В гостях у турок

— Да, да, мы изъ Россіи, отвѣчала Глафира Семеновна, оживляясь.

— Самые настоящіе русскіе, прибавилъ Николай Ивановичъ. — Изъ Петербурга мы, но по происхожденію съ береговъ Волги, изъ Ярославской губерніи. А вы? спросилъ онъ.

— Србъ… отвѣчалъ брюнетъ, пропустивъ въ словѣ «сербъ» по сербски букву «е», и ткнулъ себя въ грудь указательнымъ пальцемъ съ надѣтымъ на немъ золотымъ перстнемъ. — Србъ изъ Београдъ, прибавилъ онъ.

— А мы ѣдемъ въ Бѣлградъ, сообщила ему Глафира Семеновна.

— О! показалъ опять зубы брюнетъ. — Молимъ, мадамъ, заходить въ Београдъ на мой апотекрски ладунгъ. Косметически гешефтъ тоже има.

— Какъ это пріятно, что вы говорите по русски. Прошу покорно садиться, предложилъ ему Николай Ивановичъ.

— Я учился по русски… Я учился на Нови Садъ въ ортодоксальне гимназіумъ. Потомъ на Вѣна, въ универзитетъ. Тамъ есть катедръ русскій языкъ, отвѣчалъ брюнетъ и сѣлъ.

— А мы всю дорогу васъ считали за нѣмца, сказала Глафира Семеновна.

— О, я говорю по нѣмецки, какъ… эхтеръ нѣмецъ. Многи србы говорятъ добре по нѣмецки. Отъ нѣмцы наша цивилизація. Вы будете глядѣть нашъ Београдъ — совсѣмъ маленьки Вѣна.

— Да неужели онъ такъ хорошъ? удивилась Глафира Семеновна.

— О, вы будете видѣть, мадамъ, махнулъ ей рукой брюнетъ съ увѣренностью, не требующей возраженія. — Мы имѣемъ универзитетъ на два факультетъ: юристише и философише… (Брюнетъ мѣшалъ сербскую, русскую и нѣмецкую рѣчи). Мы имѣемъ музеумъ, мы имѣемъ театръ, національ-библіотекъ. Нови королевски конакъ…

— Стало быть есть тамъ и хорошія гостинницы? спросилъ Николай Ивановичъ.

— О, какъ на Винъ! Какъ на Вѣна.

— Скажите, гдѣ-бы намъ остановиться?

— Гранъ-Готель, готель де Пари. Кронпринцъ готель. Гостильница Престолонаслѣдника, — перевелъ брюнетъ и прибавилъ:- Добра гостильница, добры кельнеры, добро вино, добра ѣда. Добро ясти будете.

— А по русски въ гостинницахъ говорятъ? поинтересовалась Глафира Семеновна.

— Швабы… Швабски келнеры, собарицы — србви… Но вы, мадамъ, будете все понимать. Вино чермно, вино бѣло, кафа, овечье мясо… чаша пива. По србски и по русски, — все одно, разсказывалъ брюнетъ.

— Ну, такъ вотъ, мы завтра, какъ пріѣдемъ, такъ значитъ, въ гостинницѣ Престолонаслѣдника остановимся, сказалъ женѣ Николай Ивановичъ. — Что намъ разные готель де-Пари! Французскія-то гостинницы мы ужъ знаемъ, а лучше намъ остановиться въ настоящей славянской гостинницѣ. — Въ которомъ часу завтра мы въ Бѣлградѣ будемъ? спросилъ онъ брюнета.

— Какъ завтра? Мы пріѣдемъ въ Београдъ сей день у вечера на десять съ половина часы, отвѣчалъ брюнетъ.

— Да что вы, мосье! Неужели сегодня вечеромъ? радостно воскликнула Глафира Семеновна. — А же намъ сказали, что завтра поутру? Николай Иванычъ! что-жъ ты мнѣ навралъ?

