Лондон. Темная сторона (сборник)

Действие фильма начиналось в недурно оборудованной конторе. Деревянная обшивка стен была увешана золотыми и платиновыми альбомами. Большой стол с кожаной столешницей, одна простая бас-гитара и три или четыре электрических баса на стендах. На широченном столе громоздилось всякое компьютерное и звукозаписывающее барахло. Похоже, повсюду размещались веб-камеры: просматривался почти каждый уголок помещения. Басист выбрал одну из электрогитар, взял большую сумку и направился по коридору в дальнюю комнату.

Это помещение оказалось еще больше. Почти целиком его занимал невероятных размеров матрас, уложенный то ли на два, то ли на три дивана. Высоковато для постели. На матрасе возлежала старуха. Лет семидесяти как минимум, страшно уродливая, толстая — самая толстая из всех виденных мною толстух — и при этом абсолютно голая.

Музыкант сел рядом со старухой на постель, поставил сумку и извлек из нее картонную коробку, набитую булочками. Такую выпечку продают в самых дешевых булочных. Она желтая, как губка, и покрыта ярко-розовой глазурью. Он с нежностью опускал целые булочки старухе в пасть. Как только старуха приканчивала одну, он скармливал ей другую, пока коробка не опустела. Всякий раз, когда с губ старухи падали кусочки, музыкант возвращал их в рот одним из своих широких пальцев. Когда булочки закончились, басист поцеловал толстуху в губы — в пухлые, пурпурные, болезненного вида губы. Затем с трудом, но очень бережно начал сдвигать старуху к краю постели. Сто девяносто килограммов человеческой плоти медленно одолевали сантиметр за сантиметром. Каким-то образом бас-гитарист приподнял ее и подпер грудой подушек. Она выглядела точно Будда из тающего бланманже. Он целовал ее лицо, груди, складки на теле, из-за которых казалось, что груди у нее повсюду, затем развел ее бедра. Нацелил пульт управления в дверной проем. Щелкнув, включилось записывающее оборудование. Музыкант заговорил, обратив лицо к камере. Нет, я ошибся, сочтя его англичанином высшего класса. Американец.

— Музыка сфер. Мы все слышали это выражение. Некоторые из нас — истинные художники — потратили жизни, пытаясь уловить таинственную ужасающую красоту этой песни сирен, но лишь разбились о скалы. Ученые открыли источник этой музыки. Этот звук рождается, когда возникает черная дыра и заглатывает звезду. — При этих словах старуха облизала губы и ухмыльнулась. Он просунул свою правую лапу меж ее ляжек. — Не бывает приобретений без утрат. Ничто не уцелеет после черной дыры, кроме этого гула, глубочайшей ноты из когда-либо записанных, си бемоль, вибрирующей к си, но на шестьсот октав ниже, чем смогла бы выдать моя бас-гитара. — Он внезапно высвободил лапу, схватил гитару и заиграл, шлепая влажными пальцами по толстым струнам. На его лице застыло выражение экстаза.

Вот так. Ее муженек — «питатель» и геронтофил — женат на похожей на ребенка худышке, чьего лица во время нашего шестого сеанса я касался собственным пальцем, ощущая тонкие кости, нежный подбородок, спускаясь по шее, по очаровательной ложбинке между грудями и шепча, что пытаюсь ей помочь. А кто поможет мне? Этот вопрос я задал Дино, когда мы уселись в машину.

— Басовый сольный альбом? И это гнусное дельце? М-да. Этот хмырь, — Дино тянул словечко добрых шесть секунд, — сделал кино, которое даже нельзя назвать грязным. Это не грязное, а несуразное кино. Назвать его грязным то же самое, что записывать сольный альбом бас-гитариста. Нонсенс. — Глаза куклы метнулись из стороны в сторону. — Что творится с американцами? Помнишь ту пару, которую Кэйт привела к обеду, помнишь, как они заявили, что не находят, что статуя на колонне Нельсона так уж похожа на Нельсона Манделу? А этот придурок? Да ведь у него принцесса дома. Карл и Камилла, умнее не придумаешь. — Он закатил глаза.

— Понадобится куда больше сеансов у психиатра, чем позволяет страховка, чтобы разобраться с этим, — ответил я. — Как там сказал Клинт Иствуд в «Непрощенном»? Что заслужил, то и получаешь. Всякая всячина насчет измены, взаимного надувательства, моя работа, моя жизнь, ее муж, моя жена…

Может, она тоже предаст меня. Спалит все дотла, как одно из тех большеглазых созданий на ребячьих рисунках, и не останется ничего, кроме горстки пепла. Но если я не собираюсь покрыться ледяной коркой, как моя морозилка, мне необходимо это пламя. Прямо сейчас. Поэтому вместо того, чтобы двигать домой после окончания приема, мы с Дино в моем автомобиле мало-помалу одолевали Лейтонскую дорогу. Я припарковался у здания женского колледжа Леди Маргарет, подхватил Дино, портфель и свернул к метро. Как обычно, на скамьях возле станции, под крышей из стекла и металла расположилась стайка выпивох, как будто Кэмденский совет затеял какой-нибудь проект для хронически безработных актеров. В мостовую была вмонтирована какая-то бредовая подсветка, освещавшая блевотину и мочу, что существенно усиливало эффект.

