990 000 евро

Тут же сработала серия фотовспышек, толпа вокруг взревела, а потом стало слышно, как надрывается знакомый козлиный тенорок метрдотеля:

– Господа, у нас запрещено фотографировать гостей. Господа, прошу вас прекратить это!

Но никто снимать не прекращал – напротив, все вдруг повытаскивали свои телефоны и прочие гаджеты, после чего фотовспышки слились в одну сплошную ослепительную иллюминацию.

Блондинка прижалась ко мне всем телом и, двигая упругой грудью, как рулевым колесом, направила меня к служебному выходу – как раз туда, откуда мы нырнули в этот вертеп.

– Мы сейчас едем в «Хошимин», там тоже сегодня карнавал. Поедемте с нами, друзья? – прощебетала она на ходу, а ее спутник, подобострастно подхихикивая, тут же развил это предложение: – У меня там, в заднем дворе, машина припаркована, вас никто из прессы не увидит. Ну, пожалуйста, присоединяйтесь, Михаил Дмитриевич! – загундосил он, предупредительно забегая передо мной, чтобы распахнуть служебную дверь.

Я обернулся посмотреть, как там поживает Ганс, но его не менее интенсивно подталкивал в нужном направлении охранник, так что все было в порядке.

Мы быстро прошли во двор, знакомо сияющий в вечернем полумраке зеркальными стенами, и остановились перед огромным черным лимузином с затонированными до бархатной черноты стеклами.

Рядом с машиной уже стоял шофер в расшитой золотом ливрее.

– Прошу вас, прошу вас вот сюда, – засуетился, снова забегая вперед, телепузик.

Я кивнул Гансу, указывая на машину, и увидел, как округлились его глаза.

– Ганс, мы поедем с этими людьми, – сказал я ему строго, и тот осторожно пожал широкими плечами, глядя на меня совершенно несчастными, как у больного котенка, глазами.

Я посмотрел на охранника – он не скрывал ухмылки, но стоял ровно и молча, дожидаясь конца представления и, заодно, конца смены. Похоже, у него и не такие истории случаются, не в первый раз.

Я ткнул в него пальцем:

– Э-э, как вас там, Антон, да?

Антон слегка наклонил голову, прислушиваясь, и я продолжил:

– Мою машину перегоните на Рублевку. Ну, знаете, куда. И помойте ее заодно. Только как следует помойте, а не как в прошлый раз! Уволю, нах!

– Слушаюсь, сэр, – тут же услужливо поклонился мне охранник, пряча улыбку, а блондинка с откровенным восхищением посмотрела на меня. Потом она как-то цепко ощупала меня взглядом, и я осознал, что это было не восхищение, а изумление. Что-то было сделано не так.

Я первым полез в машину, но, оказавшись внутри, не сразу понял, куда примостить свое измученное тело – в этом роскошном лимузине все сиденья и даже стол посреди салона оказались завалены букетами живых цветов.

Пока я, пригнувшись, озирался в поисках свободного места, в салон влез Ганс и сразу решил проблему, одним движением руки смахнув груду букетов с задних сидений.

Он уселся там, блаженно вдыхая охлажденный кондиционером воздух, и тогда я пошел к товарищу, осторожно перешагивая через букеты.

– Одну минуточку! Сейчас все уберем, – забормотал телепузик, безжалостно вышвыривая букеты из салона прямо на асфальт.

– Хоронили, что ль, кого? От ментов, аль в пацанской разборке братуха сгинул? – вяло поинтересовался Ганс в пространство, но в общей суете этот бред никто не услышал, и Ганс обиженно затих.

В лимузин забралась блондинка, на секунду замерла в интересной позе, выбирая себе местечко, а потом направилась к задним сиденьям, явно собираясь сесть между мной и Гансом.

Уж не знаю, почему мне это не понравилось, но я тут же подвинулся ближе к приятелю. Впрочем, блондинку это не смутило – она просто уселась на мои колени, глядя мне прямо в глаза, и еще поерзала своими меховыми трусами прямо по гульфику застиранных армейских галифе.