— Не знаю, матушка, не знаю, смѣшался супругъ. — Я въ трехъ разныхъ мѣстахъ трехъ желѣзнодорожныхъ чертей спрашивалъ, и всѣ мнѣ отвѣчали, что «моргенъ», то есть завтра.

— Можетъ быть они тебѣ «гутъ моргенъ» говорили, то есть здоровались съ тобой, а ты понялъ въ превратномъ смыслѣ.

— Да вѣдь одинъ разъ я даже при тебѣ спрашивалъ того самаго кондуктора, который отъ насъ съ гульденомъ сбѣжалъ. Ты сама слышала.

— Ну, такъ это онъ насъ нарочно надулъ, чтобъ испугать ночлегомъ въ вагонѣ и взять гульденъ за невпусканіе къ намъ въ купэ постороннихъ. Вы, монсье, навѣрное знаете, что мы сегодня вечеромъ въ Бѣлградъ пріѣдемъ, а не завтра? спросила Глафира Семеновна брюнета.

— Господи! Азъ до дому ѣду и телеграфилъ.

— Боже мой, какъ я рада, что мы сегодня пріѣдемъ въ Бѣлградъ и намъ не придется ночевать въ вагонѣ, проѣзжая по здѣшней мѣстности! радовалась Глафира Семеновна. — Ужасно страшный народъ здѣшніе венгерскіе цыгане. Знаете, мосье, мы съ мужемъ въ итальянскихъ горахъ проѣзжали, видали даже настоящихъ тамошнихъ бандитовъ, но эти цыгане еще страшнѣе тѣхъ.

Брюнетъ слушалъ Глафиру Семеновну, кивалъ ей даже въ знакъ своего согласія, но изъ рѣчи ея ничего не понялъ.

— На Везувій въ Неаполѣ взбирались мы. Ужъ какія рожи насъ тогда окружали — и все-таки не было такъ страшно, какъ здѣсь! Вѣдь оттого-то я къ вамъ и бросилась спасаться, когда мы въ тунель въѣхали, продолжала Глафира Семеновна. — Мой мужъ хорошій человѣкъ, но въ рѣшительную минуту онъ трусъ и теряется. Вотъ потому-то я къ вамъ подъ защиту и бросилась. И вы меня простите. Это было невольно, инстинктивно. Вы меня поняли, монсье?

Брюнетъ опять кивнулъ, и хотя все-таки ничего не понялъ, но думая, что рѣчь идетъ все еще о томъ, когда поѣздъ прибудетъ въ Бѣлградъ, заговорилъ:

— Теперь будетъ статіонъ Карловцы и Фрушка гора на Дунай-рѣка… А дальше статіонъ градъ Индія и градъ Земунъ — Землинъ по-русски.

— Всего три станціи? Какъ скоро! удивилась Глафира Семеновна.

— Въ Землинъ будетъ нѣмецка митница [1], а въ Београдъ — србска митница. Пассъ есть у господина? Спросятъ пассъ, — отнесся брюнетъ къ Николаю Ивановичу.

— Вы на счетъ паспорта? Есть, есть… Какъ-же быть русскому безъ паспорта? Насъ и изъ Россіи не выпустили-бы, — отвѣчала за мужа Глафира Семеновна.

Брюнетъ продолжалъ разсказывать:

— Земунъ — семо, потомъ Дунай рѣка и мостъ, овамо — Београдъ србски… Опять паспортъ.

— Стало быть и у васъ насчетъ паспортовъ-то туго? — подмигнулъ Николай Ивановичъ.

— Есть. Мы свободне держава, но у насъ вездѣ паспортъ.

Разговаривая съ брюнетомъ, супруги и не замѣтили, что ужъ давно стемнѣло и въ вагонѣ горѣлъ огонь. Николай Ивановичъ взглянулъ на часы. Было ужъ девять. Брюнетъ предложилъ ему папиросу и сказалъ:

— Србски табакъ. На Србія добръ табакъ.