Когда я приблизился, один из забулдыг поднял голову.

— Я работаю как черт, — заявил он, — хотя и может показаться, что у меня вид бездельника. — Он похлопал по скамье с собой рядом. — Сбрось груз, док, как делишки?

Я узнал его. Когда-то я работал врачом общей практики за углом, а он был моим пациентом. Я присел и вытащил картинку, отпечатанную с диска. Тип с соседней скамьи с жестянкой пива «Спешл Брю» подошел и настороженно уставился на меня.

— Вы легавый?

Тут вмешался мой бывший пациент.

— Ты часто видел полицейских с чревовещательскими куклами? Я знаю его, с ним все в порядке, — сказал он, и тот, с пивом, успокоился.

— Ее я тоже знаю, — он ткнул в картинку. — Толстуха Мэри.

— О, любовь моя, — рассмеялся другой. — Так вот она, и здоровехонька. А я-то думал, померла. Она не мертва, а?

Как он мне рассказал, Мэри промышляла у Кингс-Кросс, у нее имелась дюжина постоянных клиентов, которые хаживали к ней годами. Легавые предпочитали ее не трогать. Но потом власти набрали новых блюстителей порядка, и те вывели девиц по всей Йорк-Вэй аж до самого парка у футбольного поля. Клиенты Толстухи Мэри перестали появляться, а для девиц помоложе выдалось лихое времечко. Около года назад Мэри пропала. Не иначе, именно тогда ее подобрал бас-гитарист. Пьянчуги сказали, что понятия не имеют, где ее искать, но у меня уже мелькнула мысль. Я взял Дино и направился к машине.

Все оказалось просто. Поразительно просто, понадобились лишь компьютер и стаж работы в медицине. Труднее всего оказалось разобраться с больными, записанными ко мне на прием. Пациенты, а в особенности пациенты психиатра, не любят перемен. Мой секретарь отменил несколько сеансов, а настоящих психов впихнул на утренние приемы. Таким образом я высвободил несколько вечеров. Далеко не все это время я провел со своей пациенткой, хотя ее муженек торчал у себя в студии, и мы могли бы спокойно прорабатывать ее проблемы у нее дома. Но, как я уже сказал, мне было чем заняться. Я разыскивал людей и продумывал план действий. К примеру, я давно потерял из виду Дэвида и Малькольма, но вот мы опять нашли друг друга и шлем друг другу электронные письма, как и подобает старым приятелям.

В свое время я основательно поработал с обоими. Это было еще до того, как я стал специализироваться на фобиях. Тогда меня занимали фетишисты. Дэвид работал бухгалтером. И оказался моим первым «питателем». Он угодил за решетку за то, что держал взаперти и откармливал несовершеннолетнюю из Польши, неосмотрительно ответившую на его объявление о поиске подружки. Он утверждал, что она обманула его насчет своего возраста; растолстев, она выглядела куда старше своих лет. Дэвид верил, что она с ним счастлива. Возможно, так и было. Ясное дело, он ее боготворил и служил ей, чем мог. Когда меня к нему направили, он первым делом поинтересовался, не соглашусь ли я заглянуть к ней и убедиться, что с ней все в порядке. Освободившись из заключения уже в эпоху Интернета, он создал сайт для других любителей толстух. Вполне возможно, это был первый такой сайт в Королевстве. Он знал о Толстухе Мэри — то тут, то там попадались ее изображения. «Питатели» гордятся своей работой, а в Мэри было много достойного гордости.

Большинство «питателей» испытывают чувство собственника по отношению к тем, кого откармливают. Бас-гитарист был исключением. По словам Дэвида, Мэри просила музыканта позволить ей время от времени принимать клиентов, чтобы она могла немного подзаработать. Говорила, что ей не нравится тратить его денежки. Бас-гитарист, похоже, находил это забавным. Он запустил ее изображения кое-куда в Сеть, на сайты Любителей Толстух; этих самых толстух он, скорее всего, тоже снимал. Дэвид попросил дать ему неделю на поиски ключей и адреса. Недели хватило, и я оставил у секретаря заявление о двух днях отпуска.

Вежливость требует захватить подарок, когда отправляешься в гости к женщине. Я захватил четыре. Я и не догадывался, что в Кентиш-таун такой большой выбор. Заодно я уделил куда больше, чем обычно, внимания своей домашней обстановке. Я даже холодильник разморозил. Возможно, Кэйт была отчасти права, упрекая меня в том, что работа застит мне все остальное, хоть и противно слышать такие вещи. Конечно же, я купил цветы, потом перешел дорогу и приобрел в булочной тех самых желтых булочек, развернулся и направился к Паундстретчеру. Господу ведомо, как, но никогда прежде я не замечал заведения, из которого вышел теперь с двумя большими банками шоколада и — гулять так гулять — с детским серебристым костюмчиком, явно нуждавшемся в услугах химчистки, для Дино.

