Орнитоптера Ротшильда

Постепенно мы поднялись до высоты в 3000 метров, и здесь начиналось царство аполлонов. На альпийских лугах и в перелесках из гималайской сосны эти белые бабочки летали в изобилии. И я отвел душу. Чаще прочих попадались в сачок крупные, но известные и в Палеарктике Аполлониусы, не так редок был великолепный Аполлон Император, Аполлон Чарльтона и совсем маленький, похожий на капустницу, Аполлон Акко. И все-таки я добыл несколько аполлонов, которых уже не мог определить, как ни старался. Это новые виды или формы Аполлона Сцехени, а может быть, Аполлона Автократора, известного более из Афганистана. Здесь же я поймал несколько парусников из редкого рода дабаза, известного и в Северной Индии, но не часто встречающегося и там. Желтый Дабаза Пойена был похож на бумажный китайский змеек. А когда я поймал Дабаза Диас с совершенно малахитовыми крыльями, мне на секунду показалось, что это редкостный Тейнопалпус Империалис. Но я ошибся и был разочарован. Тейнопалпусов же не встречалось нигде, хотя я искал их повсюду. Места, где мы остановились, поражали красотой. Это словно была воистину господняя обитель: скалы, водопады, влажная яркая зелень лугов, цветы, совершенно кристальный воздух и небо, в котором, казалось, вот-вот увидишь парящего ангела, — все было великолепно, господа. Но дышать с непривычки было уже тяжело — сказывалась высота, особенно, когда погнавшись за какой-нибудь яркой бабочкой, ты чувствуешь вдруг звон в ушах и головокружение, а грудь, словно разрываясь, ищет воздух. Один раз я даже свалился, тело отяжелело. Но все-таки и на этой высоте постепенно адаптируешься, грудь начинает дышать легче и появляется чувство здоровья, чистоты и какой-то пранической, что ли, силы! Может быть, высоту, на которой ты находишься, постоянно и невольно сопоставляешь с еще большей и безмерной уже высотой вздымающихся в неприступном отдалении ледяных вершин. К вечеру здесь быстро холодеет. Солнце исчезает за горами. Закаты необыкновенны — все оттенки розовых, красных, сиреневых и фиолетовых полос. Звезды вспыхивают мгновенно, и расположение их непривычно для северянина. А ночи холодны и полны звуков, совершенно неведомых и непонятных. Слышны завывания волков, рев-мычание яков, какие-то свистящие и шипящие звуки, может быть, их издают птицы. Утром опять просыпаешься от гомона птиц, но прохлада стоит долго, и пока не обсохнет роса, бабочки почти не летают. Они начинают летать ближе к полудню, а в пасмурные дни не показываются. Аполлоны же летают только в самые жаркие часы полудня. Солнце здесь безжалостно, и мы обгорели на нем немилосердно.

И все-таки, господа, я нашел тейнопалпусов, когда стал охотиться за бабочками не на лугах, а в сосновых перелесках. Я обратил внимание на крупных темных бабочек, круживших над вершинами сосен или стремительно несущихся словно бы по ветру, Они не снижались и не опускались к земле. Но, зная повадки парусников, я подозревал, что на водопой бабочки все-таки спускаются после полудня и ближе к вечеру. Так оно и оказалось! Возле одного из ручьев, бегущего в каменных плитах, я обнаружил ровное местечко, усыпанное мелкой шоколадного цвета галькой. Отмель хорошо пригревало, и здесь я поймал первого спустившегося с вершин тейнопалпуса. Этому экземпляру я был рад, как младенец новой игрушке. Я любовался им. Он был рыжевато-коричневый и расписан яркими желтыми мазками. Следом за самцом на водопой прилетела самка. Она была совсем другой тональности, много крупнее, и ее серо-коричневые крылья отливали серебром. Ее нижние крылья имели по пять хвостиков. Она была осторожна, и я еле дождался, когда она сядет на песок у ручья. Я подкрался со всеми предосторожностями и накрыл ее. Тут, у ручья на песке, мне каждый день попадали тейнопалпусы, но главным образом самцы, ибо самок я поймал всего трех, и одна из них в той коробке.

Поскольку коробки остались в кабинете Рассела, мы лишь снова представили, как сияла и переливалась словно бы присыпанная серебристо-золотым тальком бабочка, казавшаяся выточенной из агата или нефрита. Самец много проигрывал самке по красоте.

