо, оставила нас. Чертов русский крейсер уже подошел к нам на три кабельтова и застопорил ход. Как только наша абордажная команда (все, кто остался в живых) появилась на верхней палубе, с марса крейсера нас смели пулеметным огнем. Я был тяжело ранен и потерял сознание.

   Очнулся я уже в русском госпитале, где был искренне удивлен человечным отношением к нам, врагам. Здесь же лечились раненые русские моряки. В том числе и с того самого буксира, который пытался помешать нам выполнить приказ адмирала. С их стороны мы так же не встретили враждебного отношения, скорее наоборот. Видимо, как и у нас, японцев, в русских традициях уважительное отношение к доблести своего противника.

   Смерть легче пуха, долг тяжелей, чем гора. Мы до конца исполнили свой долг: как я узнал в госпитале - русская эскадра оказалась запертой в гавани! ("Силач" все-таки смог вытолкать "Фусо" к краю форватера до того, как броненосец лег на дно, и хотя ширины канала было недостаточно для броненосцев, крейсера могли проходить). Теперь дело было за армией - захватить или уничтожить огнем осадной артиллерии русские корабли в этой мышеловке!

Глава 3. Многие знания - многие печали...

   Санкт-Петербург. Конец апреля 1904 года

   Кроме очного и заочного, в "записочках", ликбеза о будущем, и безуспешных перманентных попыток изменить мировоззрение царя в отношении внутренней ситуации в России, Вадик изо дня в день разрывался между кучей прочих "горящих" дел. Он координировал игру на бирже и достройку Кругобайкалки. Продавливал просьбы и заказы двух своих товарищей через инстанции и держал руку на пульсе подготовки к уходу на Восток новых эскадр. Организовывал на перспективу опережающее развитие российской военной техники и следил за перестановками в командовании армии и флота... Да еще и антибиотики: расчеты, склянки, шприцы, живые мыши, дохлые мыши...

   Каждый божий день недосып и нервное напряжение накапливались, и вот однажды, когда они, наконец, достигли критической массы, у доктора элементарно сдали нервы. Причем, как и следовало ожидать, "рвануло" по поводу того вопроса, где его успехи выглядели скромнее всего. Вернее их вообще не было, и даже не намечалось...

   Это случилось через двое суток после вышеописанного разговора о катерах, моторах и новых линкорах. Во время очередной "беседы без свидетелей" в Александровском дворце Царского Села, хронически не выспавшийся Вадик по просьбе августейшего собеседника излагал подробности того, что случилось в итоге трагического развития русско-японской войны в нашем мире, и как хорошо было бы этого не допустить. До этого дня он ухитрялся оберегать психику царя от мрачных подробностей драмы в подвале ипатьевского дома, считая, что довольно и того, что Его Величество понимает, что ТАМ кончил плохо. По умолчанию...

   Отдохнувший и погулявший с утра по подсыхающему парку Николай, как всегда, очень внимательно, и почти не перебивая, выслушивал вадиковы эмоциональные воспоминания о будущем. Но когда Банщиков попытался заострить ситуацию на том, что вся эта череда бед была предопределена кризисом государственной системы управления, Николай, слегка приподняв бровь, что говорило о легкой степени раздражения, стал неторопливо излагать, что и как следует делать. Ни на йоту при этом не изменив ни одного своего решения, по сравнению с известной Вадику историей, поскольку в основе всех этих рассуждений царя лежало одно: принцип незыблимости самодержавия и его государственных институтов.

   Конечно, Вадик был готов к тому, что не следовало ждать вольтерьянства от человека, воспитанного не только своим отцом, прямо завещавшим ему хранить самодержавие, как главное достижение российского национального пути, но и абсолютно солидарным в этом вопросе с Александром III, Победоносцевым. Поэтому он старался расшатывать этот больной зуб потихоньку, исподволь подбрасывая Николаю факты, которые, в его понимании, сами должны были бы навести царя на очевидные выводы... Но не тут-то было! Монарх оставался убежденным монархистом.

   И вот, в этот прекрасный апрельский день, - а день и в самом деле был замечательный: солнце щедро заливало все вокруг, щебетали устраивающиеся на гнездах птицы, пьянящие ароматы распускавшихся садов наполняли воздух, - терпение собеседника императора, далеко, кстати, не самая ярко выраженная черта в характере Вадика, неожиданно иссякло.

   Он схватил со стола хрустальную пепельницу и от всей души швырнул ее в стену. Ярко блеснувшие осколки дробью протрещали по паркету, вылетели в распахнутое окно... После этого в наступившей мертвой тишине раздался странно шипящий голос Банщикова. У него вместе с крышей сорвало и предохранительные клапана, которые до сих пор охраняли самодержца от самых неприятных для Николая моментов из истории будущего.

   - Ваше пока еще величество, вы можете делать все, что вам захочется, но когда вы это делали в моем мире, то очень плохо кончили. И не только вы, всей вашей семье пришлось расплачиваться за вашу полную неспособность управлять Россией в критический момент. Вы помните, я вам говорил, что ваш сын дожил только до тринадцати лет? Знаете, почему? Думаете, дело в наследственной болезни? Нет... Просто те самые революционеры, которых вы всерьез не воспринимаете и планируете разогнать одним полком гвардии, в семнадцатом году придя к власти и расстреляли не только вас, но и всю вашу семью!

   На Николая Второго, который искренне любил своих дочерей и жену, было жалко смотреть. В одно мгновение из уверенного в себе человека и государя крупнейшей в мире страны, он превратился в жертву своего самого страшного кошмара. Но Вадик, намертво закусив удила, больше не намеревался щадить чувства и самолюбие самодержца.

