Из записной книжки отставного приказчика Касьяна Яманова

Виктор. «Довольно»!

Андроныч (целуя Акулину). Богачка стала. Вот уж подлинно: «не было ни гроша, да вдруг алтын».

Занавес.

Ну, чем это не драма?

2 ноября

Пренеприятная история! Вчера генеральша наняла нового лакея немца Карла. Да ведь какого немца-то! Самого что ни на есть настоящего, трехпробного, такого, что даже в прусском ландвере служил. Как ни старались мы с французом противодействовать этому найму, но ничего не помогло. Генеральша уперлась на своем, что немцы аккуратный народ, и взяла его. Положим, что немцы хорошие лакеи: это доказывается их уживчивостью, но каково мне и французу? Немец для нас все равно что таракан во щах. Каюсь, что во время последней войны я даже свечи ставил за французов, чтобы Бог привел им хоть один раз поколотить немцев, а Гамбетту, Тьера и Трошю так даже в заздравное поминание записал. Предчувствую, что с этим Карлом будут у нас страшные стычки! Француз Мутон, впрочем, не унывает и ищет удобного случая дать ему «куде-бот», а по-нашему пинка…

3 ноября

Вчера произошла стычка и стычка довольно большая.

Карл долго ломался передо мной в разговоре и, наконец, объявил, что кабы не немцы, так русские до сих пор лежали бы в берлогах и сосали лапы.

— Немцы все для вас придумали и все изобрели, — проговорил он.

Меня взорвало.

— Как все? — воскликнул я. — А самовар, из которого ты завариваешь чай, а перину, на которой ты спишь, а петербургские дрожки, на которых ты ездишь, кто изобрел?

В ответ на это Карл громко захохотал, а я обозвал его сосиской и гороховой колбасой.

4 ноября

Поди ж ты! Пустая вещь, но вчерашний разговор до того меня обозлил, что я сегодня без ярой злобы не могу вздумать о немцах, а между тем, с самого утра немцы и все немецкое так и вертятся перед моими глазами. Начать с того, что только лишь я проснулся сегодня поутру, как вдруг услыхал на дворе громкий выкрик: «штокфиш! штокфиш!»

— Боже мой! Русскую, архангельскую рыбу треску и ту называют немецким именем! — в ярости воскликнул я и плюнул.

— Сапожник Шульц тебя дожидается. Он калоши тебе принес, — ласково проговорила Марья Дементьевна, входя в мою комнату, но я, вместо обычного поцелуя, выгнал ее вон.

— Везде немцы, везде! На бирже, в литературе, в департаментах, войске! — восклицал я жалобно и пил кофий, сваренный Марьей Дементьевной, но и он казался мне каким-то жидким, немецким.

О, как захотелось мне вдруг напиться допьяна, и с этой целью я позвал Мутона, так как посылать за водкой была его очередь.

— Раскошеливайся на полштофа! — сказал я. — Немцы одолели, и потому давай и напьемся пьяными.

Он с радостью согласился на мое предложение, так как в этих случаях всегда соглашается, и спросил:

— А на закуску не велеть ли принести горячих сосисок от Шписа?

— Друг, ведь Шпис немец! — проговорил я, — так закусим лучше просто булочкой.

— Но ведь и булка у нас от немца Шюта.

— Тогда простым черным хлебом… — отвечал я с горькой улыбкой.

Он не возражал.

В это время почтальон подал русскую «Иллюстрацию». Хотел посмотреть картинки в «Иллюстрации», но вдруг увидал подпись «редактор-издатель Гоппе» и отложил свое намерение.

Между тем, благодаря распорядительности Мутона, водка уже стояла на столе. О, с каким наслаждением выпил я первую рюмку нашего русского, доброго, простого вина и тотчас схватился вновь за полштоф, дабы налить вторую рюмку, но вдруг с яростью отпихнул его от себя.

— Что с тобой? — вопросил француз, глядя на меня удивленными глазами.

Вместо ответа я указал ему на ярлык полштофа.

