1917. Разложение армии

Обязательства эти сводятся к следующему положению: русские армии обязуются не позже, как через три недели после начала наступления союзников, решительно атаковать противника. Уже пришлось сообщить, что вследствие организационных работ, расстройства транспорта и запасов, мы можем начать активные действия не ранее первых чисел мая .

Данные вашего письма говорят, что и этого измененного обязательства мы исполнить не можем. Без укомплектований начинать какую бы то ни было операцию обширного размера немыслимо. Придется высказать союзникам, что ранее июля они не могут на нас рассчитывать, объяснив то теми или другими благовидными предлогами.

Я это сделаю, но не могу взять на себя ответственности за те последствия, которые повлечет наше уклонение от выполнения принятых на себя обязательств. Мы находимся в столь большой зависимости от союзников, в материальном и денежном отношении, что отказ союзников от помощи поставит нас в еще более тяжелое положение, чем мы находимся ныне. Соответствующее соглашение, думаю, должно составить заботу Временного Правительства.

Таким образом, сила обстоятельств приводит нас к выводу, что в ближайшие 4 месяца наши армии должны были бы сидеть покойно, не предпринимая решительной, широкого масштаба, операции.

Но на войне приходится считаться не только со своими желаниями, но и с волею противника. Если неприятель атакует нас, мы должны будем драться упорно, длительно, чтобы не допустить до одержания над нами успеха, который имел бы роковые последствия и для самой армии, и для России .

Вот это обстоятельство должно быть учтено правительством, каковы бы ни были «реальные условия современной обстановки».

Оборонительные бои сопряжены с большими жертвами людьми, потерею материальной части и расходом огнестрельных припасов. Без укомплектований, без прилива оружия, патронов и снарядов невозможно вести боя, который будет нам навязан неприятелем , помимо нашего желания.

Какие-то мероприятия нужны безотлагательно. Если запасные части развалились нравственно, то придется отобрать из них пока лучшие элементы и отправить в армию для образования при полках особых баталионов. Хотя общее настроение армии еще неопределенно, но близость к противнику, большее число офицеров создают более благоприятную атмосферу для нравственной и боевой подготовки укомплектований, чем в запасных полках внутренних округов.

Затем нужно энергичными мерами вернуть на службу многочисленный контингент людей, самовольно оставивших свои запасные полки и ушедших на родину или обратившихся в городах к «мирным» занятиям. Особенно необходимо отыскать растерянных новобранцев последнего призыва, так как это лучший боевой элемент, который еще можно спасти от развала и подготовить из него прочные укомплектования, передав его частью на фронты. Словом, необходимо обеспечить армию хотя бы несколькими стами тысяч пополнений, иначе мы разрушим наши кадры.

Особо острая нужда в обеспечении армии продовольствием. В дни нравственных потрясений вопрос питания приобретает особое значение. Хорошо накормленный солдат в этом видит заботу о нем свыше и более склонен слушать голос благоразумия, призывающий его к порядку, повиновению, к сохранению нравственной силы своей роты и полка. В настоящее время мы не выходим по части продовольствия из кризиса и живем изо дня в день.

Прошу принять уверение в совершенном уважении и преданности.

Мих. Алексеев.

12/III 1917 г., № 2188. Ставка. (В.-уч. Арх.; дело № 1237; л. 86–88.)

№ 35. Выдержки из докладов членов Государственной Думы Н.О. Янушкевича и Ф.Д. Филоненко

(Заслушаны Временным Комитетом Государственной Думы в заседании 13 марта 1917 г.)

Янушкевич . Получив предложение выехать на фронт, мы опасались, что нам придется увидеть там кое-что, что произведет на нас самое скверное впечатление, что мы увидим тяжелую картину. Но то, что нам пришлось увидеть, при приближении к фронту, с самого начала нашего путешествия, подействовало на нас совершенно обратным образом. Отъехав от Петрограда, мы заметили, что, как только стало известно о нашей поездке, на каждой станция стали собираться толпы народа и солдат, чтобы нас приветствовать. Перед Псковом, например, приветствовали нас, посылали привет государственной думе, председателю Государственной Думы, Временному Правительству и т. д.

Наконец, мы добрались до Пскова и отправились к генералу Рузскому, который сказал, что присутствие нас, депутатов, или кого-либо другого чрезвычайно необходимо. В настоящее время волна захватила Петроград и Россию, докатывается до фронта, и в некоторых местах возникают недоразумения в связи с приказом № 1 и в связи со всевозможными листками и воззваниями, которые проникают все-таки в армию. Между прочим, из разговора с генералом Рузским выяснилось, что в деле отречения императора от престола он сыграл очень видную роль, что он просто настаивал на этом и, с другой стороны, еще раньше, до отречения, говорил о необходимости немедленного введения ответственного министерства, так как иначе дело может кончиться очень плохо. Об этом он говорил нам после. Встретил он нас очень тепло и обещал помочь в исполнении возложенного на нас поручения. В Пскове нас всюду встретили чрезвычайно тепло: и на вокзале, и в земском союзе, и в городском союзе делали нам овации, к которым мы не привыкли. Все это относилось к государственной думе, нас приветствовали как членов государственной думы. В Пскове мы разделились на партии. Одна направилась к Риге, другая на Двинские позиции, а мы в район Глобачево, Воропаево, ближе к Поставам. Генерал Рузский предупредил о нашей поездке, так что нас всюду ожидали. К каждой из групп был прикомандирован полковник генерального штаба. С нами ехал адъютант генерала Рузского, чрезвычайно интересный собеседник. Чем дальше мы ехали от Пскова к Двинску, тем больше было оваций на каждой станции. На каждой станции мы выходили и отвечали на приветствия, так что, подъезжая к фронту, мы уже начали хрипнуть. В Режице [33] мы были встречены чрезвычайными овациями; нас попросили зайти в город на митинг. Войска были выстроены с музыкой, было масса народу. Нас приветствовали, мы произносили речи. Оставались мы там довольно долгое время. Там же, в кинематографе, было устроено заседание солдатских и офицерских депутатов.