— Если бы не эта отмель, — продолжал Свенсон, — я вряд ли поймал бы даже одного тейнопалпуса — бабочки летают исключительно высоко и быстро. Здесь же, в перелесках и кронах сосен, я заметил и еще одну странную бабочку. Она была крупнее, и на высоте летала странным качающимся полетом — представьте себе, господа, некий двойной листок, который, сорвавшись с дерева, колышется воздухе, однако не падает и не опускается, а как бы сам собой то поднимается выше, то стоит на одном месте, будто в раздумье, то вдруг уходит в кроны деревьев и там исчезает. Перебрав в уме всех крупных бабочек Непала и Индии, я пришел к выводу, что это может быть только Бутанитис Люддердаля, одна из самых красивых и загадочных бабочек в лесу. Я читал, что он встречается и в Северной Индии, и в Ассаме, и в горных районах Бирмы, и даже в тропиках Южного Китая, но встретился с ними в Непале. Бабочка не просто редка — ее редко кто видит, ибо она житель вершин, дальних гор и горных круч, заросших лесом. Эту странную бабочку, однако, знают и в Тибете, и в Индии, потому что используют в знахарской медицине. Бабочка обладает довольно сильным приятным запахом. Может быть, это свойство помогает бутанитису находить пары? Или самок? Спускаясь к земле, бабочка совершенно прячется. Я никак не мог заметить, куда она садится, и хватался за сачок, когда бутанитис внезапно улетал. Лишь зная места, где он спускается, и обходя их с сачком наготове опять-таки после полудня, я наконец поймал эту красивую капризную «зебру». Крылья бутанитиса, несмотря на коричневый тон и полоски, просвечивают, как у стрекозы, а яркие пятна-глазки на нижних крыльях не бросаются в глаза. Бутанитис совершенно по-стрекозиному взмывает вверх и в сторону. Но, зная его повадки и в результате терпеливого поиска, я поймал несколько этих редкостных красавцев, — Свенсон замолчал.

— Позвольте мне, господин Свенсон, в память о нашей встрече преподнести и вам мой небольшой подарок! — воскликнул Рассел.

Он отправился в кабинет и вернулся с ящичком красного дерева.

— Это вам, — сказал он, подавая его Свенсону. В ящичке была пара чудесных бабочек, несоразмерных по величине.

— О-о! — вскричал швед. — Вы дарите мне Орнитоптеру Ротшильда?! Я чрезвычайно признателен… Такая роскошь и красота!

— Не думаю, господин Свенсон, что я должным образом отблагодарил вас, но все-таки рад сделать вам приятное. Эта пара орнитоптер — одна из трех, привезенных мной с Новой Гвинеи.

Мы долго еще сидели в гостиной у Рассела, вспоминая эпизоды охоты за редкими бабочками. И больше говорил Свенсон, оказавшийся, что б не сказать больше, словоохотливым. Это было трудно предположить для шведа. Шведы считаются скупыми на язык.

— Гималаи, как всякие высокие горы, — говорил он, — интересны тем, что в них может встречаться множество редких эндемичных животных, каких не встретишь на равнинах. На каждой горе и в каждой долине могут быть эндемики и реликты. Однако я думаю, что число оригинальных мест обитания для животных в горах так велико, а горы так громадны, что потребуется не одно столетие, чтоб исследовать их подробно. К тому же передвижение в горах страшно утомляет. Завидуешь бабочкам и птицам! В горах надо родиться. Впрочем, то же самое можно сказать о любом биотопе: саванне, степи, джунглях, тайге, — Свенсон посмотрел на меня и Рассела. — Я всегда поражался вашему здоровью и мужеству, господа. Прожить столько лет в джунглях, на этих Малайских островах, на Амазонке и выдержать это десятилетиями. Это невозможная выносливость для европейца, по крайней мере, для меня, северянина.

— Сегодня и мне так сдается, — засмеялся Альфред. — Но вы знаете, мистер Свенсон, от чего я больше страдал на островах Индонезии?

— Так от чего же? От москитов, пиявок? Жары?

— Нет, друг мой. И вы, наверное, сейчас согласитесь. Я, во-первых, страдал от невозможности объять необъятное. Столько красот и тайн оставалось за бортом! Я страдал оттого, что не могу перенести всю эту красоту сюда, в Англию. Взять хоть тех же бабочек. Те же растения! Господи, сколько красивейших видов растений я так желал бы взять с собой! Вот сейчас, когда светопись делает такие успехи, а изобретение братьев Люмьеров[49] дает надежды снимать и показывать картины мира, я думаю, если б можно было все это заснять в красках и показать ничего не ведающим людям?!

— А во-вторых?

— Во-вторых, я ужасно страдал от дождей, хотя дождь в джунглях и в тропиках, наверное, проявляет их красоту. Какие муссонные синие тучи! Какие молнии! Какое буйство громов! Но я был обречен на безделье, и это выводило из себя. Бродить по джунглям в дождь для собирателя — дело безнадежное, к тому же мокр, как рыба, как лягушка, а результаты равны нулю. Правда, иногда, измотанный бездельем, я выбирался на экскурсии за жуками. Это были в основном скудные сборы. Чаще я приносил найденные орхидеи или какие-то еще растения. Но иногда удача улыбалась нам. Вода выгоняла жуков из укромных убежищ, из гнилых деревьев, и так мы собирали великолепные экземпляры рогачей, навозников. Как-то нашли несколько экземпляров жука-слона… Однако я заболтался.

Рассел умолк и начал поправлять поленья в камине. В гостиную подали старый коньяк, сыр, ликеры и кофе.

— Друзья мои, — сказал Свенсон, принимая с подноса кофе. — Ведь вы позволите считать вас моими друзьями? Натуралист счастлив, забираясь в немыслимые дали и делая замечательные открытия. Но все-таки, все-таки он больше всего счастлив, когда возвращается домой. Это и есть главное счастье. Недаром одна восточная пословица гласит: пуститься в путь — наша воля, а вот вернуться — воля Божья!