— Водка завода Штритера, — внятно прочел мой добрый собрат по спиритизму и поник головой.

Мы долго молчали и не глядели друг на друга. «Сита, решета! Кастрюльки хорошие!» — послышалось на дворе. Француз поднял голову и произнес:

— Вот это уже не немец, не Штритер какой-нибудь, а ваш брат-славянин. Это чех. Поддержи его коммерцию.

Я бросился к окну, высунулся в форточку и стал звать брата-славянина.

Через несколько времени брат-славянин уже стоял у нас в кухне, гремел своими жестяными кастрюльками и говорил:

— Хорошей немецкой работы! первый сорт.

Я покосился, но тотчас же удержал себя и спросил:

— Брат-славянин, ты чех?

— Из Бэмен, — проговорил он.

— Ну, что у вас, на Драве, на Саве, на буйном Дунае?

Он выпучил на меня глаза! Стоящий около него лакей Карл перевел ему мой вопрос по-немецки.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся он, оскалив зубы.

— Но разве ты не говоришь по-славянски? — снова задал я ему вопрос, но вместо ответа он забормотал «Кауфен зи, мейн гер, кауфен зи!.. Хороша немецка работа!»

— Вон! — крикнул я, затопав ногами, вбежал в свою комнату и упал к себе на кровать. — Боже, — восклицал я, — о каком же слиянии и объединении славян толкуют наши славянофилы! Ну, что общего между мною ярославцем и этим полунемцем? — Но вдруг вспомнил, что и самый лучший наш ученый славянофил назывался немецкой фамилией Гильфердинга, и перестал бесноваться.

— Что же, есть у нас и русский славянофил по фамилии Ширяев, но только, увы! слепец, — проговорил я себе в виде утешения и опять поник головой.

Ко мне подошел Мутон.

— Тебе надо прогуляться, рассеяться, — произнес он. — Выйдем и пройдемся по улице… — и при этом он подал мне мою шляпу.

Я машинально протянул к шляпе руку, но вдруг судорожно отдернул ее: на дне шляпы стояла надпись: «фабрика Ф. Циммермана, в С.-Петербурге».

— Не надо шляпы, я надену меховую шапку, что делал мне мастер Лоскутов! — сказал я и, шатаясь, вышел на улицу.

Француз последовал за мной. Мы вышли на Гороховую, и, о ужас, перед глазами моими замелькали вывески разных Шульцев, Миллеров, Мейеров, Марксов. Я зажмурился и храбро шел вперед, но вдруг наткнулся на кого-то.

— О, швейн! — раздалось над моим ухом.

Я плюнул и открыл глаза. Передо мной стоял красноносый немец с виолончелей в руках, прикрытым зеленым сукном, а над самой головой немца виднелась прибитая к подъезду вывеска: Аптека Гаммермана.

— Зайдем пивцом побаловаться? — предложил француз. — Вот очень хорошая немецкая портерная!

Меня взорвало.

— Молчать! — крикнул я и побежал далее.

Француз бежал сзади меня и говорил:

— Ну, так зайдем в Толмазов переулок в «Коммерческую гостиницу». Гостиница эта совсем русская и ее содержатель настоящий русак.

Я согласился. Через десять минут мы сидели в гостинице за чаем и, потребовав афиши, начали просматривать их, так как вечером я желал побывать в театре, чтобы развеяться, но на афишах то и дело мелькали немецкие фамилии.

«Театр Берга», гласила афиша, и я плюнул, но, наконец, уже и плевать перестал; афиши подряд гласили: «Русское Купеческое Общество для Взаимного Вспоможения… оркестр под управлением Германа Рейнбольда»… «Русское Купеческое Собрание… оркестр Вухерпфеннига» и т. д.

— Довольно, — сказал я и, отложив афишу в сторону, с грустью принялся пить чай.

Француз угадал мою грусть.

— Сегодня день субботний, а потому в театрах играют только немецкое или французское, — проговорил он, — а мы лучше как-нибудь отправимся в русский театр и посмотрим оперетку Зуппе «Прекрасная Галатея». Говорят, что в этой оперетке очень хороша г-жа Кронеберг.