— А вотъ петербургскую папироску не хотите-ли? — предложилъ ему въ свою очередь Николай Ивановичъ. — Вотъ и сама мастерица тутъ сидитъ. Она сама мнѣ папиросы дѣлаетъ, — кивнулъ онъ на жену.

Оба взяли другъ у друга папиросы, закурили и разстались. Брюнетъ ушелъ въ свой купэ, а супруги стали ждать станціи Карловицъ.

— Карловцы! — возгласилъ кондукторъ, проходя по вагону.

Послѣ станціи Карловицъ Глафира Семеновна стала связывать свои пожитки: подушки, пледы, книги, коробки съ закусками. Ей помогалъ Николай Ивановичъ.

— Скоро ужъ теперь, скоро пріѣдемъ въ Бѣлградъ, — радостно говорила она.

V

Подъѣзжали съ станціи Землинъ — австрійскому городу съ кореннымъ славянскимъ населеніемъ, находящемуся на сербской границѣ. Вдали виднѣлись городскіе огни, въ трехъ-четырехъ мѣстахъ блестѣлъ голубовато-бѣлый свѣтъ электричества.

Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна стояли у окна и смотрѣли на огни.

— Смотри-ка огни-то какъ разбросаны, сказала она. — Должно быть, большой городъ.

— Да. Это ужъ послѣдній австрійскій городъ. Послѣ него сейчасъ и Бѣлградъ, славянское царство. Прощай нѣмчура! Прощай Гуніади Янусы? проговорилъ онъ.

— Какъ Гуніади Янусы? быстро спросила Глафира Семеновна.

— Да вѣдь это венгерская вода, изъ Венгріи она съ намъ въ Россію идетъ. Ну, я венгерцевъ Гуніади Янусами и называю.

— Да что ты! То-то она мнѣ такъ и противна бываетъ, Когда случается ее принимать. Скажи на милость, я и не знала, что эта вода изъ цыганской земли идетъ! По Сенькѣ шапка. Что люди, то и вода… На черномазаго человѣка взглянешь, такъ въ дрожь кидаетъ, и на воду ихнюю, такъ тоже самое. И неужели они эту воду Гуніади такъ просто пьютъ, какъ обыкновенную воду?

Николай Ивановичъ замялся, не зналъ, что отвѣчать, и брякнулъ:

— Жрутъ.

— Да вѣдь это нездорово, ежели безъ нужды.

— Привыкли, подлецы.

— Ужасъ, что такое! произнесла Глафира Семеновна, содрогаясь плечами, и прибавила: — Ну, отнынѣ я этихъ венгерскихъ черномазыхъ цыганъ такъ и буду называть Гуніадями.

Убавляя ходъ, поѣздъ остановился на станціи. Въ купэ вагона заглянулъ полицейскій въ австрійской кэпи и съ тараканьими усами и потребовалъ паспорты. Николай Ивановичъ подалъ ему паспортъ. Полицейскій вооружился пенснэ, долго расзматривалъ паспортъ, посмотрѣлъ почему-то бумагу его на свѣтъ, вынулъ записную книжку изъ кармана, записалъ что-то и, возвращая паспортъ, спросилъ улыбаясь:

— Студено на Петербургъ?

— Ахъ, вы славянинъ? Говорите по русски? оживился Николай Ивановичъ, но полицейскій махнулъ ему рукой, сказалъ: «съ Богомъ»! — и торопливо направился съ слѣдующему купэ въ вагонѣ.

— Все славяне! Вездѣ теперь братья-славяне будутъ! торжествующе сказалъ Николай Ивановичъ и спросилъ жену:- Рада ты, что мы вступаемъ въ славянское царство?

— Еще-бы! Все таки, родной православный народъ, отвѣчала Глафира Семеновна.