Я попытался осторожно спихнуть девицу, но это оказалось невозможно – она намертво обхватила руками мою шею и расставила ноги так широко, что я оказался в самом настоящем капкане, выбраться из которого можно было бы, только расчленив блондинку бензопилой «Дружба». Я сдался, прекратив сопротивление, и откинулся на спинку кресла, с демонстративным интересом глядя в окно, где блестели витрины ночного клуба и помаргивали отголоски цветомузыки из танцевального зала. На самом деле я просто не знал, как следует вести себя в такой щекотливой ситуации – дать бабище в ухо или, напротив, отдаться инстинктам, настоятельно требующим от меня совсем других действий.

Телепузик уселся последним, спереди, мельком бросив взгляд на задние сиденья и тут же испуганно отвернув свою ушастую голову к водителю.

Лимузин едва заметно дрогнул и поехал к неспешно поднимающимся жалюзи.

За воротами нас ждал сюрприз: не меньше двух десятков солдат, хоть и без автоматов, зато с саперными лопатками на ремнях, тесной цепью стояли по периметру дорожного «кармана» и с читаемой ненавистью в глазах рассматривали нашу роскошную машину.

– Начинаем интервью, Михаил Дмитриевич? – спросила вдруг блондинка, прижавшись ко мне грудью и совершенно закрыв этой своей грудью мне весь обзор по сторонам.

– Э-э-э, – только и смог вымолвить я, после чего блондинка стала вести себя совершенно разнузданно.

Впрочем, утешало одно – для этого ей пришлось слезть с меня и угнездиться внизу, в ногах, так что потную морду Акулы в окошке лимузина я увидеть успел и даже сделал ему ручкой, одновременно сладко постанывая в особо чувствительных моментах.

Ганс тоже увидел Акулу и радостно пихнул меня локтем в бок – дескать, смотри, какие люди нас дожидаются.

Потом Ганс разглядел, чем заняты мы с блондинкой, и, возмущенно кряхтя, начал ерзать рядом. Потом он тронул меня за плечо и посмотрел мне в глаза, то ли укоряя, то ли спрашивая.

Я поднял очи к небу и бодро произнес:

– Ганс, будешь вести себя хорошо, у тебя тоже возьмут интервью. Верно, э-э, мадам?

Блондинка, не прерываясь, внятно ответила:

– Меня зовут Николь. Николь! И я еще мадемуазель, – потом она все-таки остановилась, подняла свое лицо и улыбнулась: – Кстати, вы ведь тоже не женаты. Не правда ли, Михаил Дмитриевич?

Я на всякий случай кивнул, и она тут же убрала свое холеное загорелое лицо на место.

Ганс хмуро покосился на эту мизансцену, но потом демонстративно отвернулся к окну:

– Братуха, хочу предупредить тебя насчет подставы. Не факт, что это баба. Ты чё, не помнишь, где мы ее подцепили? – сказал он негромко, но внятно, и у меня тут же упало настроение. Ловко Ганс обломал мне кайф, ничего не скажешь.

Николь тоже все поняла, поднялась с колен и взяла Ганса за квадратную челюсть обеими руками:

– Что ты сказал, сука? Это кто, я – не женщина?!

Она сорвала с себя гусарский мундир, под которым не обнаружилось даже намека на лифчик, и потом в два приема сняла с себя свои вздорные меховые трусики.

– Сюда смотри, гондон! – закричала она, раздвинув свои ноги и обхватив сильными, мускулистыми руками голову Ганса так, что тот только мычал в ответ.

Потом она развернулась, уже совершенно голая, наклонившись к нему в крайне убедительной позе, и Ганс пронзительно заверещал:

– Да женщина ты, женщина! Все, молчу. Женщина, бля, отвали уже от меня, или я за себя не ручаюсь!

Николь торжествующе повернулась ко мне и, трагически сдвинув несуществующие брови, спросила:

– Ну почему у приличных людей охранники всегда такие идиоты?

Я только пожал плечами в ответ:

– Сам не знаю. Может, других охранников просто не бывает?

Глава вторая

Я с усилием открыл глаза и посмотрел туда, куда получилось посмотреть.