По дороге обратно домой я сделал новое открытие. В квартале-другом за станцией находился невероятный магазин нижнего белья для старых дам. Если вы видели что-то подобное, то поймете меня. О таких местах забыло само Время. Главной достопримечательностью здешней витрины служили колоссальные дамские панталонища; они еле-еле в ней умещались. Для Мэри эти панталоны, пожалуй, будут маловаты. Но все еще может перемениться.

Когда схлынул час пик, я подхватил Дино и сел в автомобиль. Я в точности знал, когда уйдет бас-гитарист. Сидя в автомобиле у желтой линии разметки, я делал вид, будто изучаю алфавитный указатель, когда увидел его в дверях. Направляясь к парковке для местных жителей, он прицелился приборчиком на цепочке с ключами в сияющий «Рэйнджровер». Машина чирикнула, и бас-гитарист залез в нее. Я выждал еще десять минут после того, как он отъехал, потом выбрался наружу и поднялся на крыльцо. Не считая машин, улица была пуста настолько, насколько это вообще возможно в центре Лондона. Я опробовал первый ключ в связке, затем второй. Ни один, кажется, не подходил. Я выронил их, выругался, и как раз в этот миг кто-то вышел из соседней двери. Вряд ли вышедший посмотрел в мою сторону. Когда я поднял ключи и попробовал снова, у меня все получилось.

Помещение за парадной дверью напоминало склад. Остальные двери были не заперты и вели в комнатушки, набитые ящиками и упаковочными клетями. Слева находилась очень узкая лесенка. Не иначе как в Мэри было много меньше, чем теперь, когда она впервые пришла сюда. Ступени оканчивались у запертой двери. Второй ключ отпер ее без осложнений, и я вошел.

Я основательно изучил эту комнату, снова и снова просматривая тот диск. Она оказалась такой же сверхъестественно чистой и опрятной, как в видеозаписи. Ни пятнышка, даже с отпечаток пальца размером, на стенных панелях. Я сразу заметил веб-камеры и подумал, а не снимают ли они меня. Подсознательно я учитывал такую возможность, поскольку знал, что выгляжу очень даже ничего. Кэйт и не догадывается, кого она отвергает.

Вот и коридор. Пройдя по нему, я заметил боковую дверь, которую не помнил по фильму, и отворил ее. Большая ванная, тоже без единого пятнышка. Судя по виду зеркал, сплошь покрывавших стены, их терли основательней и чаще, чем подросток свое причинное место. Я дошел до конца коридора и настежь распахнул дверь.

— Привет, док, — сказала она. — Вы мне что-нибудь принесли?

У меня не было настроения возвращаться домой. Малькольм объявится только утром, а пока мне хотелось спокойно посидеть и хоть чуть-чуть расслабиться. Ботинки жали, и я их скинул. Мы оставили ее лежать, такую безмятежную с виду, и вернулись в первую комнату. Проходя мимо стоявшей на подпорке бас-гитары, я ощутил побуждение дернуть струны, но удержался. У окна стоял стул, там мы и пристроились, я и Дино, слушая, как за окном проносятся машины. Я вам сказал о Малькольме? У меня в последнее время пошаливает память. Наверное, дело в темазепаме.

Малькольм хирург. Еще один из моих бывших пациентов. Акротомофил. Хотя Дино нередко возражал мне, что вообще-то он апотемнофил по доверенности. Не так ли, Дино? Так или иначе, Малькольм больше, чем положено, увлекся ампутациями и делал их в больнице и за ее стенами, был бы повод. Как я уже говорил, я многое знаю о людях; это занятно и небесполезно. Малькольм по-прежнему хирург, но сейчас он полностью ушел в частную практику. Заработал целое состояние. Пациентам нравится его работа. И Мэри она тоже понравится. Ну а басист… Что же это я никак не припомню его имя? Уверен, она мне его называла. Так вот, он куда лучше будет выглядеть без этих своих жутких пальцев. Итак, утром мы сперва займемся Мэри, а бас-гитарист пойдет вторым номером. Стыд и позор, я не пригласил Кэйт, времени-то вдоволь. Может, стоит ей позвонить? Как ты думаешь, Дино? Позвонить Кэйт? Сказать ей, что я подписал бумаги, и что она может заскочить и забрать их? Сказать ей, что она мне не нужна. Что мне никто больше не нужен. Что думаешь, Дино?

Дино нынче ночью необычайно молчалив.

Дэн Беннет

Садовые ритуалы

(Dan Bennett

Park Rites)

Дэн Беннет родился в Шропшире в 1974 году. Последние восемь лет жил и работал в Лондоне. Недавно закончил свой первый роман.