И мы согласились со Свенсоном, попивая кофе в уютной гостиной моего друга. Только дома ждет человека истинное счастье.

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ:

тропические бабочки

Лет семь назад я приехал в Москву и по обычной своей привычке прямо из аэропорта Домодедово отправился на известный всей Москве птичий рынок, который иногда и, по-моему, не для москвичей именуют еще Калитниковский. Особенность ли это России или царицы-глупости, но так часто у нас все простое делают сложным вместо того, чтоб сложное делать простым. Был, например, в моем детстве лечивший от всех болезней аспирин, — стала теперь «ацетилсалициловая КИСЛОТА». Вот из-за смены названия и лечит теперь хуже. Какая-то «ацетиловая», еще и «салициловая», и кислота к тому же. Был обыкновенный «марганец», стал «перманганат калия»? Вот и думай. Спросите коренного москвича: «Как проехать на Калитниковский рынок?» Пожмет плечами. — «А на «птичий»? — «Так бы и сказали!» И охотно тотчас расскажет, где надо сесть на метро, доехать до Таганки, а там, выстояв долгую очередь на маршрутное такси, до самого, может быть, странного места в Москве, напоминающего типичную толкучку-барахолку, и рынок, и вертеп, и Ноев ковчег одновременно. Господи-боже! Что творится тут в субботний-воскресный день! Лай собак. Писк котят. Кукареканье петухов. Стукотня-свиристенье канареек, чавканье попугайчиков. Возгласы продавцов: «Голубчика, голубчика кому?», «Трубочник, трубочник! Выдержанный!», «Малинка мелкая. Малинка!», «Лучший витаминный корм для всех рыб!», «Водоросли, пожалуйста!»

И на прилавках, в людской толчее: Коряги вываренные. Песок аквариумный. Кактусы. Раковины. Окаменелости. (Где их только берут?!) Камни шлифованные и необработанные. То бишь — ми-не-ра-лы! Черепахи. Ящерицы. Ужи. Полозы. Лягушки квакши и жерлянки. И рыбки, рыбки, рыбки. Всех размеров, форм, расцветок. Голубые, синие, желтые, красные, черные, полосатые, крапчатые. Особо крабы. Пресноводная креветка похожая на плавающего таракана. И самые тараканы. Огромный кубинский, напоминает жука-плавунца. Сидит неподвижно. Один уже ест другого. Или так они спариваются по своим тараканьим законам? «Индийский поющий сверчок». Сидит в клеточке что-то черное, полосатое, страшное. «Мадагаскарский поющий таракан». Вроде большого кузнечика. (Возгласы проходящих, главным образом, женщин: «Вот погань-то! Еще и поет!», «Нехватало еще их, поющих!», «Да. Паеду вот летам в степь. Нлавлю сранчи. Буду прда-вать па питерке! Х-ха-ха».) «Рыбки кому? Рыбки! Вместе с банкой. Всего — рубль. Улиточек, пожалуйста…» Продавцы тут интереснее товара. Такая коллекция типов. И Чехов, помнится, Антон Павлович, не брезговал, описал такой рынок, тогда он был на Трубной. «На Трубе». Типы замечательные. И Дуремара тут, продавца лечебных пиявок, встретишь, прямо с сачком и с банками, и Карабаса — только торгует Карабас водорослями, и с ним в помощь этакая бойкая бесстыже раскрашенная толстуха, один глаз на товаре, другой успевает подмигивать. Есть дохловатого вида, изношенный без предела мужчина — знаток, не вынимающий изо рта сигарету. Есть и пропитый, прокуренный, просушенный лагерями и пересылками, в синих наколках некто, продает что-то ворованное для аквариумов. Сипит: «Бери, Иван, с военного завода… Все крепкое».

Словом, по своей коллекционерской привычке находил я тут бездну новостей и удовольствий, ну, разве пройдешь мимо человека, по виду — доктор наук, кандидат как минимум. Академическая бородка (еще бы шапочку академическую, да молод пока), взгляд познавшего высшие истины. Продает кактусы. Четкая, хорошо обозначенная цена. На вопросы возможного покупателя отвечает с досадой, оторвавшись от чтения (читает едва ли не Канта, не Фихте-Гегеля «Критику чистого разума»): «Там все написано!» И снова в чтение, подняв умную бровь. Вот тэк-с!

Так, разглядывая товар, продавцов и покупателей, наткнулся я однажды на вовсе нежданное. Невысокий человек с умными, в иронию даже, глазами продавал в коробке под стеклом бабочку. Бабочка была невероятная: яркая, отливающая по черному бархатистому фону золотом и серебром. Узкие полоски. Хвостики на задних особо ярко расписанных крыльях. «ТРОПИЧЕСКАЯ!» — ахнул, догадался я. И тотчас спросил: «Сколько?» Бабочку эту я выторговал за десятку (стоила двенадцать, и я сперва не взял, но, одумавшись, поспешил исправить ошибку. Сколько раз было так: пожалеешь лишнюю рублевку, а потом скребет досада. Надо было купить. Надо было.) Ушел с рынка счастливый. Теперь у меня была настоящая тропическая бабочка! С какой предосторожностью вез ее домой! Как воевал, чтоб не сдать в самолетный багаж (дипломат мой был тяжелее какой-то дурацкой нормы: 5 кг!). И все-таки привез бабочку целой. С чувством триумфатора явил домашним.