   - В подвале дома инженера Ипатьева в Екатеринбурге в Вас и Ваших домочадцев сначала выпустят по барабану из револьвера. Потом тех, кто будет еще жив - от корсетов дочерей пули из наганов будут рикошетить - добьют штыками...

   - Прекратите, - слабо прошептал Николай, но Вадик уже не слышал ничего, его понесло.

   - Чтобы тела не опознали, на лицо каждого выльют по банке кислоты, а сами лица разобьют прикладами винтовок.

   - Пожалуйста, перестаньте, - тщетно взмолился Николай.

   - Останки будут сначала сброшены убийцами в шахту в тайге, а потом, чтоб следов не нашли, они примут решение их вытащить и их сжечь. Но по дороге авто поломается, и трупы просто посекут на куски шашками, после чего зароют в придорожной яме. Где их и обнаружат только в девяностые годы. А сама Россия, проиграв германцам гораздо более серьезную войну, чем Русско-Японская, на пять лет скатится в резню братоубийственной гражданской...

   Да, Ваше Величество! Вовсе не супостат чужеземный угробит Россию! Не новый Батыга, не Великий магистр меченосцев или чудовище-корсиканец! Сами! Брат на брата пойдет! Сын на отца...

   Но и это будет еще не конец... За сорок последующих с этого дня лет, почти сорок миллионов наших соотечественников погибнут насильственной смертью. СОРОК МИЛЛИОНОВ. Истребляя сами себя и погибая в бессмысленных, навязанных им войнах. И истоком этого безумного кровавого потока явится Ваше, Николай Александрович Романов, царствование...

   - Хватит... - уже не шептал, а почти хрипел Николай.

   - Зато, можете радоваться, Вас потом канонизирует церковь, и станете вы великомучеником и страстотерпцем Николаем, - с убийственно злым сарказмом продолжал крушить хрустальные замки царя Вадик, - За такое и всю семью возвести на эшафот не жалко, не так ли, Ваше Величество? Оно того уж точно стоит...

   - Не надо, пожалуйста, не надо!!! - у Николая начиналась первая в зрелом возрасте истерика.

   - Не надо? Так, а я-то тут причем? - искренне удивился Вадик, - Я-то ничего, что к этому привело, не сделал. Меня тогда еще вообще не было, не родился я. Даже родители моих бабушек и дедов еще не встретились.

   Вас, Николай Александрович, простите, в МОЕМ (выделил голосом Вадик) мире, не поддержал НИКТО. Вы умудрились, пытаясь угодить всем, наступить на мозоль каждому. Даже часть дворянства и малограмотные крестьяне, которые сейчас хоть и собираются жечь помещиков, но на вас лично молиться готовы, через тринадцать лет пойдут против вас. И при известии о вашей гибели больше злорадствовать будут, чем горевать...

   Вы хотите повторения ЭТОЙ истории? Тогда можете спокойно продолжать в том же духе, а я, пожалуй, перееду хоть... Хоть в Новую Зеландию что-ли, там-то в ближайшие лет сто будет тихо, на мой век хватит...

   - Господи... - Николай тяжело дыша расстегнул ворот, сжал в дрожащих пальцах свой нательный крест. Взгляд его бесцельно блуждал не задерживпаясь ни на чем, - Господи смилуйся... Какой ужас... Грешен я... И девочек... Как же... Кто же... КТО?!

   Наконец взгляд его вновь начал приобретать осмысленное выражение, рука сжимавшая крестик перестала трястись. И взгляд этот сфокусировался на лице Вадима, пригвождая к месту...

   "Все... Шлиссельбург. Или виселица... Сразу. А может тут, в парке, и закопают... Какая, нафиг, Новая Зеландия. Доигрался. Приплыли... Может в окно? Хоть какой-то шанс..." - пронеслась в голове у Банщикова шальная мысль.

   - Вадим... Миша... Можно ли еще что-то изменить? Как ты думаешь? Ты сам веришь? С этим... Ведь все это в вашем мире уже было... Может, все-таки так свыше и предопределено? - хриплым и каким-то чужим голосом, проговорил, наконец, Николай.

   Отлегло... И снова кровь в виски!

   - Хрена лысого что-то вообще может быть предопределено! - грохнул по столу кулаком лекарь Вадик (или Михаил - он уже и сам запутался), - у нас и "Варяг" не прорвался, и Макаров на "Петропавловске" погиб 31-го марта. На мине должен был две с лишком недели назад взорваться. А тут - все это уже пошло по-другому! Сами же третьего дни говорили, что верите в то, что Господь Вам теперь помогает!

   - Так, может, тогда и подвала этого Ипатьевского монастыря не будет, если все пошло по-другому? Уже с Вашего появления здесь? - встрепенулся Николай.

   - Ипатьевского дома, а не монастыря... И к предсмертным проклятиям и пророчеству Марины Мнишек, уморенной в сем костромском духовном оплоте, инженер этот никакого отношения не имеет... Хотя, как знать, как знать... Возможно, Вы правы, и некая мистическая связь тут просматривается. Я об этом и не подумал...

   Но тогда, тем более! Сможем ли мы разорвать этот мистический круг - сейчас это в первую очередь от Вас зависит, Ваше величество! И Вы сами это не хуже меня понимаете. Я могу лишь подсказать, что помню и знаю из ТОГО будущего, помочь Вам подобрать и "зарядить" на общую цель наиболее способных людей, а талантами, слава Богу, Россия никогда не была скудна. Просто наши мздоимцы и завистники их хорошо "задвигать" умели. Дерьма то у нас тоже - не хило. И кто ему окорот довать должен? Власть! А власть - это ВЫ!