В Режице было несколько инцидентов, между прочим, был убит командир Сумского полка. Когда стали обезоруживать полицию и собираться на митинг, появилась отдельная вооруженная группа лиц, которая вела себя довольно беспокойно. Так как никто не знал, зачем они приехали, то был командирован Сумской полк. Между тем распространили слух, что последний пришел усмирять. Стали грозить тяжелой артиллерией, если он не скажет, зачем пришел. Солдаты присоединились, но недоразумение возникло с офицерами, которые резко отзывались о солдатах и о красных бантиках. В результате командир полка был убит. Говорят, что он сам застрелился. Версии неясные, дело чрезвычайно темное. Кроме того, в Режице был арестован председатель земской управы, очень непопулярный человек, скверно зарекомендовавший себя в продовольственном деле. Здесь была расправа за старое.

На собрании солдат и офицеров дебатировалась масса вопросов. Между прочим, у нас был в руках приказ Гучкова о вежливом обращении. Мы обратили внимание, насколько все эти вопросы затрагивают солдатскую массу. Когда мы прочли приказ, солдаты стали задавать вопросы относительно чести, розог и т. д., как Временное Правительство на это смотрит, что оно будет делать. Мы сказали, что оно все, вероятно, разъяснит в соответствующих приказах. Когда мы прочли приказ Гучкова, раздалось громовое «ура», но солдаты интересовались, почему о чести ничего не сказано. Надо сказать, что комендант Режицы отдание чести отменил сам, заявив в приказе по гарнизону, что это необязательно. На этом митинге мы давали объяснения на предъявляемые вопросы. Предводителем дворянства был поставлен вопрос относительно арестов, ему не давали говорить, но, когда мы призвали к порядку, все успокоились. Мы предложили самовольно арестов не производить, объясняя, что это самосуд и что таких арестованных нужно освободить.

Затем мы двинулись дальше к Двинску. Там тоже были самые невероятные овации по адресу государственной думы. Двое из нас остались в Двинске, а мы направились в Полоцк. Мы изумлялись: такой был царский прием. Царя, вероятно, так не принимали. Нас носили на руках, склоняли знамена – и все это по адресу государственной думы. Мы пришли к убеждению, что авторитет государственной думы в войсках и в населении огромный. Имя депутатов, представителей государственной думы, связывается с чем-то освободительным. Дальше тоже на каждой станции были овации. Тут уже выяснилось, что известное настроение существует; с одной стороны, этому способствовал приказ № 1, с другой стороны – неправильное истолкование событий. Некоторые офицеры, когда поступали эти приказы и известия о событиях, напр., об отречении, истолковывали их так, что возбуждали в солдатах к себе недоверие, напр., отречение императора истолковывалось как его добрая воля, что он хороший, и т. д. …

Приехав к фронту, мы переночевали и отправились в те части, которые расположены на боевых позициях. Нас везде принимали весьма торжественно, с музыкой; мы были страшно смущены. Выяснилось, что знаменитый приказ № 1 и всевозможные слухи породили известную дезорганизацию в «зеленых» частях, где мужики. В частях, более революционных, ничего подобного не было. Там и с офицерами уживаются очень хорошо. Мы подметили одну черту: несмотря на то, что Временное Правительство существует, что переворот совершившийся факт, в среде высшего офицерства есть такие, которые ведут себя чрезвычайно нетактично. Везде приходилось слышать жалобу на то, что если и одевается красный бантик, то он срывается. Затем заявляли, что не выносят портретов; солдаты приходят и видят, что портрет императора на стене; это их возмущает. В некоторых местах мы получали точные сведения, что грозят расстрелом, если вынесут портрет. Эта бестактность создала ужасную атмосферу. B некоторых местах нас просили принять меры, чтобы портрет убрали, потому что часть волнуется и могут быть убийства. Но все-таки надо заметить, что у солдат есть сдерживающее чувство. Они ждут чего-то; чрезвычайно интересуются тем, что сейчас происходит. Нам задавали вопросы на всякие темы. Сначала мы произносили приветствия, а потом объясняли, что все кардинальные вопросы решит Учредительное Собрание. Временное же Правительство озабочено тем-то и тем-то. Приходили офицеры, но мы их просили удалиться. Мы беседовали с каждой частью солдат. Они приходили со своими жалобами и пожеланиями, мы старались им все разъяснить и в конце концов успокаивали почти всех.

Высказывалось пожелание относительно военно-полевых судов. Они сознают, что без серьезных мер на фронте нельзя, но они желают, чтобы там был представитель от солдат; тогда всякой мере наказания будут подчиняться с удовольствием. Теперь суд – чисто офицерский, и внушает им много недоверия. Затем к нам обращались с просьбой предоставить им возможность послать кого-нибудь от какой-либо части в Петроград узнать, в чем дело.

Очень остро стоит вопрос об отпусках. Как только произошли последние события, сейчас же были прекращены отпуска; в некоторых частях теперь снова разрешают отпуск, но в общем вопрос этот страшно волнует солдат; у них к начальству подозрительное отношение. Есть части, где верят командиру, но многих приходилось убеждать в том, что к старому возврата быть не может. Что касается общего настроения войск, то вблизи позиций оно у них такое веселое, радостное и хорошее, что отрадно становится. Там мы видали настоящие революционные полки с полнейшей дисциплиной, полное объединение с офицерами. Они понимали, что дисциплину нужно соблюдать не за страх, а за совесть. У них у всех общее настроение, все понимают, что нужно воевать, чтобы защитить свободу. Вообще, чем часть была левее, тем она правильнее ставила вопрос. Этому помогли очень много немецкие прокламации, в которых говорилось, что весь переворот сделала Англия, что она лишила нас хлеба. Это шито белыми нитками по черному и привело к совершенно обратным результатам.