Был «взрыв восторга». Очень красивая! К тому же оказалось, что это Урания Рифеус и что она относится «к красивейшим бабочкам мира!» Так сказали мои кой-какие справочные книги. И еще я нашел, что бабочка эта с МАДАГАСКАРА! Про ураний читал и раньше у Пузанова, знал, что это бабочки ночные, но летают и в сумерках, и днем. Распространены в Африке, Южной Америке, на Мадагаскаре. По виду напоминают парусников. На нижних крыльях «хвостики». Окраска темная с золотыми и серебристыми полосами и пятнами. Около ста разновидностей. Красивейшие встречаются на Ямайке, Мадагаскаре, в Юго-Восточной Африке. Купленная Урания Рифей наглядно подтверждала все сказанное. Я любовался ею много дней. И что это за свойство первой коллекционной покупки? С первой птички-чижовки на всю жизнь овладела мной любовь к певчим птицам, с первой марки «Перелет через Северный полюс» — к филателии, с первой книги «Хождение по мукам», купленной на студенческие копейки, страсть к книгам, с первой опунции — к кактусам, с орхидеи — к орхидеям. («Не слишком ли много?» — сурово спросит кто-то.) Не слишком, не слишком. Объял бы весь мир, да прав Козьма Прутков. Но с первой тропической бабочки опять ярким пламенем разгорелось мое давнее увлечение насекомыми, и я сделал новый шаг к познанию и собиранию бабочек.

Уже ясно знал, что нельзя объять необъятное, я выделил из него формулу: «Лучше объять лучшее». И решил специализироваться на этом лучшем, изучив бабочек самых редких, ценных и красивых. А это в первую очередь семейство парусников, или кавалеры. Они же Папилиониды — Papillionidae. Попутно я решил, что не повредит и познание бабочек морфо, а из ночных — сатурний и ураний. Сказано — сделано. Но прежде всего найти литературу по этим бабочкам. Теперь, не раздумывая, я отправился в ту самую публичную имени Белинского. В ту самую, где когда-то из-за Зои Григорьевны и почти тюремного режима не стал читать даже профессора Пузанова. Перерыв весь систематический каталог, убедился, по парусникам, ураниям, сатурниям, морфо — ничего нет. НИЧЕГО НЕТ! Морозное дыхание времен сталинщины-лысенко-мичурина ощущалось и тут. Тут можно было найти «Справочник по вредителям огородных и садовых культур» книгу «Вредные и полезные насекомые в сельском хозяйстве», «Непарный шелкопряд и монашенка — вредители сосновых лесов». И дальше все в том же, таком же плане: «Вредители, вредители, вредители!» Больше ничего. Никаких там ожидаемых мною: «Бабочки мира». Еще лучше бы: «Красивейшие бабочки планеты». «Бабочки Амазонки» или «Бабочки Южной Америки» (Африки! Индии! Новой Гвинеи!). Ничего такого. Ничего не было. Тратить бумагу. Вот если бы их собирал товарищ Сталин! Или если бы все они были вре-ди-те-ля-ми! Так расшифровывалось убожество каталога. Был, правда, ветхозаветный Брем в разделе «редкие книги» и был Биологический словарь, справку которого процитирую: «ПАРУСНИКИ (Papillionidae) семейство дневных бабочек. Крылья в размахе у европейских видов 4–10 см. У нек-рых тропических до 25 см. Задние — с «вырезанным» внутренним краем и не прилегают к брюшку, часто с выростом в виде хвостика. Окраска яркая, разнообразная; золотисто-зеленые, золотисто-голубые и желтые птицекрылы (род Ornithoptera) — одни из самых красивых бабочек. Для мн. видов характерен половой и сезонный диморфизм (это значит, самки и самцы выглядят по-разному, а те, что вывелись весной или во второй половине лета, в тропиках в сухой или дождевой периоды, отличаются по размерам или даже окраске). Св. 530 видов (более точно, свыше 600), большинство в тропиках; в СССР — 35 видов, в т. ч. аполлон, махаон, подалирий и др.» «И др.» — подумал я, покидая каталог и направляясь в иностранный отдел, где на просьбу найти мне альбомы-определители или каталоги тропических бабочек, очень умненького вида девушки-библиотекарши, бойко стучавшие меж собой по-немецки, посмотрели на меня, как на забавного эксцентрика и хуже того. И тогда, проклиная весь этот дубовый консерватизм, почти отчаявшись, я решил обратиться в Институт биологии Академии наук! Почему-то один мой знакомый, любитель певчих птиц, считал, что все, работающие в Академии наук, — академики. На мой смех даже оскорбился, закричал: «Так он же в академии наук! (речь шла об общем знакомом). Раз в академии — значит, АКАДЕМИК». Подходя к серому, внушающему некое почтение зданию в глубине ботанического сада, испытывал некоторое сомнение. Вдруг там действительно все такие уже академики?! Как оказалось, к счастью, люди были хорошие, даже подвижники, не академики, доброжелательные, открытые и, главное еще, знавшие меня. Может быть, мой вопрос дать мне систематику парусников удивил их. Их ведь тоже (кажется и по сей день!) заставляют заниматься вредителями, вредителями, вредителями плодовых и ягодных культур. А этот писатель всегда слыл чудаком. Но мне после долгих поисков нашли-таки канадскую брошюру на английском языке и даже щедро дали домой на целый месяц. «Эжен Монро. Классификация семейства парусниковые (Дневные бабочки). Энтомологический институт. Оттава. Канада». Я был счастлив. Наконец-то у меня полный перечень всех видов семейства парусников и даже их четкая систематика. Наконец-то я узнаю, сколько их в мире, какие они, где водятся, чем различаются. И прочая, прочая. Зачем-то мне стало это жизненно необходимо. И весь январь, погруженный в сладостное состояние ПОЗНАНИЯ, я переписывал брошюру в общие тетради, просил дочь, владеющую английским, перевести кое-что, а многое стереотипное понимал и без перевода («Не надо переводчика, — сказал Остап. — Я уже как-то начал понимать по-бенгальски»). Парусников, по Монро выяснилось, имеется до 700 видов! Виды ведь разделяются на подвиды и формы. Отсюда неточность видового количества. У Монро я вычитал, что все виды делятся на две большие группы по центрам распространения. Первый центр лежит в Юго-Восточной Азии, второй — в Южной Америке. Отсюда и главное богатство видов. Индия, Бирма, Гималаи, Малайзия, Индонезия, Новая Гвинея, Северная Австралия. Здесь живет подавляющее большинство видов парусников. Африка уже много меньше — нет и ста видов. Северная Америка небогата — видов 40. Европа — все можно сосчитать по пальцам. Южная Америка — опять много, но из другого центра развития.