— Да, за этихъ братьевъ славянъ мой дяденька Петръ Захарычъ, царство ему небесное, въ сербскую кампанію душу свою положилъ.

— Какъ? А ты мнѣ разсказывалъ, что онъ соскочилъ на Дунаѣ съ парохода и утонулъ?

— Да. Но, все-таки, онъ въ добровольцахъ тогда былъ и ѣхалъ сражаться, но не доѣхалъ. Пилъ онъ всю дорогу. Вступило ему, по всѣмъ вѣроятіямъ, въ голову, показались бѣлые слоны, ну, онъ отъ страха и спрыгнулъ съ парохода въ Дунай.

— Такъ какое же тутъ положеніе души?

— Такъ-то оно такъ… Но, все-таки, былъ добровольцемъ и ѣхалъ. Признаться, покойникъ папенька нарочно его и услалъ тогда, что ужъ сладу съ нимъ никакого въ Петербургѣ не было. Такъ пилъ, такъ пилъ, что просто неудержимо! Пропадетъ, пропьется и въ рубищѣ домой является. Впрочемъ, помутившись, онъ тогда и изъ Петербурга съ партіей выѣхалъ. А и поили же тогда добровольцевъ этихъ — страсть! Купцы поятъ, славянскій комитетъ поитъ, дамы на желѣзную дорогу провожаютъ, платками машутъ, кричатъ «живіо». На желѣзной дорогѣ опять питье… Въ вагоны бутылки суютъ. Страсть! Я помню… покрутилъ головой Николай Ивановичъ, вспоминая о прошломъ.

А поѣздъ, между тѣмъ, шелъ уже по желѣзнодорожному мосту черезъ Саву — притокъ Дуная и входилъ на сербскую территорію.

Вотъ станція Бѣлградъ. Поѣздъ остановился. Большой красивый станціонный дворъ, но на платформѣ пустынно. Даже фонари не всѣ зажжены, а черезъ два въ третій.

— Что же это народу-то на станціи никого нѣтъ? удивилась Глафира Семеновна, выглянувъ въ окошко. — Надо носильщика намъ для багажа, а гдѣ его возьмешь? Гепектрегеръ! Гепектрегеръ! постучала она въ окно человѣку въ нагольной овчинной курткѣ и овчинной шапкѣ, идущему съ фонаремъ въ рукѣ, но тотъ взглянулъ на нее и отмахнулся. — Не понялъ, что-ли? спросила она мужа и прибавила:- Впрочемъ, и я-то глупая! Настоящаго славянина зову по нѣмецки. Какъ носильщикъ по сербски?

— Почемъ-же я-то, душенька, знаю! отвѣчалъ Николай Ивановичъ. — Вотъ еще серба какого нашла! Да давай звать по русски. Носильщикъ! Носильщикъ! барабанилъ онъ въ стекло какимъ-то двумъ овчиннымъ шапкамъ и манилъ къ себѣ.

Глафира Семеновна тоже дѣлала зазывающіе жесты. Наконецъ, въ вагонъ влѣзла овчинная шапка съ такимъ черномазымъ косматымъ лицомъ и съ глазами на выкатѣ, что Глафира Семеновна невольно попятиласъ.

— Боже мой, и здѣсь эти венгерскіе цыгане! воскликнула она.

— Да нѣтъ-же, нѣтъ, это братъ славянинъ. Не бойся, сказалъ ей мужъ. — Почтенный! Вотъ тутъ наши вещи и саквояжи. Вынеси пожалуйста, обратился онъ къ овчинной шапкѣ. — Разъ, два, три, четыре, пять… Пять мѣстъ.

— Добре, добре, господине. Пять? спросила овчинная шапка, забирая вещи.

— Пять, пять. Видишь, онъ говоритъ по русски, такъ какой-же это цыганъ, обратился Николай Ивановичъ къ женѣ. — Братъ славянинъ это, а только вотъ физіономія-то у него каторжная. Ну, да Богъ съ нимъ. Намъ съ лица не воду пить. Неси, неси, милый… Показывай, куда идти.