Из бесед с солдатами, с отдельными группами, с их депутатами выяснилось, что так или иначе, но военному министерству нужно считаться с настроением солдат, с их недоверием к некоторым из командиров. Не только солдаты, но и офицеры заявляли, что мы им не верим, боимся идти с ними в атаку, потому что они подведут. Некоторые люди делают как будто нарочно все то, что может возбудить против них. Во всяком случае, мы объехали почти все части 1-й армии, беседовали с каждой частью по часу, по два, потеряли голоса, но внесли известное успокоение. Этим можно похвалиться. Мы начинали объезд с 8 час. утра, кончали в 1 час ночи. Настроение недурное, только некоторые старые солдаты просили, нельзя ли похлопотать, чтобы отпустили домой. В общем настроение боевое. Это произвело на нас хорошее впечатление. Мы ожидали встретить другое. Дисциплина есть, но надо ее организовать на новых началах.

Мы разговаривали на нескольких собраниях с офицерами. Некоторые из них понимают сейчас свою задачу, а некоторые никак не хотят понять, что совершилась ломка, что нужно переделать самих себя. Они считают себя ужасно обиженными, возмущены приказами, в том числе приказом Гучкова о вежливом обращении, они говорят, что это разрушит дух армии, что это делают тыловые люди, которые с армией ничего общего не имеют. На одном собрании мы вывели заключение, что это настроение контрреволюционное, совершенно против этого переворота. Говорило больше зеленое офицерство, прапорщики, извините за выражение, недоучки. Один дошел даже до того, что сказал: «вы штатский и не знаете духа армии!» Но когда мы определенно и ясно сказали, что это нужно делать, иначе все расклеится, они согласились, но при этом указывали, что они, как люди дисциплинированные, хотят, чтобы приказы издавались из центра, сверху, и что тогда они им слепо подчинятся; допустить же, чтобы приказы шли с других ступеней, они не могут, потому что тогда начальство потеряет свой авторитет и нельзя будет вести войска в атаку.

Что касается солдат, то мы их убеждали, что теперь новое правительство, которое будет проводить полезные меры, но т. к. весь механизм еще старый, то все будет передаваться как бы по лестнице; они получат разъяснения от командира. Затем нужно отметить, что и у офицеров и у солдат преувеличенная надежда на тыл. Они говорят, что им нужно улучшить пищу, что им надоела чечевица, и ожидают, что тыл это сделает, а если он не сделает, то значит, там что-то неладно. Солдаты обвиняют во всем свое начальство, и нужно было много трудов, чтобы объяснить, что это вина старого режима, что непосредственное военное начальство тут ни при чем.

Общие выводы такие: настроение не пессимистическое, дисциплина держится, но солдаты чего-то ждут. Они христом-богом умоляли приезжать, присылать кого-нибудь, разрешать все недоразумения; не только солдаты, но и офицеры обращались к нам с просьбой посетить отдельные части. Некоторые отдельные группы отказались принимать присягу. Мы спрашиваем: – «На каком основании?» – «Нас заставляет присягать старое начальство, может быть, старому правительству». – Мы говорим: – «Новому правительству, верьте нам». – «А почему заставляют подписываться?» – Вопрос о подписке для них важный. – «Ведь раньше мы не подписывали?» – Мы разъясняли: «Теперь вы граждане, каждый сознательно дает подпись, что он обещает служить». Это их успокаивало, и они начали подписывать. Возникал целый ряд подобных вопросов. В некоторых частях нас просили обратиться к кому-нибудь, чтобы произвели чистку командного состава. Обращались и боевые офицеры: «Мы, – говорят, – не верим; они своей прошлой деятельностью так опротивели солдатам, что теперь, когда совершился перелом, солдаты не верят, вносится дезорганизация, возможны эксцессы. Мы не ручаемся, что эти части уверенно пойдут за этим начальником в бой». Мы заметили, что тем офицерам, которые пытались объяснить солдатам происшедший переворот, даже прощались грехи прошлого, они сразу как-то выросли в их глазах; но особое недоверие было там, где замалчивали, где не собирали солдат, не объясняли происшедшего или давали тенденциозные объяснения, там создавалась почва страшного недоверия. Старое недоверие как-то слабее, а недоверие после переворота, новое – ужасно. В тех же частях, где собирали и объясняли события, там сразу восстанавливалось доверие; даже в тех частях, где его раньше не было. Эти части могут в огонь и в воду пойти.

Серьезным вопросом для солдат является участие или неучастие в выборах в Учредительное Собрание. Говорили: – «За нас никто решать не может».

Ставили вопрос: – «Будем ли мы принимать участие». – Мы на свой страх отвечали: – «В той или другой форме, конечно, ваше слово будет сказано».

Они интересовались, будет ли республика или монархия. Мы отвечали, что этот вопрос решит Учредительное Собрание. Я должен сказать откровенно, насколько я видел, настроение сплошь республиканское. Спрашивали: арестован ли Романов со своей семьей? Как только сказали, что арестован, стали кричать «ура», качать и так далее. По поводу этого надо заметить, что некоторые командиры были очень тактичны.

Когда произошел переворот, отречение и проч., они потихоньку убрали все портреты, а в некоторых частях портреты демонстративно висят. Когда солдаты требовали, чтобы портреты были убраны, то начальники отказывались и не потому, что находили, что он должен висеть, что старый режим этого требует, а потому, что, по их мнению, дисциплина не позволяла: «Как, он требует, а я исполню». Этим создавались отношения, грозившие большими последствиями. Некоторые солдаты прямо говорили: «У нас такой-то командир, мы его убьем, у нас организовано убийство!» «Что вы ему на это скажете?» Мы говорим: «Успокойтесь, дурака не валяйте, временное правительство этот вопрос так или иначе разрешит, оно принимает меры, чтобы были такие начальники, которые нужны, вы о самосуде не говорите, теперь должен быть суд правый».

Интересовались солдаты вопросом о жалобах: «Раньше скверно было, раньше нас обижали, мы жаловались начальству, а оно не обращало внимания. Теперь как же? Нам снова жаловаться начальству? Но если начальство старое, кто может довести наш голос до тех, которые теперь управляют и имеют силу, кто защищает наши интересы?» На этот вопрос было очень трудно ответить.