Систематика! Что за тайное очарование скрыто в тебе, и зачем так старательно я вписывал в тетради, что семейство парусниковые делится на 3 подсемейства: барониевые, аполлоновые и собственно парусники? Зачем я так тщательно усваивал, что каждое из них делится на трибы — объединения родов, например, аполлоновые, или парнасцевые (аполлоны), и зеринтиевые. А подсемейство собственно-парусниковые на 3 трибы: лептоцирцины, папилио и тройдесовые. А дальше надо было знать и довольно четко каждый род. количество видов в нем. И какие это виды! Я словно бы становился богаче. «Я знаю теперь всех парусников мира!» — горделиво красовалось в душе великое заблуждение. Знать всех парусников мог только Господь-бог, творивший их со всеми формами-вариантами, да еще разве что человек-фанатик, с младенчества посвятивший себя этим бабочкам. А есть ли такие? «Есть многое на свете, друг Горацио…»

Но я благодарен Монро и тем, кто мне его дал. Ориентироваться в мире парусников мне стало гораздо легче. Но теперь встал очень четкий вопрос: «Где повидать их всех? Повидать воочию?» Пересмотрев все свои книги по тропикам и животным, а их, книг, немало, я мог составить зримое представление примерно о сотне видов. Остальные неизвестны.

Может быть, посетить музей? Мысль не раз приходившая и не раз отвергавшаяся.

Дело в том, что я посещал музей, и еще двадцать лет назад там была одна-единственная плохонькая коробка «Тропические бабочки», кое-как реставрированная доброхотом-краеведом, и несколько лучшая коробка — «Жуки». Я помнил, что произвела на меня впечатление только одна голубая бабочка, видимо, морфо, как величественное произведение Ювелира-природы, а все остальное под стеклом требовало вмешательства того же Ювелира. Идти в музей было незачем.

Но судьба была благосклонна ко мне в период поисков, как говорят на телевидении и в кино — видеоряда. Я зашел в книжный магазин и заметил там довольно странное издание — Каталоги Киевского музея Академии наук. В числе их был Зоологический каталог, открыв который, я увидел заснятую в цвете коллекцию парусников. Там было не менее ста видов прекрасных тропических бабочек, жаль только, уменьшенных в размере, так что разобрать видовые подписи на этикетках было не везде возможно. Я купил каталог и опять пришел домой в состоянии восторга. Еще бы! Целых сто двадцать видов парусников! По крайней мере, шестую или пятую часть списка я мог теперь ясно представить. Я наконец увидел, кто такие орнитоптеры, тройдесы, атрофанеуры, графиумы, трогоноптеры, баттусы, дабазы, тейнопалпусы, зеринтии, аполлоны, лептоцирцины. Все это разные роды семейства папилио. Коллекция, как я понял, была у киевлян давняя, может быть, дореволюционная. Такую, думалось, ныне никак не собрать и ни за какие деньги — ведь в ней были даже Орнитоптера Виктория (самец и самка!) и Орнитоптера Ротшильда.