— Мутон, ты издеваешься надо мной! — заорал я во все горло, кинул двугривенный за чай и бросился вон из трактира.

— Она русская, русская! и только носит немецкую фамилию! — кричал он, еле поспевая за мной, но я не слушал его, выбежал на Большую Садовую и очнулся только у Публичной Библиотеки, где мальчишка газетчик совал мне под нос номера газет.

— Есть «Петербургская Газета»? — спросил я.

— Отдельная продажа запрещена!. - проговорил мальчишка, — а вот ежели хотите немецкую газету, так эта дозволена.

Вместо ответа я сорвал с него шапку и бросил ее в грязь. Тот заревел. Ко мне подошел городовой и проговорил:

— Так, господин, нельзя обращаться на улице. За это и в участок можно.

Я бессмысленно посмотрел на городового и стал переходить улицу к Гостиному Двору.

— Должно быть, немец, не понимает по-русски! — пробормотал городовой и этим словом до того меня обидел, что мне легче бы было просидеть сутки в полицейском участке.

Мы шли по Суконной линии Гостиного Двора. Француз шагал около меня.

— Генеральша просила купить ей календарь, — сказал он. — Зайдем в книжный магазин.

Мы зашли к Вольфу и спросили русский календарь.

— Чей прикажете? Желаете издание Гоппе? — отнесся к нам приказчик.

Я заткнул себе уши и уже не знаю, какой календарь приобрел француз.

— Зайдем в Пассаж? — предложил он мне. — Там девочки хорошенькие прогуливаются, эдакая фам пикант. Так уж там наверное развеешься.

Я согласился, но лишь только прошел по Пассажу несколько шагов, как ко мне подошла какая-то нарядно одетая девушка, скосила глаза и произнесла:

— Каспадин, угостить путылка пива!

— И даже эта-то немка! — почти взвизгнул я, опрометью бросился на улицу, вскочил на извозчика и поехал домой.

Француз летел за мной по следам на другом извозчике.

У ворот нашего дома мы остановились и вошли на двор. На дворе кричал татарин, продавая халаты. Увидев его, я встрепенулся.

— Друг! — крикнул я, — хоть ты и свиное ухо, хоть и ненавистен нашему брату русскому с давних пор, но все-таки ты мне милее немца!

И с этими словами я бросился татарину на грудь и зарыдал от умиления.

10 ноября

На днях познакомился я через Флюгаркина в Палкином трактире еще с одним сочинителем, по имени Практикановым. Практиканов, как он сам мне объяснил, происходит из семинаристов и на своем веку прошел огонь, и воды, и медные трубы. После третьей «двухспальной» рюмки водки он произнес:

— Видел я, батенька, и сладкое, и горькое, ощущал на телесах моих и розы, и тернии, служил учителем и был околоточным, разъезжал в колясках с разными французскими полудевицами и доходил до такой крайности, что принужден был изображать в ярмарочном балагане дикого человека и есть живых мышей и лягушек, а теперь пишу передовые статьи для наших газет.

— Где же вы пишете? — полюбопытствовал я.

— Где придется, где больше дадут! — отвечал он. — Я стою вне всякой партии. Кроме того, я обладаю способностью писать за и против. Сегодня я разругаю в одной газете классическое образование, а назавтра в другой газете буду доказывать всю необходимость умственной классической гимнастики и расшибу в пух и прах всех, стоящих за реальное образование. Это мне все равно, что наплевать! Сегодня буду доказывать, что народ пьянствует вследствие не развития, а завтра — что вследствие раннего ослабления вожжей, на которых его держали, а нет, так докажу и то, что народ вовсе не пьянствует. Если же серьезных статей не требуется, то я могу писать и легкие, например: насколько следует нам укоротить юбки актрис театров Буфф и Берга и даже, мало того, могу возвести этот легкий вопрос в серьезный. Понадобится доказать, что отечеству грозит опасность вследствие все еще не могущего умереть нигилизма, и я вам из какой-нибудь грубости, наделанной каким-нибудь мещанином квартальному надзирателю, раздую целый пожар. Я все могу!