Нам приходилось говорить со многими офицерами, с высшим офицерским составом. Многие из них совершенно не ориентируются в положении и нас спрашивают: «Неужели вы не могли спросить армию, прежде чем производить революцию?» Мы говорим: «Так вышло. И вы сами, проснувшись, не узнали бы Петрограда». Они не представляют себе, что так могло быть. Они недовольны, что это сделано как-то без их спроса, наскоро, штатскими людьми, которые не считались с ними. Иногда они ко всему этому и ко всем приказам относятся отрицательно, и от солдат слышишь: «Это враг нового строя!» Один из командиров дивизии позволил себе так высказаться, что я вынес впечатление, что если он и не враг нового правительства, то во всяком случае слишком иронически на него смотрит. Хорошо, что разговор оборвался, а то я думал, что придется его арестовать. Между прочим, он сказал: «Все-таки я эту сволочь сек и буду сечь, а если он что-нибудь сделает, то я всыплю ему 50 розог!» Перед этим как раз было собрание солдат, и я вижу, что солдаты не расходятся. Я их спрашиваю, почему они не расходятся, а они говорят: «Мы так, не расходимся». А потом уже сказали: «Мы думали, что он вас арестует, он сторонник старого строя. Он вчера грозил расстрелом за снятие портрета. Уже казаков сотня была приготовлена, и мы бы его сразу…» Вот какая вещь… В одной части, когда мы приехали произносить речь, командир, которого не любили, сказал солдатам: – «Идите без винтовок». – Это возбудило страшное подозрение, и они все пришли с винтовками. Потом они нам задали вопрос: «Почему без винтовок?» Мы говорили, что без винтовок легче идти, и они успокоились. Если сейчас ничего нет, то если меры не принимать, то весьма возможно, что может что-нибудь произойти. Особенно офицерский состав неясно представляет себе, что произошло. Они не улавливают сути и думают, что у нас разрушена вся армия, что весь дух ее упал, и что нет основания, на котором зиждилась вся армия…

От. Филоненко . Мы объехали 142 версты по фронту в 36 часов. Снегу везде масса, мы ехали на санках. Было 18° мороза. Обыкновенно мы поступали так. Всюду, куда мы подъезжали, был приготовлен столик; мы всходили на этот столик, и сначала говорил я, а затем Николай Осипович. Обыкновенно мы передавали приветствие от государственной думы, а затем говорили о дисциплине и о том, чтобы они слушались голоса только правительства, чтобы не всякому слуху верили и чтобы слухи эти проверяли и не относились к ним так доверчиво. Затем, когда мы кончали эту парадную часть своего визита к ним, то обычно они начинали задавать вопросы. И тогда эти вопросы задавались из толпы, иногда они подходили близко, иногда просили при этом удалить г.г. офицеров. Вопросы задавались самые разнообразные, и мы старались их удовлетворить. И офицеры, а не только солдаты плохо представляют себе, что такое временное правительство и что такое учредительное собрание. Многие думают, что временное правительство все сейчас даст. Мы им все разъясняли…

Затем всех волновал вопрос, останется ли главнокомандующим Николай Николаевич. Офицеры говорили: «Как можно удалять такого популярного человека. Что скажут войска?» Когда солдаты задавали нам этот вопрос. – газеты не приходили туда три дня, – то мы говорили им, в виде слуха, что вопрос этот решается. Они говорили: «Довольно с нас Романовых. Нам не нужно великого князя, пусть будет кто угодно». Затем поднимался вопрос о продовольствии, но он стоит не очень остро…

Что касается присяги, то ее надо объяснять слово за слово, что тут нет присяги старому правительству. Присяга начинается словами: «Клянусь честью офицера» и дальше стоит в скобках «солдата», а они говорят: «Ведь что выходит, – они хотят, чтобы солдат клялся офицерам: кому мы присягаем». – Мы говорим: «Смотри дальше: Временному Правительству. Понятно?» – «Понятно. А учредительное собрание?» Дальше есть: «Впредь до учредительного собрания. Понятно?» – «Понятно». Таким образом, тут это мы уладили, и они успокоились.

Подъезжаем в другую часть; там присягу приняли, но некоторые не хотят подписываться, и таких много. По нашему мнению, не следует эти подписи брать. Раньше они присягали без подписи, и это «ниже подписуюсь» излишне.

Затем относительно настроения, относительно того, будто надо кончать войну, что они устали, мы слышали только в одном полку. Это вновь сформированный полк, и пока он еще не войдет в общую колею, у него нет сплоченности и спаянности. Кроме того, в эти вновь сформированные полки дается все худшее из частей полка. Я сам был на фронте и это знаю. Тут попалось много старых солдат, которые говорили: «А что же говорят про землю?» Вообще про землю очень часто говорили. Мы отвечали, что вопрос этот будет решен после учредительного собрания: «И ты голос подашь и я, а сейчас мы этого не можем решать. Но, во всяком случае, земельный вопрос так или иначе, а решен будет». А один солдат говорит: «Что земля, если меня не будет, то мне и земли не надо». Другой говорит: «Вот пускай нам дают жалованья 9 с полтиной в месяц, а если не дадут, то мы пошабашим». Я говорю: «Таких немного найдется; что, братцы, немного?» – «Немного, – кричат, – это он что говорит». – «Так вот ты один и можешь пошабашить».

Офицерский состав больше обеспокоен. Он страшно смущен и неясно представляет себе, что случилось и как произошел переворот. Они ставили на вид засилие солдатских депутатов и говорили, что это запасные части, что они и на войне не были и пороху не нюхали, а решают их судьбу. Мы рассказывали историю возникновения этих комитетов. Мы ставили на вид, что известные обстоятельства вынудили известным образом действовать, и что все приказы, хороши они или нехороши, но раз они издаются, должны быть исполнены. Офицерский состав к нам относился боязливо, очень корректно, любезно, но холодно и недоверчиво. Нам пришлось беседовать в одной школе прапорщиков: там было человек 250. Выставили они старшего офицера, полковника, который привел ряд вопросов. Очень долго мы там были, часа три, рассказывали им все, но, в сущности, они не представляют себе, зачем нужен был переворот, что особенно плохого было раньше, так что мы должны были разъяснять им, что было плохого при старом правительстве и при старом строе.