Ряд бабочек я не мог определить. Надписи не читались. И тогда я послал в этот Киевский музей письмо, которое мог написать лишь фанатик. Я попросил прислать мне обозначения всех бабочек, сфотографированных в каталоге на цветной таблице. К моему удивлению, ответ пришел. Сотрудница отдела благодарила за отзыв о каталоге и любезно прилагала список видов, оформленный чьей-то, явно ученической, рукой.

Что ж, спасибо. Огромноё спасибо, уважаемая сотрудница Киевского музея Академии Наук. Вы даже подтвердили, что коллекция тропических бабочек, заснятая в каталоге, была привезена в Россию профессором Караваевым «более 90 (!) лет назад». Караваев — основатель музея, и для сбора бабочек выезжал за границу. (Все это при «ужасающем царском режиме».) Сообщала сотрудница, что в музее хранится около 20000 тропических бабочек. Самая крупная коллекция в Советском Союзе! Стороной я узнал, что фондам музея досталась и еще одна коллекция фанатика-собирателя. Он собрал несколько тысяч экземпляров, сам занимаясь сбором бабочек (отечественных) для магазинов «Наглядных пособий». Может быть, именно от него вошли в мою «научную» коллекцию парусник подалирий, переливница ивовая и переливница Шренка. Коллекционер менял тропические виды на отечественные и собрал таким способом крупнейшую коллекцию. Он тратил, как говорили знавшие его, на бабочек последний грош. Ходил чуть ли не оборванцем. Конец коллекционера был печален и почти выдуман — он подскользнулся на арбузной корке, упал, сломал позвоночник и умер. Коллекция же оказалась в музее.

И все-таки киевский каталог не дал мне полного и реального представления о семействе папилио. Ну, хорошо! Теперь у меня есть изображения примерно двухсот видов папилио. А где же взять еще четыреста с лишним?! Сотрудница музея писала, что «специалисты пользуются для определения бабочки книгой H. J. Lewis. «Butterflies of the World» Лондонского издательства, то бишь «Бабочки мира». Но где было взять этого Левиса?! Где увидеть еще четыреста парусников?

Для кого-то мой вопрос покажется смешном. Зачем? Каких-то ба-бо-чек? «Ну, и не увидишь, так что?» Я выражаю таким людям свое глубокое… непочтение. Потому что для меня (и меня ли только?) не увидеть какое-то из интереснейших существ, то же самое, что не знать «Мадонны» Рафаэля, «Моны Лизы» Леонардо и, скажем, Давида Микеланджело, пусть даже в копиях. Разве я виноват, что в нашей стране миллионными тиражами по сей день катят одиозные картины-плакаты и нет денег издать на русском «Бабочки мира»? «Ах, не найдется покупателей?» — «Да что вы?» — «Нет бумаги? Издательства?» — «Скажите, а много ли убытка от какого-нибудь «Проф- и Политиздата»?

Я должен был найти нужный мне позарез «видеоряд». И я вспомнил: «Марки!» Еще тридцать лет назад я собирал марки с изображением животных, и уже тогда было на них немало бабочек. Увлечение филателией, к счастью, закончилось, и я не знал, сколько серий новых прекрасных марок с изображениями бабочек и жуков напечатали — выпустили все страны мира. Знал только, что МНОГО, очень МНОГО. И в первую очередь на марках репродуцировали бабочек-папилио. Они самые красивые, редкие, редчайшие, исчезающие в каждой стране, в мире вообще. Не собрать ли серии — только парусников? — ? —? —! в ближайшую субботу я отправился на секцию филателистов-любителей. Она помещалась теперь в клубе железнодорожников, носившем когда-то имя Андреева. «Клуб Андреева» — зовут старожилы и сейчас, хотя Андреева этого никто не знает и вряд ли стоило знать. В клубе я застал все тех же филателистов, что и тридцать лет назад. Нетленны, что ли? Ведь будучи тридцатилетним, считал их старцами. Теперь мне под шестьдесят. Они — моложе. Бойкие такие. Оказывается, и меня помнят. Один, по профессии он режиссер, который и тридцать лет назад при первом знакомстве начинал внушать: «Живите по-солдатски. Хлеб. Каша. Капуста. Утром гимнастика. После нее — бег. Обливаюсь ледяной водой», сразу узнал меня. Глядите-ка! Помнит! И сразу к делу: «Бегом занимаетесь?» — «Что вы, какой бег». — «А я — занимаюсь! Жить надо просто. По-солдатски. Хлеб. Каша. Капуста. Сплю под солдатским одеялом. Водой обливаетесь? Нет? Зря. А я — обливаюсь. Каждое утро. Жить надо по-солдатски. Хлеб. Каша. Капуста. Утром — гимнастика. Бег… Обливаюсь. Ледяной водой…»

— Где бы мне марки. С бабочками?

— С бабочками? Картинки? Собираете?!

— Что тут плохого?

— Ну, это же какой-то инфантилизм!

— Вот уже и унизили. Да. Нужны мне картинки бабочек.

— Картинки. Это вон — у Попугаева. — Указал на лысого, масляного, с обличьем записного ханжи.

Брать марки у Попугаева я не стал. Цены были дикие. Зачем радовать плута.