Естественное дело, что при виде такого способного сочинителя я тотчас же просил его сотрудничать в моей будущей газете «Сын Гостиного Двора». Он согласился и на днях обещал быть у меня.

12 ноября

Сегодня Практиканов был у меня. Беседовали часа три и пили чай с коньяком. Ах, какой умный этот Практиканов! Флюгаркину до него как до звезды небесной далеко. После третьего стакана я спросил его, как он думает, будет ли иметь успех моя газета «Сын Гостиного Двора»?

— Это, говорит, совершенно зависит от того, кого и что будете трогать и кого и что не будете трогать. Прежде всего нужно навсегда сохранить за собою право розничной продажи, для чего следует обо всем говорить полегоньку, вполовину и поминутно оглядываться. Поверьте, что можно писать либерально и в то же время самым невинным образом. Карайте, например, и насмехайтесь над ростовщиками, домовладельцами, набавляющими на квартиры, над дровяниками и над купцами всех шерстей. Но, кроме этой казенной сатиры, вы можете трогать адвокатов, акционеров и изредка лягнуть какого-нибудь мирового судью. Можете сколько угодно обличать чиновников, но никак не выше чина коллежского советника. А актеры, а черные лестницы, не освещаемые по вечерам, а вольнопрактикующиеся лекаря, а помойные ямы, тротуары, извозчики, содержатель общественных карет Щапин и, наконец, наш брат литератор? Видите, сколько материалу. Хорош также материал «городовой бляха № 98,743», но не всегда безопасен. Об этом надо говорить умеючи: сперва рассказать факт, а потом и замазать. Указав вам на такое количество материалу для статей, должен, однако, прибавить, что и с этим материалом, в видах денежного интереса журнала, нужно обходиться осторожно, а не валять с бреху. Например, нападая на купцов, зазывающих покупателей, как можно осторожнее касайтесь немце-евреев-полотнянщиков, зазывающих покупателей разными быстрыми распродажами, которые устраиваются вследствие будто бы полученной хозяином магазина смертельной раны в битве при Гранвелотте или же банкротства на сто миллионов голландского торгового дома.

Говорю вам — осторожнее, потому что иначе полотнянщики могут обозлиться и не посылать в вашу газету объявлений, а громадные объявления их — важная статья дохода для редакции. Говоря о беспорядках на железных дорогах, ругайте пьяного машиниста, грубого кондуктора, ко о директорах железных дорог — молчок! Директоры железных дорог могут дать подспорье газете не только в виде своих объявлений, но и в виде денежной милости, подписавшись для своих служащих на сотню-другую экземпляров самой газеты. Так же и обо всех акционерных компаниях. Чуть хапнула слегка мелкая пташка — обличай, но ежели запустит в общественную кассу свою лапу директор — молчок! Здесь опять объявления. Самое безобидное для себя — нападать на мелкого купца; о нем что хочешь говори, приравнивай его к чему угодно. Но ежели этот купец, вступив в подряд, кормил своих рабочих гнилью и в конце концов обсчитал их — хули купца, но не удивляйся смирению рабочих, которые ели гниль и все-таки все до одного продолжали работать, а после ужиленья трудовых рублей тихо и мирно разошлись по домам. Еще безобиднее тема для статей — обличение крупных, талантливых и влиятельных литераторов. Во-первых, про тебя будут говорить: «Ай, моська, знать она сильна, коль лает на слона», а во-вторых, это порадует и там…

Практиканов встал со стула, выпрямился во весь рост, указал перстом в неопределенное пространство и в таком виде умолк. О, как величествен был он в эту минуту в своем всеведении!.. Я не выдержал, бросился к нему на грудь и чуть не зарыдал от умиления.

Боже, даже дух занимается, когда подумаю, какие деньги могу я нажить моей газетой «Сын Гостиного Двора» при помощи этого сочинителя Практиканова, столь глубоко изучившего литературное дело!