В начале войны самым культурным элементом были прапорщики, так как они были почти все с университетским образованием, а нынешние прапорщики какие-то недоучки, окончившие городское училище и затем кое-как отшлифованные за несколько месяцев в школе прапорщиков. Так что кадровые офицеры стоят гораздо выше прапорщиков. Они обращались к нам с вопросом: как быть? А мы говорили, что нужно перестроить систему отношений. Теперь нет возврата к старому. Хорошо или дурно, но с этим надо примириться. Мы знаем, что ваше положение тяжелое, но если вы поработаете с этими солдатами, то будет хорошо. Насколько они не приучены к новому строю, видно из того, что когда мы были у одного командира корпуса, то он устроил опять-таки собеседование для конвоя и для тех частей тыла, которые были у него, и они его попросили оставить одних, чтобы офицеры ушли. Офицеры и командир ушли, и казаки заявляют: «Вот, вы говорите, приказ. Он получен вчера, а сегодня мне комендант морду набил». Рукоприкладство в армии должно быть изъято, но оно настолько вкоренилось, что многие не могут от него отстать. Когда солдаты спрашивали нас, можно ли бить, то мы при офицерах говорили: «нет, нельзя», и ничего другого, конечно, говорить не могли.

Насколько мы были желанными гостями у них, показывает такой случай: пробеседовав с ними до 2 часов ночи, мы думали, что это уже последняя беседа, и поехали по узкоколейке. Оказалось, что там расположена железнодорожная рота и на каждой станции, несмотря на то, что это было ночью, как только мы подъезжали, раздавались крики «ура». Это было южнее Двинска, между Двинском и Молодечно. Мы выходили и говорили. Наконец, в 7 часов утра, страшно измученные, совсем без голоса, приезжаем мы к станции, где нужно пересаживаться на широкую колею. Здесь выстроился целый железнодорожный батальон. Опять мы думаем, что все кончено, но только что мы вошли в вагон, как врывается толпа солдат с ружьями. Мы сначала даже испугались: в чем дело? А они говорят, совсем запыхавшись: «Мы слышали, что вы были и говорили, а мы в это время держали караул и не могли слышать. Ради бога, скажите и нам». – «Нет времени». – «Хоть два слова». В это время поезд трогается. Они кричат «ура», и мы на ходу говорим несколько слов. У них к этому страшная жажда. Были полки, где нас более сдержанно принимали, но общее впечатление в громадном большинстве случаев такое, что после обмена приветствий, после такого ряда бесед они нас поднимали и выносили до наших саней. Мы не могли распрощаться. Они целовали нам руки и ноги. Ну, думаем, уже поехали, но они окружают толпой, лошади рвутся, и вот, думаешь, произойдет какое-нибудь несчастье.

У нас вообще впечатление отрадное, и если бы офицеры сумели перестроить свои отношения на новых началах, а это необходимо, то дело было бы сделано. Теперь самый острый вопрос, по нашему мнению, как свою задачу исполнит офицерство.

Янушкевич. Для характеристики отношения солдат я хочу еще добавить, что они выставляют непременным требованием посещение действующей армии членами государственной думы, хотя бы ежемесячно для осведомления. Авторитет думы стоит очень высоко, и они кричат: «Молодец, Родзянко! Ура, Родзянко!» [34]

(А.О. Р.; Ф. III., дело № 44; л. 273–288.)

№ 36. Из дневника начальника 4-й Финляндской стрелковой дивизии (49-й армейский корпус, 11-я армия, Юго-Западный фронт) генерал-лейтенанта В.И. Селивачева [35] о падении боевого духа в офицерской среде (запись от 17 марта 1917 года)

11 ч. веч. (23 часа) пришел к-р артилл. бригады с к-ром 1-й батареи капитаном Цивинда, доложившим, что у него на батарее произошел инцидент. Младший офицер, ехавший на разведку, заговорил с разведчиком и высказался в духе приверженности старому строю, сказав: «Не было фуража при старом правительстве, нет его и при новом; война не кончится в нашу пользу, но как бы она ни кончилась, а я после войны сниму мундир и уеду в Германию». На это разведчик ответил ему: «Какой же вы русский офицер, если так говорите?»

На это офицер приказал ему замолчать, угрожая в противном случае пустить пулю в голову.

Днем капитан Цивинда, проходя через батарею и увидев собравшихся солдат, спросил, о чем они беседуют. Они отвечали, что говорят о подпоручике, которого за такие слова необходимо арестовать… Так как с такими взглядами он не должен служить в армии, ибо он может действовать на пользу врага.

(Селивачев В.И. Из дневника ген. В.И.Селивачева // Красный архив. 1925. Т. 2 (9). С. 121. Публикуется по: Антивоенные выступления… С. 18–19.)

№ 37. Телеграмма командующих фронтами военному министру от 18 марта 1917 года

В. срочно, в. секретно.

2116. 2216. 2203. Сегодня на военном совете всех командиров фронта под моим председательством единогласно решено: 1) армии желают и могут наступать, 2) наступление вполне возможно. Это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром, 3) это наступление избавит вас от неисчислимых последствий, которые могут быть вызваны неисполнением Россией ее обязательств, и попутно лишит противника свободы действий на других фронтах, 4) некоторый недостаток заставит лишь несколько сузить размер наступления, 5) нужно, главное, наладить продовольствие и регулярный подвоз, а это в средствах России и должно быть сделано, 6) настоятельно просим, чтобы никаких шагов перед союзниками в смысле отказа от выполнения наших обязательств не делалось, 7) армия имеет свое мнение, мнение Петрограда о ее состоянии и духе не может решать вопрос; мнение армии обязательно для России; настоящая ее сила здесь на театре войны, а не в тылах.

Брусилов, Баланин, Щербачев, Каледин, Балуев.

Резолюция: От Ген. – Кварма. Какое было бы счастье, если бы действительность оправдала эти надежды.

18/III 1917 г., № 1061. (В.-уч. Арх.; дело № 1237; л. 32.)

№ 38. Письмо командующего 5-й армией главнокомандующему армиями Северного фронта генералу Рузскому от 29 марта 1917 года

В. секретно, в собственные руки.

Милостивый государь Николай Владимирович!