Место действия — Клиссолд-парк

Брюнетка бежала трусцой по бетонной дорожке, огибавшей западный край Клиссолд-парка, и сейчас миновала кирпичную будку у входа. Энцо наблюдал за ее приближением. Он стоял в кустах у развилки, где дорожка поворачивала к пруду. Он знал, когда она здесь появится: как всегда, в четыре пополудни. Бегающая трусцой леди соблюдала режим.

Она бежала к нему, как бежала всегда, широко выбрасывая локти и склонив голову к земле так, что ничего перед собой не видела. Она бежала так, словно была на свете одна.

Однажды Энцо видел, как она налетела на женщину с коляской и упала, растянувшись на бетоне. Энцо был рядом, когда она с трудом поднималась, разорванные лосины обнажили глубокую царапину. Морщась от боли, она осторожно трогала рану, а женщина с коляской спрашивала, все ли в порядке. Энцо заставил себя не останавливаться и прошел мимо, опустив голову и засунув руки в карманы. Однако не смог удержаться от мимолетного взгляда: «Да, леди, настанет день, когда там буду я».

Бегунья трусила по участку дорожки напротив жилого квартала. Теперь она была совсем близко. Энцо втянул в себя воздух. Он ждал знака, что обстоятельства благоприятны и время пришло. Бледно-серое небо нависло над зеленью деревьев, от далекого костра тянуло дымом, земля пахла сыростью. Гусиный клин пересекал небеса, и вдруг Энцо понял, что это и есть заключительный штрих, знак того, что время настало. Женщина вышла на финишную прямую и бежала прямо к нему. Левая рука Энцо опустилась в дырявый карман спортивных штанов, нащупала член. Пора.

Когда бегунья приблизилась, Энцо вышел из кустов. Он был абсолютно спокоен. Последний раз сдавив член, он вытащил левую руку, а правую сунул в карман куртки с капюшоном. Теперь бегунья была совсем рядом, и Энцо мог как следует разглядеть ее маленькие груди, топорщившиеся под словами «Кентский университет» на ее голубой футболке, черную лайкру, туго обтягивающую ноги, громадные белые кроссовки с пухлыми языками. Она была такая маленькая , она идеально ему подходила со своей длинной черной челкой, бьющейся на бегу, словно крыло дрозда.

Энцо весь напрягся, правая рука наготове. Вдруг на дороге за оградой остановилась машина, синий «Форд». Подняв глаза, Энцо увидел вылезающего с переднего места мужчину. Тот громко говорил кому-то, сидящему за рулем: «Ну да, может быть, позже, но я не уверен». На нем была футболка, красная с белым. Для Энцо это оказалось уж слишком: с мыслью «может быть, может быть» он бросил мимолетный взгляд на бегунью, и в тот же момент мужчина за оградой повернулся и уставился прямо на него.

И это чуть-чуть задержало движение Энцо. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы испортить момент (птицы улетели, а бегунья оказалась на несколько шагов ближе, чем нужно) и лишить его гармонии. Энцо вытащил руку из правого кармана. Он опустил глаза, пнул камень, поджал губы.

Бегунья протрусила мимо, подошвы ее кроссовок слегка скрипнули, когда она повернула к пруду. Мужчина захлопнул дверцу и помахал тронувшейся с места машине. И точно так же уплывал момент из рук Энцо.

— Да, но я видел тебя! — выкрикнул Энцо в спину бегунье. — Видел тебя бегущей, леди. И, может, прижму тебя в следующий раз.

Бегунья его не слышала. Энцо наблюдал за ее движением по ведущему к пруду пологому холму и за белой лошадью в центре парка. Он гадал, решит ли она сделать сегодня еще один круг или направится к выходу на Черч-стрит, а дальше через Сток-Ньюингтон и кладбище. Ладно, это уже неважно. Все испорчено.

Он снова сунул руку в левый карман и еще пару раз сдавил свой член, воспаленный, горячий и твердый. Но кончить себе не позволил, хотя был так близок к этому, был готов. Если кончить сейчас, все станет еще хуже. Это будет неправильно. Вместо этого он решил пойти по той же дорожке, что и бегунья, хотя теперь вовсе не за ней. Нет, он отправился посмотреть на оленя.

На траве мальчишки гоняли мяч, изображая футболистов, игравших в этот момент на стадионе «Хайбери», по другую сторону Блэксток-роуд. Энцо узнал нескольких парнишек на футбольной площадке: пару из школы, пару из его квартала. Почти все они были в красно-белых футболках. В дни матчей, когда, как сейчас, «Арсенал» выигрывал, иногда слышишь, как толпа вопит в унисон, словно хор. Это достает, но и пробирает: появляется желание стать тем, кто заставляет кричать толпу. Именно это воображали себе все мальчишки в парке, и, в своем роде, именно этого добивался Энцо. Когда он шел в сторону оленьего вольера, мяч выкатился перед ним на дорожку, но никто не попросил вернуть его на площадку. Энцо позволил мячу скатиться в идущую вдоль дорожки канаву.