Получилось посмотреть на ослепительно белый, но неровный потолок, с какими-то вензелями и странными пазами вдоль стен. По таким пазам должен ездить маленький метрдотель и делать то, что велено, – например, закрывать все окна на фиг, чтобы яркий ослепительный свет не давил мне так на психику, как давит сейчас.

Я отвернулся от этих ярких, назойливых окон и посмотрел на свои руки. Руки мои были пугающе розовы и вдобавок отчетливо тряслись.

– Чё ты там высматриваешь, дятел среднерусский! Ты же пустой, как карман у наркоши, – раздался голос от подушки, и я подвинулся на кровати, чтобы получше рассмотреть эту наглую женщину, укоряющую меня неизвестно за что.

Чуть оплывшее, но еще пронзительно молодое и красивое лицо кривилось на меня из-под подушки.

– Ты кто? – спросил я на всякий случай, но тут же зарылся в свою подушку поглубже, потому что слышать любые громкие звуки сейчас было просто мучением.

– А тебе не по хрену, пацан? – ответил мне все тот же наглый голос, и я согласился.

Какая, в самом деле, разница, как ее зовут.

Лишь бы не Вася, подумалось вдруг мне, потому что я вспомнил, где именно мы познакомились.

– Ты… баба? – выдавил я сквозь онемевшие губы и тут же получил подушкой по башке.

– Вы чего, уроды солдафонские, оба инвалиды по зрению? Как ночью пялить меня во все дырки, так баба, а наутро, значит, член искать начнем? – раздалось у меня в ушах, и я отчаянно замотал головой, чтобы поскорее остановить этот противный визгливый голос.

Но голос не умолкал:

– Ты хоть знаешь, как попал, дурилка картонная? Мы ведь в люксе с тобой лежим. Штуку двести евро в сутки стоит, расчет в двенадцать нуль-нуль. Я в твоих штанах вонючих уже позырила – там вошь повесилась. Как платить будешь, родной?

Я вылез из-под подушки и посмотрел на нее внимательно.

– Ну чё ты вылупился, чувак? Губки бантиком в педрильном клубе складывай, а на меня эти фисгармонии не действуют. Через час демиурги явятся, с завтраком и счетом. Вычислят, что ты лох, все, кранты, меня сюда тоже уже не пустят. А мне это надо?..

Я вдруг вспомнил, что являюсь олигархом по имени Миша, и резко прервал ее:

– Женщина, заткни свой фонтан. У меня бабла хватит, чтоб весь этот отель вонючий купить и продать…

Девушка выпрыгнула из-под своего одеяла и села передо мной на корточки, укоризненно подмигивая мне всеми неприличными местами сразу.

– Тормози, чувак! Я тебя еще ночью раскусила. И дружка твоего тупоголового тоже… Не катишь ты на Прохорова – от тебя солдатчиной несет за километр, – закончила она с видимым сожалением, а потом вдруг быстро поднялась с кровати и ушла в ванную.

– Это пот афроамериканских индейцев, галактический парфюм… – упрямо пробормотал я ей вслед, но она в ответ только сильнее шваркнула дверью.

Я тоже встал с кровати и осмотрелся.

Кроме привычной уже утренней головной боли, в моей голове возникло неприятное чувство тревоги – я не помнил всех наших ночных приключений, но запомнил круговорот загорелых лиц с внимательными, оценивающими глазами. Это были серьезные люди, и они вряд ли простят мне эту выходку – если, конечно, узнают о ней.

А еще эта шмара говорила про штуку с гаком, за которой скоро придут демиурги. Кто такие, и когда мы им успели задолжать?

Я нашел свою форму на ковровом покрытии пола – галифе были сравнительно чистыми, а вот гимнастерка вся была заляпана какой-то коричневой дрянью. Я, заранее морщась, понюхал эти пятна, но запах оказался неожиданно приятным. Несколько минут я вспоминал его и, только отчаявшись сделать это и уже натягивая на себя гимнастерку, вспомнил – это был запах дорогого коньяка, позабытый на срочной службе, но хорошо знакомый мне в незабвенном студенчестве.