Общее настроение в армии с каждым днем делается напряженнее. Некоторое успокоение, которое замечалось в первые дни, после созыва общего собрания депутатов от всех частей, управлений и учреждений армии, в последние дни сменилось проявлением крайне опасного свойства. Аресты офицеров и начальников не прекращаются [36] . К прежним обвинениям о приверженности к старому режиму или несправедливом отношении к солдатам за последние дни стали высказываться обвинения начальников о несоблюдении очереди при постановке на позицию, о посылке людей на гибель для захвата пленного. Были случаи отказа идти на позицию нa том основании, что и в прошлом году полк стоял пасхальную ночь па позиции, и поэтому постановка его в окопы перед пасхой несправедлива и проч. Как иллюстрацию тех требований, которые предъявляются войсками и с каким невероятным трудом приходится их успокаивать, представляю при сем рапорт начальника 182-й пех. дивизии, генерала Попова, из коего видно, что солдаты начинают вмешиваться даже в вопросы о распределении войск между боевою частью и резервом и весьма туго поддаются на объяснения и увещевания их начальников.

Три дня подряд ко мне приходили полки, стоявшие в резерве, с изъявлением своей готовности вести войну до конца, выражали готовность по первому моему требованию идти куда угодно и сложить головы за родину, а наряду с этим крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы, а на какое-либо боевое предприятие, даже на самый простой поиск, охотников не находится, и нет никакой возможности заставить кого-либо выйти из окопов. Боевое настроение упало. Не только у солдат нет никакого желания наступать, но даже простое упорство в обороне и то понизилось до степени, угрожающей исходу войны.

Все помыслы солдат обращены на тыл. Каждый только думает о том, скоро ли ему очередь идти в резерв, и все мечты сводятся к тому, чтобы быть в Двинске. За последние дин настойчиво живут мыслью, что они достаточно воевали, и пора их отвести в далекие тыловые города, а на их место поставить войска Петроградского и других больших гарнизонов.

В массе войсковой все определеннее проводится неизвестными агитаторами требование о выборных начальниках, и уже появились прокламации об избиении офицеров. Бывшие случаи ареста солдатами генералов и офицеров, которые все кончались тем, что неугодные начальники были убраны, а солдаты никаких наказаний не понесли, в сущности, почти привели нас к тому положению, когда солдаты могут устранить кого угодно одною угрозою насилия над личностью начальника. Начальники же фактически лишены какой-либо возможности найти какую-либо опору в законе, и, по-видимому, не скоро еще наступит время, когда военные суды вновь займут то положение, которое ими совершенно утрачено.

Всё происходящее, конечно, мы все предвидели. Нельзя перед лицом противника вносить в армию такой разлад, какой внесли все распоряжения Совета Рабочих и Солдатских Депутатов и то особое положение, в какое был поставлен Петроградский гарнизон. Кроме того, политика, широко охватившая все слои армии, невольно отвлекла все внимание от Фронта к тому, что происходит в Петрограде, и заставила всю войсковую массу желать одного – прекращения войны и возвращения домой.

Все начальники до последнего ясно отдают себе отчет, до какой степени гибельно такое настроение, изо всех сил работают на поддержание боевой готовности, всеми мерами стараются влить в солдат свою решимость довести войну до достойного конца, но все их усилия до сего времени к реальным положительным результатам не привели. Настроение падает неудержимо до такой степени, что простая смена одной части другою на позиции составляет уже рискованную операцию, ибо никто не уверен, что заступающая часть в последнюю минуту не откажется становиться на позицию, как то было 28 марта с Ряжским полком (который после уговоров на позицию стал).

Учитывая изложенное выше настроение, у меня является весьма серьезное опасение, не вызовет ли предполагаемая перегруппировка самые серьезные волнения в войсках, которым из резервов необходимо будет становиться на позицию. Хотя все начальники примут все меры, чтобы внушить солдатам смысл и значение такой перегруппировки, но боюсь, что для массы, с ее теперешней впечатлительностью и подозрительностью, никакие доводы не пересилят того господствующего настроения протеста и нежелания делать больше, чем делали до сих пор, которое составляет основу нынешнего настроения.

В заключение доношу, что отказ от предполагаемой перегруппировки является безусловно необходимым и с точки зрения нравственного состояния начальников, которое событиями последнего времени было подвергнуто тягчайшим испытаниям, и вряд ли у них хватит сил справиться с новыми вспышками неповиновения, которыми грозит эта перегруппировка.

Прошу принять уверение в искреннем уважении и глубокой преданности.

А. Драгомиров

29/III 1917 г., № 2606. (В.-уч. Арх.; дело № 1237; л. 38–39.)

№ 39. Рапорт начальника 182-й пехотной дивизии командиру 13-го армейского корпуса от 28 марта 1917 года

Секретно, спешно

Сегодня в 2 часа ночи командир 728-го полка доложил мне по телефону, что весь полк просит меня приехать и выяснить некоторые вопросы. По объяснению причин, оказалось, что полк желает меня видеть днем.

По окончании совещания в корпусе я прибыл в полк. Полк был в полном составе с офицерами построен для встречи. Поздоровавшись, я вызвал г. г. офицеров, членов полкового и ротного комитетов и приказал полку окружить меня.

Уполномоченные от солдат сделали следующие заявления, поддержанные шумными и громкими восклицаниями всего полка.

1) Разрешить отправить от полка, не ожидая окончания армейского совещания, четырех депутатов от полка в Петроград в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, чтобы узнать, что там делается, и сделать свои заявления. Ввиду имевшегося по этому поводу разрешения начальства, я приказал командиру полка это исполнить.

2) Расследовать с участием солдатских депутатов случай перехода солдата-разведчика 726-го полка к немцам, когда он был послан подбросить прокламации на немецком языке, присланные мне из штаба 19-го корпуса; я назначил начальника штаба полковника Дыммана произвести расследование с участием представителей солдат от всех четырех полков.

3) Так как дивизия, по мнению солдат, не закончив формирования, ввиду перегруппировок была поставлена на позицию раньше других формируемых дивизий и уже месяц стоит на позиции, а в г. Двинске стоят дивизии 19-го корпуса и отдыхают давно (например, 38-я дивизия), то они требуют, прежде чем ставить дивизию на новую позицию, дать ей отдых, чтобы поработали в окопах и те дивизии, которые отдыхают, и что без этого условия они на позицию не пойдут.