Энцо так и не вернулся в школу с тех пор, как какой-то черный парень, какой-то долговязый сомалиец назвал его на перемене извращенцем, и, кто знает, что он хотел этим сказать?

Весь остаток дня Энцо не находил себе покоя. После школы они случайно встретились у ворот, и, когда сомалиец подошел, Энцо заехал ему в глаз разодранной банкой из-под кока-колы, рассудив, что это как раз то, что надо. Парень рухнул на колени, не успев ни слова сказать, ни даже прижать глаз рукой. Он стоял на четвереньках, уставившись в землю. Он не мог не моргать, и с каждым взмахом века все ширилась влажная чернота разреза на его глазном яблоке.

Энцо был разочарован. Он надеялся, что крови будет больше.

И после этой стычки школа закончилась для Энцо, никто больше не называл его извращенцем. И никак не называл. Кучу времени Энцо проводил в одиночестве. В основном в парке, потому что там лучше, чем дома. Дома мамаша на кухне, папаша на диване в гостиной, Мадонна лыбится всем подряд с картинки над телевизором, Иисуса обрящешь, куда ни плюнь. Такая там, в квартире, жизнь. Правда, иногда мамаша с папашей сходятся в одной комнате, и тогда, по разным причинам, становилось немного прикольнее. Такой вот дом.

В парке царил хаос.

На неделе на Лондон обрушились небывалые бури, сдув телевизионные антенны и кожухи световых люков на крышах домов в квартале Энцо и срезав верхушки деревьев. Повсюду трава была усеяна сучьями и разлетевшимся из урн мусором. Энцо чувствовал себя психом в такие бури, он ощущал их в члене, словно пульсацию. Он трижды готов был кончить этой ночью, когда ветер ломился в окно, но уговаривал себя: нет, нет, нет, оставь это для парка, ты должен подстеречь бегунью с черными волосами. Он не мог удержаться. И трогая себя, он видел только волчьи клыки, терзающие сырое красное мясо, кровь на белом мехе и на зубах.

Чтобы добрести до оленьего вольера, много времени не понадобилось, но когда он там оказался, то обнаружил у ограды маленького мальчика с отцом. Олень стоял ближе к противоположной стороне. Мальчик протягивал оленю пригоршню травы, отец склонился к сыну, всего его собой закрывая. Энцо бросил на мужчину взгляд, говорящий ну-ну, и не думай, что я не знаю, что ты будешь делать, когда выпадет шанс . Мужик, наверное, увидел, как смотрит Энцо, и понял, что Энцо знает, потому что, представь себе, у Энцо есть и такая сила, у него всякие силы есть. Наконец до мужика дошло, и он взял мальчишку на руки. «Ну-ка, пойдем, — сказал он. — Пойдем, поищем маму».

Услышав, что в парке есть животные, Энцо был очень разочарован, когда обнаружил только козлов и оленей. Ему хотелось волков.

Когда он был маленьким, мамаша с папашей водили его в зоопарк. Это было всего через несколько месяцев после того дня. Энцо видел волков во время кормления. Он смотрел, как они терзают сырое мясо, как с белых зубов на белый мех брызжет кровь, и вдруг все это обрело для него смысл.

Энцо понял.

Голый, он терзал себя, думая о волках. Голый, он терзал себя, еще прежде, чем это могло к чему-то привести, и думал о белых зубах, вонзившихся в красную плоть, о забрызганном кровью мехе. Он терзал себя до тех пор, пока в одну из ночей не пролилась сперма, и тогда он понял, что готов. Он тер ее пальцами, липкую и теплую. Наконец он был близок. Он ждал этого годы.

Теперь Энцо остался у вольера в одиночестве. Сжав себя еще несколько раз, он достал левую руку и снова сунул правую в карман куртки. Он подошел вплотную к ограде. Олень на мгновение поднял голову, посмотрел на него большим спокойным глазом, черным шаром.

Вот поменяется свет, сказал себе Энцо, и я окажусь в том глазу. Он заблестит, а я буду внутри оленя. Энцо сделал глубокий вдох и содрогнулся, выдыхая. Олень склонил голову и неторопливо объедал траву у ограды.

Энцо вытащил из кармана правую руку и выбросил ее к оленьему боку, раз, другой, третий, четвертый, нож входил, как мечта, металл не успевал блеснуть на солнце. Кровь хлынула из шерсти на лезвие, и все, что оставалось сделать Энцо, это сдержать себя и не кончить прямо на месте.

Олень заревел, взбрыкнул, отпрянул от решетки и бросился к стаду; кровь заливала серую шерсть на его боку. Если б я мог просто пойти туда , подумал Энцо, если бы я мог там кончить, все бы и прекратилось, я точно знаю.

Он стоял против собственной воли, несмотря на все, чем должен был заняться, он стоял, не отрывая глаз от раны на оленьем боку, пока тот не скрылся из виду за лежащей колодой.