Поглядев другие кляссеры, понял — филателия не путь к энтомологии. Мечта осталась. А переписанную брошюру я вернул столь отзывчивому кандидату наук. Это был в самом деле милейший человек. Я разговорился с ним по душам и посетовал, что хотел бы приобрести коллекцию тропических бабочек или хотя бы иллюстрированную литературу о них. «Но, — добавил я, — вещь эта, видимо, безнадежная. Живи я во Франции, Англии, в Чехии, ГДР, даже на острове Пасхи, я бы, конечно, раздобыл желаемое. А на Урале, в «закрытом городе», с «неконвертируемым» рублем, с этим вечным «нельзя». Ничего вам нельзя. Ни купить, ни продать, ни прислать, ни переслать…»

Кандидат сочувственно выслушал меня. У него, я знал, была коллекция тропических бабочек, а в ней — Морфо Циприс! — мечта всех коллекционеров, голубая, переливающаяся, как редкий жемчуг и перламутр, южноамериканская редкость.

— А почему бы вам не встретиться с Кулибинским? — спросил он. — Не слыхали? Здесь, недалеко. — Он назвал степной зауральский городок. — Коллекция у него одна из лучших. В свое время он ловил наших бабочек, высылал за рубеж, а оттуда получал «тропики». Вот и все. У меня есть адрес и телефон.

Осталось поблагодарить за такое великодушие.

Вечером я позвонил в городок и услышал довольно бодрый старческий голос, в котором уловил, во-первых, оттенки насмешливой превосходительности! Так говорят отпетые фанатики-коллекционеры с едва посвященными и чающими приобщения. Во-вторых, голос был требовательным, а в-третьих, желающим знать, в какую сумму я имею возможность, как писали в старину, «взойти».

— Что вас интересует-то? — голос произнес это «вас» с маленькой буквы. А частица «то» дополняла насмешливое уничижение меня.

— Тропические бабочки.

— Понял. Но — виды?

— Парусники. Морфо… Еще что-нибудь.

— А поконкретнее вы не могли бы, — голос перевел меня теперь в несколько более высокую букву, но все-таки не заглавную.

— Например, Орнитоптера Ротшильда, Орнитоптера Приамус. Желательно парами. Самец и самка. Ну, еще Папилио Антимахус, Папилио Залмоксис, Морфо Циприс. В общем, редкие папилио и морфо, — брякнул я.

«Пусть не задается! Подумаешь, кол-лек-цио-нер!»

— Бабочки есть… — послышалось после некоторого молчания. — Есть бабочки… Но… Они ведь… дорогие. У меня есть и по четыреста долларов пара… Международная цена.

«Ничего себе! Шутит, что ли?» — подумал я. Но сказал в трубку:

— Долларов у меня нет. Есть рубли.

— Сколько? На какую сумму вы бы взяли? — голос приблизился к партнерству и как бы паритету. Как бы…

— Разве это обязательно?

— А как же? Вот вы идете, допустим, в комиссионный.;. Купить пальто…

«Эге! Да ты, оказывается, точь-в-точь по голосу. (Представьте, что я по голосу, тембру, манере говорить определяю, пусть с некоторой ошибкой, все: возраст, характер, ум, образование, привычки и т. д. Не хотите — не верьте.)», — подумал я и еще раз порадовался своей проницательности. Знаю, что люди такого голоса любят одеваться через комиссионный, вещи сдают туда же, знают толк в антиквариатах, любят брюзжать, себя считают венцом творения, иных-прочих, будь хоть премьер, ниже себя, женятся чаще всего на женщинах как бы тоже из комиссионного, а более бойкие из них еще и не по одному разу. Был такой один знакомый адвокат, четыре раза женился. К сожалению, уже был.

— Так вот, если вы собираетесь покупать себе пальто, должны знать, за сколько?

— Ну… Рублей на пятьсот-восемьсот я бы купил, — осторожно сказал я. «Черт-те что за товар-то»?

В трубке было молчание. Покашливание.

— Ладно. Я вам напишу. Список… Сумма, конечно… Предложенная вами (буква стала почти заглавной… Почти…) не велика… Но… Посмотрим… Дайте мне ваш адрес… Телефон. Вышлю список. Бабочки нерасправленные.

Распрощались.

А через неделю я получил список и письмо, написанное четким, в старину бы назвали каллиграфическим, почерком, с завитушками, каким я хотел бы научиться писать, да что поделаешь, невозможно, почерк ведь рисунок души, отпечаток темперамента, и коль уж буквы пляшут камаринского или бегут цепочками, скачут вразнотык, — весь ты тут.

Старик сообщал, что предлагает мне сто сорок видов тропических бабочек, среди них много редких и редчайших. Например, Орнитоптера Ротшильда, Орнитоптера Посейдон! Морфо Циприс! Морфо Елена и т. д.! Список одних морфо содержал 20 видов. Список парусников — 60! «Остальные, — писал старик, — тоже красивые тропические бабочки. Полагаю, — заканчивал этот «энтомолог», — бабочки будут стоить 2200 рублей. Цена окончательная. Если согласны — приезжайте смотреть. Есть и книги. О них договор отдельный».