4) Они заявляют, что те части в Петрограде и других городах России, которые ходят в манифестациях, кричат и вывешивают флаги «война до полной победы», должны быть поставлены в окопы и испытать на себе, как достигается победа, а нам, послужившим в окопах и на войне почти три года, встать вместо тех.

Четыре часа моего разговора, разъяснений и убеждений не привели к желательному результату. Солдаты заявили мне, что они, лично доверяя мне и понимая, что я им помочь в этом деле не могу, требуют, чтобы я спешно об этом довел до сведения командира корпуса, а вас просят доложить командующему армией и дать им исчерпывающий ответ.

К сему докладываю, что, начиная с 1 марта, я во всех полках по очереди собирал баталионы, роты или целые полки, иногда по несколько раз, смотря по боевой обстановке, разъяснял события, сущность перемен, железную необходимость вести войну совместно с союзниками. В большинстве случаев после длинных переговоров, объяснений всякие волнения успокаивались, полки становились на позицию и доблестно несли боевую службу. Но с каждым днем все чаще появлялись недоразумения по пустякам в сущности, но грозные по характеру, все больше и больше нервировались солдаты и тем более офицеры. Сам лично пять часов я имел совещание с 45 депутатами, солдатами и офицерами от полков, пришедших ко мне враждебно настроенными, но ушедших успокоенными и согласными.

Но без сомнения агитация планомерная, рассчитанная и скрытая ведется весьма энергично, нервы солдат натянуты до озлобления; только что успокоенная часть, после личных бесед со мною или командиром полка, через день-два-три вдруг вспыхивает по какому-нибудь новому инциденту, самому пустому.

Донося о сем, докладываю, что, возможно, я не умею справиться с текущим моментом, но все, что было возможно по моему разумению, я делал, а с наступающим пожаром едва ли буду в состоянии справиться.

Генерал-майор Попов. Начальник штаба полковник Дымман.

28/III 1917 г., № 122. Действ. армия.

Надпись . Представляю командующему 5-й армией. Г.-л. Кузнецов.

29/III 1917 г., № 03390. (В.-уч. Арх.; дело № 1237; л. 36.)

№ 40. Телеграмма начальника 32-й дивизии генерала Попова военному министру от 18 апреля 1917 года

Во исполнение боевого приказа по XI корпусу 1917 года № 107, 126-му пех. Рыльскому полку приказано было выступить по дороге Коломыя – Ланчин – Делятин – Тартарув для смены на позиции частей 11-й и 12-й пехотн. дивизий.

Одновременно такое же приказание отдано 127 Путивльскому полку, направленному в район позиции 11-й дивизии по дороге параллельно пути следования Рыльского полка. 17 апреля, сделав один переход до селения Ланчин, полк в течение всей ночи 17/18 апреля высылал депутатов к командиру полка для выяснения вопросов: почему Рыльский полк следует именно на Ланчин – Делятин, почему никакой другой полк дивизии не следует по одной дороге с ними, почему полк выступил 17 апреля, а не 19, как было предположено раньше, почему офицеры ездят верхом, почему халупы неудобны для размещения; распространился слух, что командир полка, оставив полк, ночью уехал в тыл.

Убедившись в несправедливости этого, делегаты продолжали выяснять у командира полка следующее: правда ли, что Рыльский полк направлен для усмирения 12-й дивизии, стоящей на позиции, что 12-я дивизия не желает допустить Рыльский полк в район своего расположения, заложив мины в мосты по пути предстоящего движения Рыльского полка. После ночлега 8 часов 18 апреля двинутые командиром полка кухни в пункт следующего ночлега полка были остановлены вооруженными людьми 3-го баталиона; с 8 до 11 час. командир полка увещевал полк исполнить отданное ему боевое приказание, но безрезультатно; полк выразил полное недоверие ротным и полковому комитетам, постановив командировать в штаб XI корпуса особо выбранных людей по одному от роты для выяснения справедливости и целесообразности отданных полку распоряжений. До выяснения этого вопроса полк постановил 18 апреля отпраздновать как праздник свободы, назначив на 16 час. панихиду по павшим за свободу борцам, манифестации и развлечения; каковы намерения 126-го Рыльского полка на 19 апреля, остается неизвестным. По донесению командира 127-го пех. Путивльского полка, полк следует спокойно, согласно данного маршрута. Вышеизложенное доношу на основании 117 ст. вне срочных донесений.

Начдив 32 генерал-лейтенант Попов.

18/IV 1917 г., № 504. (В.-уч. Арх.; дело № 1237; л. 48–50.)

№ 41. Телеграмма генерала Алексеева военному министру от 24 марта 1917 года

Сообщаю телеграмму, полученную от генерала Смирнова:

«68 Сибирском стрелковом полку письменным постановлением депутатов от офицеров и солдат этого полка, которому присоединились почти все офицеры полка, арестованы командир полка, полковник Столбчевский, удалены от командования баталионами полковники Григорьев и Шлиппер и штабс-капитан Шах-Будаков и избран новым командиром полка того же полка штабс-капитан Кузнецов. Мотивы ареста и удаления: резкость и грубое обращение этих офицеров, недоверие к боевым качествам трех последних и несочувственное отношение командира полка совершившемуся перевороту. Продолжительные увещевания и беседы с офицерскими и солдатскими депутатами в продолжение 18 и 19 марта, как комбрига и начдива, так и комкора, не привели к восстановлению законного порядка. Комкору удалось добиться освобождения из-под ареста командира полка, но депутаты продолжали настаивать на оставлении избранного ими командира полка, ссылаясь на заметку газеты «Русского Слова» о разработке комиссией генерала Поливанова вопроса о подборе высшими начальниками своих помощников. Случай этот с достаточной очевидностью подчеркивает, какое большое зло причиняет газета армии, помещая заметки о ходе работ и вопросов, обсуждаемых комиссией генерала Поливанова, но еще не санкционированных к проведению в жизнь; многие проекты солдатами толкуются раньше объявления их к исполнению вкривь и вкось и в таком виде кладутся в основу предъявления тех или других ни на чем не основанных пожеланий. В полк выехали 21 марта два члена Государственной Думы».