Энцо заторопился прочь от вольера, а оказавшись достаточно далеко, пустился бежать. Он бежал через бетонную площадку перед эстрадой, где панки куролесили на скейтах, а дети описывали круги на велосипедах. Он бежал за пруд, к живой изгороди, тянувшейся вдоль северного края парка, граничащего с вереницей белых домов. При каждом шаге член Энцо бился о штаны, угрожающе бился. Окровавленный нож жег руку.

Энцо шмыгнул за деревянную скамейку, обращенную к утиному пруду, и протиснулся между ясенем с зеленой корой и живой изгородью. Он был осторожен, хотя это заботило его меньше всего. Сперва он проверил дорогу за изгородью, потом тропинку, ведущую к пруду. Никто не приближался.

Он упал на колени и прижался щекой к древесной коре. Запах дерева был зеленым и горьким. (В тот день мужик в пуховике с капюшоном затащил его в рощицу и прижал к дереву. ) Энцо тронул кору языком, так же, как и в тот раз, попробовал зеленую горечь губами, ощутил чешуйки на зубах. («Сейчас молчок и держи язык за зубами, или я перережу тебе горло». ) Энцо крепко зажмурился и сжал губы, левая рука поползла к карману. (А мех на капюшоне задевал шею мужика, когда тот вторгался в него. ) И глаза, и рот его были сомкнуты, именно так, как было велено, воздух со свистом выходил из ноздрей. (И ощущение мужика внутри себя, долбящего твои внутренности, вытягивающего и проталкивающего, боль, что, кажется, поднимается из кишок и выходит изо рта. ) Энцо мог и не трогать свой член, он извергся на ляжки, горячий шлепок, будто бы вырвавшийся из глаз. («Не поворачивайся, иначе я перережу тебе горло. Ты понял?» ) Мгновение он стоял, дыша носом, щека терлась о зеленое дерево. Он открыл глаза. В тот раз он увидел пару птиц, упорно бьющихся в небесах. На этот раз не было ничего, кроме облака.

Он откинулся на пятки и медленно, осторожно вытащил левую руку из кармана штанов, а правую из кармана куртки. Обе ладони были влажными: левая белела спермой, правая краснела свернувшейся кровью. Он поглядел на них, ощущая силу того, что лежало в его ладонях: прямо перед ним, наготове, все, вмещающее в себя зарождение и жизнь. Он видел красное и белое у мальчишек на мессе и футбольные полоски у мальчишек в парке. Он видел белизну волчьих зубов, впившихся в мясо. Он оценил лежащее в руках, а затем медленно соединил красное с белым. И снова посмотрел на ладони, белое легло на красное, словно волдырь, розоватый в местах, где вещества смешались. Таков цвет жизни. Он причина рождения всего.

В тот день, когда мужик ушел, Энцо потянулся туда, где было больно, и рука его покрылась красным с белым. Чтобы скрыть это, он вытер руки о землю. Теперь он нагнулся и вытер ладони о почву у корней дерева. Он с усилием пропихивал руки в землю, зарывал в нее пальцы, так что она уже забивалась под ногти. Он снова пытался скрыть это, но теперь сея в землю парка, чтобы оно выросло.

Тяжело дыша, Энцо сел. Руки были заляпаны грязью. За прудом продолжалась обычная садовая жизнь. Мальчишки по-прежнему играли в футбол. Собаки гонялись за велосипедистами. В небе трепетал красный шелковый змей. Энцо наблюдал за ним и думал о том, как было бы хорошо, если бы он мог увидеть это потом, это было бы почти прекрасно. Это теперь его место, этот парк, и он правил им, словно королевством. Неважно, что в тот, первый, раз все случилось не в этом парке. Неважно, что на самом деле Энцо не знал, где был тогда, что все рассыпалось на куски, все у него в голове было пронзительным и ярким, как разбитые бутылки, вцементированные в стену, чтобы дети не лазали. Неважно, что Энцо по-настоящему не понимал смысла этого ритуала. Он знал только то, что должен это совершить, и совершать снова и снова, потому что если он напитает землю красным и белым, то, возможно, станет сильнее и однажды сам будет волком.

* * *

Потом Энцо побрел через ручей, в сторону выхода на Черч-стрит, домой. Перейдя мост, он шел мимо птичьего вольера, и другая бегунья трусцой приближалась к нему, ее светлые волосы были туго скручены на макушке. Энцо даже не взглянул на нее, зато птицы раскричались в своих клетках. Энцо улыбнулся. Птицы знали, что он рядом. Они знали, что должно случиться.

Ветер свалил дерево. Оно росло на церковном дворе, в задней части парка, и упало, разрушив кладбищенскую стену. Энцо остановился и стал смотреть на верхушку дерева, на листья, побеги и почки. Он чувствовал себя словно бог; глядя вот так на дерево, он чувствовал себя великаном. Он знал, что однажды не от бури повалятся деревья. Это Энцо, словно волк, пронесется по городу — огромное существо ростом с бурю. Перед ним падут деревья и дома, а люди завопят, и великий шум взойдет к нему, словно хор. А они ощутят над собой его дыхание, опаляющее жаром красного и смердящее дыханием белого.