Кирзачей в спальне не нашлось, и я пошел искать их в гостиную. Там я нашел Ганса – этот колхозник лежал одетый, мордой вниз на велюровом диване, и безмятежно храпел, как бомж на бесплатном пляже.

Мне пришла в голову очередная шутка, и я вернулся в спальню. Презервативы грудой лежали на прикроватной тумбе, и я взял один, распечатывая его на ходу.

Ганс даже не хрюкнул, пока я приспускал штаны у него на заднице и заталкивал под трусы скользкую резинку. Конечно, по уму надо было совать глубже, но я вообще-то брезгливый, даже смотреть на волосатый зад противно, тем более трогать.

– Надо было туда еще кефира немного плеснуть, для натуральности, – раздался голос у меня за спиной, и, обернувшись, я увидел свой утренний кошмар, уже в прозрачном розовом халатике. Впрочем, отмокнув в ванной, блондинка вышла оттуда если не безмятежной, то хотя бы не такой злобной мегерой, что разбудила меня утром.

– Давай, пока он не очухался, – согласился я, и она, метнувшись к столу, вложила мне в руку бутылочку айрана. Я снова оттянул штаны с трусами у нашего колхозника и аккуратно плеснул туда белой жидкости.

Ганс промычал что-то грозное, даже плечами повел, будто перед ударом, но глаз так и не открыл.

Потом я сел на кресло у окна и стал смотреть, как блондинка наносит на себя боевую раскраску.

В дверь постучали. Я встал, но блондинка выскочила в коридор первой, что-то там буркнула, потом хлопнула дверью, повозилась в коридоре и, наконец, появилась в гостиной с тележкой, полной графинчиков с соком и тарелок с какой-то снедью.

– Ну, чего уставился? Садись жрать, олигарх хренов! – сказала она, установив тележку ровно между нашими с ней креслами.

Я налил себе стакан сока и выпил его под бдительным взглядом изумрудно-зеленых глаз. Интересно, настоящие или это цветные линзы – на гражданке мне доводилось читать о поразительных достижениях гламурной медицины.

– Ты тоже не Ксюша Собчак, подруга, – сказал я в ответ на явный упрек. – Кстати, тебя как зовут-то?

Зеленые глаза напротив зажглись знакомым огнем, и я заранее виновато вскинул руки, заодно прикрывая лицо от возможного нападения.

– Николь меня зовут! Ты что, олигофрен? Не можешь запомнить одно слово? Николь, мля!

Потом она схватила со стола лак для ногтей и таки кинулась на меня, остервенело выкрикивая:

– Ща я тебе, уроду, на морде твоей костлявой все подробно нарисую. Надолго запомнишь, козлина!

Я успел поймать ее за руку, но кресло сильно накренилось, и мы оба упали на пол, причем она, зараза, оказалась сверху. Халатик призывно распахнулся, и я совершенно рефлекторно притянул ее за талию поближе к себе и поцеловал в грудь.

Николь опешила, и я, воспользовавшись замешательством вероятного противника, поцеловал ее в грудь еще несколько раз.

– Но-но, боец! Такой команды не было, – сказала она с притворной строгостью, однако совсем не сопротивляясь моим домогательствам.

В дверь постучали, потом еще раз, и Николь скривила лицо.

– Твою мать!.. Уходить отсюда надо, – сказала она с совершенно пацанскими интонациями, и я вдруг подумал, как приятно с ней было бы грабить банк.

Дверь в коридоре отворилась, потом к нам в гостиную сунулась любопытная мордашка горничной, тут же пискнула, убравшись назад, и мы услышали, как хлопнула дверь номера.

– Убирать приходили. Может, ты продлишь номер на вторые сутки? – ехидно поинтересовалась Николь, слезая с меня.

Тревога опять подняла меня на ноги – сейчас и впрямь накроют, суки. Денег нет, значит, в комендатуру сдадут, как пить дать.

Я поставил на место кресло и подошел к окну. С нашего второго этажа было видно широкий проспект, забитый машинами от края до края.

– Да что тут уходить – один раз прыгнуть! – объявил я, примериваясь, как ловчее встать на узком подоконнике.