Баранья шапка захватила вещи и стала ихъ выносить изъ вагона. Выходилъ изъ вагона и брюнетъ въ очкахъ, таща самъ два шагреневыхъ чемодана. Онъ шелъ сзади супруговъ и говорилъ имъ:

— Митница. О, србска митижца, — строга митница!

Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна были тоже нагружены. Николай Ивановичъ несъ двѣ кордонки со шляпками жены, зонтикъ, трость. Сама она несла баульчикъ, металлическій чайникъ, коробокъ съ ѣдой. Ихъ нагналъ кондукторъ, братъ славянинъ и протягивалъ руку пригоршней.

— Господине, за спокой… Тринжгельдъ… говорилъ онъ, кланяясь.

— Да вѣдь ужъ я далъ гульденъ! воскликнулъ Николай Ивановичъ. — И неизвѣстно за что далъ. Я думалъ, что мы ночь ночевать въ вагонѣ будемъ, такъ чтобъ въ растяжку на скамейкахъ спать, я и просилъ никого не пускать въ наше купэ, а не ѣхать ночь, такъ и этого бы не далъ.

— На пиво, на чашу пива, высокій бояръ… приставалъ кондукторъ.

— Гроша мѣднаго больше не получишь! обернулся къ нему Николай Ивановичъ.

— Pass… Pass, mein Herr… раздалось надъ самымъ его ухомъ.

Николай Ивановичъ взглянулъ. Передъ нимъ дорога была загорожена цѣпью и стоялъ военный человѣкъ въ кэпи съ краснымъ околышкомъ и жгутами на пальто. Около него двое солдатъ въ сербскихъ шапочкахъ-скуфейкахъ.

— Паспортъ надо? Есть, отвѣчалъ Николай Ивановичъ. Поставилъ на полъ коробки со шляпками и полѣзъ въ карманъ за паспортомъ. — Пожалуйте… Паспортъ русскій… Изъ города Петербурга ѣдемъ. Такія-же славяне, какъ и вы… подалъ онъ военному человѣку заграничный паспортъ-книжечку…

Тотъ началъ его перелистывать и спросилъ довольно сносно по русски:

— А отчего визы сербскаго консула нѣтъ?

— Да развѣ нужно? — удивился Николай Ивановичъ. — Австрійская есть, турецкая есть.

— Надо отъ сербскаго консула тоже. Давайте четыре динара…Четыре франка… — пояснилъ онъ. — Давайте за гербовыя марки на визу.

— Съ удовольствіемъ-бы, но у меня, голубчикъ, братъ-славянинъ, только русскіе рубли да австрійскіе гульдены. Если можно размѣнять, то вотъ трехрублевая бумажка.

— Нѣтъ, ужъ лучше давайте гульдены.

Николай Ивановичъ подалъ гульденъ.

— Мало, мало. Еще одинъ. Вотъ такъ… Какую гостильницу берете? — задавалъ вопросъ военный человѣкъ.

— То есть, гдѣ мы остановимся? Говорятъ, есть здѣсь какая то гостинница Престолонаслѣдника… Такъ вотъ.

— Готель Кронпринцъ… Туда и пришлю паспортъ. Тамъ получите, сухо отрѣзалъ военный и кивнулъ, чтобы проходили въ отверстіе въ загородкѣ.

— Нельзя-ли хоть квитанцію? Какъ-же безъ паспорта? Въ гостинницѣ спросятъ, началъ было Николай Ивановичъ.

— Зачѣмъ квитанцію? Я оффиціальный человѣкъ, въ формѣ, ткнулъ себя въ грудь военный и прибавилъ:- Ну, добре, добре. Идите въ мытницу и подождите. Тамъ свой пасъ получите.

Передъ глазами Николая Ивановича была отворенная дверь съ надписью: «Митница».

VI