Признаю, что при таких условиях работа армии не может идти. Прошу настоять, чтобы в полку были восстановлены офицеры или раскассировать полк.

Алексеев

24/III 1917 г., № 3923. (Лефорт. Арх., отдел. Кр. Арм. А; дело № 74.)

№ 42. Доклад члена Государственной Думы Родзевича временному комитету Думы от 25 марта 1917 года

Я был командирован Временным Комитетом государственной думы в с. Медведь Новгородской губ. для бесед с офицерами и солдатами 175-го пехотного запасного полка. По сведениям, полученным от командированного из полка прапорщика Стрельникова Н.С., там положение было тревожное; приготовлены 4 маршевые роты для отправки на фронт; солдаты этих рот находятся в неспокойном состоянии и выражают недовольство тем, что их посылают на войну. Не было уверенности, что роты эти выступят. С другой стороны, солдаты полка недовольны большинством офицеров, ссылаясь на то, что они не присоединяются открыто к новому строю и к новому правительству.

Я поехал в с. Медведь вместе с уполномоченными: 1) от Совета Рабочих и Солдатских Депутатов – Л.Л. Вайнер, 2) от агитац. комиссии И. Комитета Рабочих и Солдатских Депутатов – С.А. Глозман, 3) делегата от Семеновского полка солдата – Д.М. Кохно, 4) делегата от Волынского полка солдата – Ф.М. Орлова и 5) делегата газеты «Солдатское Слово» – А.С. Осьминина.

По приезде утром мы остановились в отведенном нам помещении. Тотчас приехал к нам полковой командир и некоторые делегаты от местной солдатской организации. Решено было собрать полк побатальонно в манеже. Там я и все мои товарищи по этой поездке произнесли по несколько речей, причем солдаты принимали нас очень радушно, и, как только речь доходила до Учредительного Собрания и о форме правления на Руси, они восторженными кликами проявляли свою верность идее народовластия и безусловную необходимость учреждения демократической республики. Солдаты клялись в том, что будут исполнять все распоряжения Временного Правительства и Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Само собой разумеется, мы все старались в речах своих проводить такое основное положение, что необходимо терпение, необходимо строго поддерживать дисциплину и общий порядок, что идти на фронт нужно для спасения родины.

Казалось при этом, что большинство офицеров 175-го пех. зап. полка, однако, как бы недостаточно проникнуты теми же чувствами, какие ясно исповедуются солдатами этого полка. Мы посему были очень рады, когда получили приглашение поехать в офицерское собрание, где должны были собраться все г. г. офицеры полка. Мы посетили это собрание, офицеров собралось примерно до 150 человек; были здесь и делегаты от солдат. Мы произнесли несколько речей. В своей речи я не скрыл того, что мы не совсем понимаем, как г. г. офицеры относятся к новому правительству и к идее народовластия. Я указал на то, что г.г. офицеры, очевидно, живут недружно, что, по-видимому, новый строй еще не всем по душе и что нам бы хотелось уехать с прямыми указаниями от них, какие сомнения имеются и какое отношение они будут иметь к новому правительству и к Совету Рабочих и Солдатских Депутатов.

Нам отвечали, по уполномочию от г. г. офицеров, 2 их товарища. Они заверили нас, что все офицерство 175-го запасного пехот. полка безусловно признает власть нового правительства, что они с уважением относятся к этому временному правительству и к Совету Рабочих и Солдатских Депутатов, что старый режим для них безусловно ненавистен, что идея народовластия ими признается вполне прямо и душевно, что они с нетерпением будут ожидать Учредительного Собрания, решения коего будут считать для себя обязательными, что они всячески будут стараться поддерживать порядок и разумную дисциплину, признавая за солдатом его человеческое достоинство и его право на уважение. Овациям не было конца. И мы ушли в полном сознании, что офицеры 175-го пех. запасн. полка вполне твердо присоединились к новому строю жизни народа, что они являются честными солдатами – гражданами свободной России и что на них можно положиться в смысле защиты прав народа.

На другой день мы все отправились в полковую церковь. Здесь собрались все 4 маршевые роты и много провожавших. Отслужен был молебен. Священником и нами сказаны были напутственные, прощальные речи. Затем все эти 4 роты бодро и в отличном порядке отправились на вокзал. Мы проводили их вместе с толпой солдат и граждан с. Медведь.

Затем, в 6 час. вечера, считая свою миссию благополучно оконченной, мы выехали обратно в Петроград.

За несколько часов перед нашим отъездом я, благодаря указаниям некоторых солдат, узнал, что в 175-й запасный полк при старом правительстве прислано было до 67 человек-специалистов (слесаря, техники, токаря), взятых с разных заводов и назначенных, по-видимому, за их политические убеждения в войска на фронт. Особой запиской я вчера сообщил об этом г. министру юстиции. Эти рабочие находятся пока еще в 175-м пехотн. запасном полку и могут быть возвращены в заводы.

Член Государственной Думы Н. Родзевич.

25/III 1917. (А.О. Р.; Ф. III, дело Государственной Думы № 44; л. 40–42.)

№ 43. Донесение дежурного генерала при верховном главнокомандующем начальнику генерального штаба от 9 апреля 1917 года

Секретно

Начальнику генерального штаба

По приказанию начальника штаба верховного главнокомандующего сообщаю для доклада военному министру полученную верховным главнокомандующим телеграмму генерала Сахарова:

«Докладываю дословно нижеследующую полученную мною телеграмму:

“Сегодня около 11 часов комкор 26 генерал Миллер вышел к прибывшим ротам пополнения и потребовал снятия красных бантов, как не установленных формой одежды. Это вызвало неудовольствие, перешедшее в бунт, и вслед за сим толпа арестовала генерала Миллера и отвела на гауптвахту. Приказал немедленно его освободить, во временное командование корпусом вступить начдиву 78, которому назначить сейчас же следствие, а генералу Миллеру прибыть в штаб армии для личного доклада. 01078 Келчевский”.