Кэти Унсворт

Наедине с бедой

(Cathi Unsworth

Trouble Is a Lonesome Town)

Кэти Унсворт переехала в Лэдброук-гроув в 1987 году. Она начинала писать о роке для «Саундс» и «Мелодии Мейкер», потом стала редактором журнала об искусстве «Пурр», а затем журнала «Бизарр». Ее первый роман «Те, кто не знает» был опубликован в августе 2005 года.

Место действия — Кингс-Кросс

Дуги оказался напротив вокзала всего через полчаса после того, как все произошло. Он попросил таксиста высадить его в конце Грейс-Инн-роуд, перед пабом на углу. Там он быстро юркнул в мужской туалет, стянул красную вязаную шапочку, которая была надета поверх черной и по виду напоминала шлем, затем достал из сумки фирменную бейсболку «Берберриз», и натянул пониже, до самых глаз. После этого он пробрался сквозь толпу пьющих мужчин, выскользнул из другой двери и пешком направился в Кингс-Кросс.

Правой рукой он сжимал ручку спортивной сумки фирмы «Адидас», в которой лежало по меньшей мере двадцать тысяч наличными. Дуги хотелось бы, чтобы сумка была прикована к руке наручником, и желание не выпускать ее из рук ни на секунду доходило до паранойи.

В такси ему было трудно поставить ее между ног. Он хотел, чтобы сумка оставалась у него на коленях, он хотел держать ее, как ребенка, потому что она была ценнее ребенка. Но Дуги понимал, что теперь очень важно выглядеть спокойным и безмятежным, а не как человек, который только что ограбил ночной клуб и оставил за собой труп на мостовой в Сохо.

Именно поэтому у него и появилась мысль договориться о встрече в шотландском ресторанчике напротив вокзала. Он смешается с другими путешественниками, ожидающими поезда на север. Все они будут с тяжелыми сумками и будут или пустыми глазами смотреть в телевизор, или с тупыми выражениями лиц отправлять в постоянно жующие рты кусочки картофеля фри, блестящие от кетчупа. В его теперешней одежде — ничем не примечательном плаще с капюшоном — он должен без проблем смешаться с этой толпой. Дуги сейчас выглядел как человек, родившийся и выросший в микрорайоне, застроенном муниципальными домами.

Он заказал гамбургер с большой порцией картошки, а также самый большой шоколадный коктейль и, дожидаясь, пока все это поставят ему на красный пластиковый поднос, обводил глазами ярко освещенное помещение.

Свет резал глаза.

В зале присутствовали все типы людей, которые и должны были там находиться.

Одна семья (минус папа) устроилась у окна. Она состояла из очень полных матери и двух дочерей, практически неотличимых друг от друга под слоями одежды. Еще и прически оказались одинаковыми. Черные волосы с мелированием были уложены в стиле, придуманном Шовет из Тайнсайда. Цвета гармонировали с обувью дам. Рядом с ними находился единственный представитель мужского пола, парень лет десяти и весом в пятнадцать стоунов. Он с угрюмым видом смотрел в окно сквозь щелочки глаз и через соломинку пил какой-то безалкогольный напиток. Правда, в основном он водил соломинкой между кубиками льда. На спине футболки бросалась в глаза его мечта — девятый номер и фамилия «Шиерер». Но он сам уже больше походил на футбольный мяч, чем на футболиста.

Также в зале находился сутенер со своей главной проституткой — худой чернокожий мужчина напротив еще более худой белой женщины с синяками на ногах и стоптанными каблуками. Она сидела, опустив голову, словно дремала, а он непрерывно говорил. Этот монолог из оскорблений был обращен к ее курчавой голове. Сам он был какой-то угловатый, локти и колени торчали из свободных джинсов и слишком большой для него футболки «Чикаго Буллз». Глаза у мужчины слезились, как у семидесятилетнего старика, а кусочки пережеванной картошки вылетали изо рта, пока он продолжал скучно выдавать оскорбления. К сожалению для парня, играющего с кубиками льда, «проклятая сука», которую ругал сутенер, вроде бы заснула за столом и не отвечала.

Болельщики «Тун Армии» не обращали внимания на психологическую драму и занимали половину зала. Они пели и размахивали в воздухе руками, заново переживая два гола, забитых «Шпорам». Спасибо, черт побери, что забили, очень не хотелось бы, чтобы вы расстроились. Они и после победы выглядели достаточно агрессивными, хотя и обнимались, и хлопали друг друга по спинам со слезами на глазах. Дурацкие шляпы, похожие на шутовские колпаки, сидели набекрень, под ними блестели красные физиономии. Было очевидно, что всем им страшно хочется подраться.