Итак, за 140 бабочек — 2200 рублей.

Свои сомнения я изложил жене:

— Бабочки редкие. Очень красивые. Двадцать морфо. Почти половина — папилио.

— С хвостиками? — спросила жена, не столь наторелая в энтомологии.

— С хвостиками.

— Тогда поедем. Надо посмотреть.

И вот мы катим по зимнему тракту. Дело было в феврале. В тот степной зауральский городок. Где — вот диво! — есть Орнитоптера Ротшильда! «Мороз и солнце. День чудесный». Нет, день был морозный, но бессолнечный. Со снегом.

Мы ехали долго. Автобус еще останавливался на обед. Дорожная трактовая столовая, где самая вкусная еда — вареные рожки с полухлебным шницелем и суп-«баланда». Едят всё одной алюминиевой мятой ложкой. Запивают компотом не знаю из чего, но лучше не разглядывать. Сладковато. Кисло. И половина коричневой бурды остается в стакане. Ее можно в дело опять.

Отдохнув, водитель снова погнал свой «Икарус», не собрав, как выяснилось, всех пассажиров. Не дождались каких-то цыган, не то кавказцев, всю первую часть дороги громко обсуждавших должно быть торговые дела. На сиденье остались вместительные чемоданы. На предложение подождать водитель лишь еще раз бибикнул и тронулся. Прошло с полчаса, в продолжении которых я все думал, как же теперь эти отставшие цыгане? Однако вскоре автобус обогнал бойкий «жигуленок». Из «жигуленка», крича, высыпались жестикулирующие черноволосые люди. Автобус встал, и отставшие пассажиры с криками ввалились в него, призывая, очевидно, все цыганские кары на голову водителя, который только махнул и снова погнал. Убедившись, что чемоданы на месте, черноволосые люди опять принялись обсуждать торговые дела.

Автобус прибыл в городок. И вопросо-ответная система привела нас на улицу с тем безликим названием, которого я сейчас уже не упомню, но знаю, что было оно стереотипное, вроде Комсомольская, Советская, Коммунистическая, Студенческая и что-то в этом роде. На этой улице, недалеко от угла, стояла за рядом унылых подстриженных по ранжиру тополей такая же унылая пятиэтажка «хрущеба», тех первых лет борьбы с архитектурными излишествами, бетонный панельный дом, где, как острили в те времена, коридор совмещался с кухней, туалет с ванной, а пол с потолком.

Нашего приезда ждали. Открыла жена хозяина, рыхлая пожилая женщина из когда-то красивых, типичная домохозяюшка, целиком подчиненная своенравному диктатору-мужу. Появился и он, почти такой, как я представлял, седенький, тощий, иронический, с признаками перенесенных инсультов-инфарктов, которые обычно делают многих стариков невыносимыми. Все недостатки личности от этих недугов возрастают, а все достоинства умаляются. Я понял, что энтомолог даже более, чем предполагал, капризен, скуп и заносчив, но решил терпеть.

— Показать коллекции? — молвил он. — Давайте. Смотрите!

На свет началось извлечение коробок. Коробка за коробкой. Те самые, энтомологические, из магазина «Наглядные пособия». А бабочки в них сплошь редкие, ценные, огромные, цветные, металлически блестящие — голова кругом! Здесь были парусники, морфо, сатурнии, бражники, нимфалиды. Была даже мадагаскарская павлиноглазка комета с длиннейшими хвостами. Была громадная Сатурния Атлас! Была самая большая бабочка в мире: «Физания Агриппина». Орнитоптеры Титан и Ротшильда! Папилио Антимахус (самец и самка!) и другие бабочки видов сорока! Словом, весь цвет отряда чешуекрылых и цвет его лучших семейств.

Оглушив, — иного слова не подберу — нас водопадом редкостей, старик перешел к делу.

— Вот здесь, в коробках, то, что я предложил и, если сойдемся в цене, будем отбирать. Тут вот: морфо. Тут — орнитоптеры. Тут — папилио! — Он положил склеротические руки на картонные коробки, где, очевидно, были в пакетиках из кальки нерасправленные бабочки.

— С хвостиками? — спросила жена.

Старик удостоил ее снисходительного взгляда.

— С хвостиками… Мы, наверное, возьмем, — сказала она, глядя на меня.

— Подумайте… Не тороплю… А бабочки редкие. И возможность такая — раз в жизни… Где еще…

Мне показалось дорого. Я решил посоветоваться. И мы договорились погулять, чтоб обсудить проблему лично.

Старик согласился.

Мы вышли на ту же унылую улицу. Под февральский ветер, и походили около какого-то сквера с палисадником, где стояли пообитые гипсовые пионерки с ржавой арматурой вместо руки или ноги.

— Вот что я ему предложу: две тысячи и пусть отдает еще одну книгу о бабочках мира (у старика их было две).

— Может, не стоит? Две тысячи — деньги.

— Но ведь с хвостиками. Где мы еще таких возьмем?

— Да, конечно, с хвостиками бабочки красивые!

— Возможность редкая. Он прав. Единственная.

— Раз так — бери. С хвостиками ведь!