Да, Дуги время от времени нравилось снова оказаться среди дерьма и хорошенько в нем поваляться. Глядя на недостатки других, он мог забыть о миллионе собственных.

Он вручил банкноту в пять фунтов стерлингов парню с серым цветом лица, который стоял за стойкой. Парень приехал сюда из Румынии и думал, что ничего не может быть хуже его родной страны. Дуги взял сдачу и устроился в углу, чтобы не привлекать внимания.

Кто-то оставил на столе экземпляр «Подонков общества». Газета была такая грязная и сальная, что Дуги предпочел бы касаться ее только в хирургических перчатках. Но он должен был продолжать маскарад и соответствовать выбранному образу и заведению, поэтому все-таки заставил себя к ней прикоснуться. Однако сделал он это только после того, как поставил сумку между ног и вставил ногу в одну из ручек. Теперь она обхватывала его лодыжку, поэтому если кто-то осмелится…

Дуги покачал головой и вместо этого занялся перестановкой еды на пластиковом подносе так, как ему нравится. Он высыпал картофель из картонного пакетика в свободную от гамбургера часть контейнера из пенополистирола. Затем Дуги открыл кетчуп, чтобы можно было одновременно макать по два кусочка картошки между откусыванием гамбургера и глотками шоколадного коктейля. Он любил все делать методично.

На первой странице «Подонков общества» бросался в глаза заголовок «Зашитая», набранный крупным шрифтом. Газета активно защищала последнюю группу насильников-футболистов, рассказывая о том, какие они хорошие. Они изнасиловали девушку всей командой, да еще и вместе с товарищами, которые тоже изъявили желание поучаствовать в деле. Дуги решил, что они просто хотели проверить, какой у кого член. От такого дерьма у него внутри все переворачивалось, как и от вида газеты, в которой это было напечатано. Поэтому он быстро перевернул ее и стал изучать последнюю страницу, посвященную скачкам. Чтение ставок поможет ему сосредоточиться. Он будет отмечать информацию в голове, запоминать клички животных, вес и цвета, в которых выступают жокеи. Теперь ему оставалось только ждать и не дергаться. Ждать Лолу.

* * *

Лола.

При одной мысли о ней, при одном повторении ее имени у него увлажнялись ладони, а на шее сзади появлялись маленькие капельки пота. В мешковатых спортивных штанах засвербило, поэтому ему пришлось резко поднять голову и посмотреть на толстую девочку у окна, которая жевала картошку. Казалось, у нее постоянно открыт рот. Но это зрелище помогло Дуги справиться с эрекцией.

Нечасто женщины так действовали на Дуги. Пока в его жизни таких было только две. И он проделал больший путь с этой, чем кто-либо раньше до него.

Он до сих пор помнил, какой шок испытал, когда увидел ее в первый раз. Она села рядом с ним в баре, устало вздохнула и попросила виски с содовой. Он уловил слабый акцент, словно английский не был ее родным языком. Она сидела, отвернувшись от него, одетая в леопардовую курточку и джинсы в обтяжку с поясом ниже талии. Золотисто-каштановые локоны были раскиданы по плечам. Снизу торчали острые каблучки — она обвила ногами ножку барного табурета. Кожа на лице оказалась почти такого же цвета, как волосы, золотисто-коричневой. Вероятно, в ней была намешана разная кровь. На мгновение перед тем, как девушка повернула голову, Дуги показалось, что он знает, как она выглядит. По его мнению, она должна была походить на «перчинку» Мелани Браун[19]. У нее должно быть открытое лицо, красивое и немного недовольное. Может, на переносице есть несколько веснушек.

Но когда она все-таки повернулась, у нее изо рта свисала сигарета, а длинные пальцы сжимали невысокий толстый стакан с янтарной жидкостью. Ее нельзя было описать тривиальным словом «красивая».

Зеленые, как изумруды глаза уставились на него из-под тяжелых век, украшенных самыми длинными темными ресницами, которые он когда-либо видел. Кожа у нее была безупречной, цвета виски в стакане, и излучала какое-то опьяняющее или одурманивающее сияние.

На секунду Дуги вернулся на много лет назад в зал в Эдинбурге. Там собирались студенты, изучающие искусствоведение или художественное мастерство. Между столами лежали длинные узкие дорожки, горели лампы с абажурами из искусственного шелка, а на стене висела картина с изображением Марлен Дитрих в «Голубом ангеле». Девушка странно напоминала Марлен. Марлен с африканской кровью. Черного ангела.

Девушка вынула сигарету изо рта, и ее красные губы шевельнулись.

— Огонька не найдется? — спросила она. Зеленые глаза блестели и неотрывно смотрели в карие глаза Дуги. На ее идеальных губах то появлялась, то исчезала улыбка.

Дуги стал рыться в кармане на рукаве куртки в поисках зажигалки, а потом щелкнул ею дрожащими пальцами. Черный ангел глубоко вдохнул дым, опустил веки бронзового цвета и какое-то время держал дым внутри себя, потом выдохнул его ровной струей.