Соперницы

— Или она влюблена в тебя, а? Прилипла, как тень.

— Вот именно, тень. Ее нет, забудь про нее.

— Первый отпуск за столько лет, и тот…

— Помолчи, — закрываю ему рот поцелуем.

— Вода… Парное молоко! — раздается над нами Ее бодрый голос.

Он, чертыхнувшись, отпускает меня. Я переворачиваюсь на спину, выразительно смотрю на Нее из-под ладони. Но Она словно не замечает, стоит надо мной, довольная, белая, пухлая, вытирает волосы полотенцем. Спрашивает вдруг с лукавым смехом:

— Слушай, а этот-то твой, ну картежник, не знаю, как там его фамилия, не объявлялся? Ты ж боялась, как бы он не вызнал, в каком ты санатории, да не нагрянул…

Ну что за идиотка! Если бы взглядом и правда можно было испепелить, от нее бы сейчас горстка пепла осталась.

— Что еще за картежник? — Он мрачнеет.

— Да как же. Есть там один, бессменный почитатель таланта, — как ни в чем не бывало, беспечно отвечает она. — Влюбился в нашу красавицу до безумия, всю гримерку вениками завалил. Говорят, красавец, я его сама-то не видела, правда. А она тебе не рассказывала, что ли?

Он отстраняется от меня, садится на лежаке, обхватив руками колени, смотрит в сторону. Я подаюсь к нему ближе, обнимаю за плечи, шепчу:

— Это все шутки, наш местный юмор. А он… У меня с ним и не было ничего. И вообще он женат.

Он обрывает раздраженно:

— Все ясно. Не пойму только, чего ты оправдываешься. — Дергает плечом, сбрасывая мои руки, поднимается на ноги. — Я за мороженым. Кому брать?

— Мне возьми, — отзываюсь.

— И не думай! — встревает Она. — Вдруг ангина? Побереги связки!

— А тебе, значит, можно? — огрызаюсь я.

— Я не солистка Большого театра, милая, — напоминает она. — В хоре несколько сотен человек. Ну слягу я, так мне замену найдут. А тебе нельзя!

— Ваше здоровье, Владимир Ильич, принадлежит революции, — мрачно изрекает он. — Она права. Побереги связки, примадонна!

Он уходит. Откинувшись на лежаке, я вижу, как Он движется вдоль бирюзовой кромки моря. Солнечные лучи рассыпаются в воде бриллиантовыми брызгами. Темная, мужественная и гибкая фигура на фоне слепящей синевы. Он движется быстро, пружинисто, под бронзовой кожей играют мускулы. Боже мой, да ведь Он самый красивый мужчина на свете! Вот так бы лежать рядом с Ним вечно на горячих камнях, и чтобы солнце золотило ресницы, а ступни омывала прохладная морская вода. И никого и ничего мне больше было бы не надо. Да… Если бы не Москва, не театр, не роли… Встречи, гастроли, парижские и лондонские набережные, утренние круассаны где-нибудь в «Георге Ритце», вечерние коктейли на площади Сан-Марко… Какой простой и счастливой могла бы быть жизнь…

— Извини, я, кажется, опять что-то не то ляпнула?

Она смотрит на меня, невинно моргая своими широко расставленными белесыми глазами. Я качаю головой и беззлобно цежу сквозь зубы:

— Я тебя когда-нибудь просто убью. Тяжелым тупым предметом!

Санаторий был закрытый, можно сказать, шикарный для тех лет. Темный, к самому морю спускающийся парк с высокими свечками кипарисов, мохнатыми толстоногими пальмами, островками бамбукового частокола. По парку раскиданы светлые, невидимые друг для друга корпуса и отдельные двухкомнатные домики с плетеными креслами на узких террасах. Чуть выше, у выхода из парка, располагалось приземистое пузатое здание столовой, а дальше — пропускной пункт со строгими неподкупными дежурными.

Проходя через ворота, Женя помахал пропуском очередному усатому караульному в мятой форменной рубашке и заспешил по каменной лестнице вниз, к их с женой персональному «бунгало». После ослепительного крымского полдня в домике показалось темно и душно, в комнате сладко пахло солнцезащитным кремом. Светлана в накинутой на плечи его белой рубашке сидела на столе, опершись спиной о стену. Ее тяжелые, тускло поблескивающие в полутьме волосы гладкой волной падали на плечи. Одна рука — черная от солнца и гибкая, словно рука выточенной из дерева африканской статуэтки, — прижимает к уху телефонную трубку, другая крутит за тонкую ножку бокал с белым крымским вином. Внизу, на пуфике, примостилась неизменная Тата, тихая, незаметная, непритязательная, незаменимая, всегда наготове — верный оруженосец. Бледной крупной ладонью сжимая Светланину тонкую щиколотку, она быстро покрывала ногти на ноге подруги темно-розовым лаком.

— Дмитрий Юрьевич, мне срочно нужен билет до Москвы, — говорила Света в трубку своим глубоким поставленным голосом. — Да, на сегодня. Что значит — нет? Должна же быть бронь! Дмитрий Юрьевич, вы меня удивляете…

Она возмущенно дернулась, едва не опрокинула ногой пузырек с лаком, Тата испуганно зашикала, удерживая ее за щиколотку.

— Вот и отлично! Пусть подвезут прямо в аэропорт, — приказала Светлана и швырнула телефонную трубку.

— Ты куда собралась? — нахмурился Женя.

— Ой, Женька! — радостно обернулась к нему жена. — Что сейчас расскажу.

Она отпихнула Тату, бросив на ходу: «Да подожди ты, потом!», подлетела к мужу и порывисто обхватила руками его шею.

— Представляешь, сейчас звонили из Москвы! Будут музыкальный фильм снимать по «Тоске», идут пробы на главную роль. Я сейчас же лечу пробоваться. Да что там пробоваться — я уверена, что утвердят меня… меня! Я же главный претендент на Тоску в Большом, с тех пор как Свибильская перестала петь эту партию.

Она отпустила мужа, закружилась по комнате, напевая заглавную арию из оперы, резко развернулась, волосы взлетели и мягко опустились на плечи. Женя без улыбки наблюдал за передвижениями Светланы.

— Я хорошо буду смотреться на большом экране, м-м-м, как думаешь?

— А как же отпуск? Как же мы? — хмуро спросил он.

— Ну что отпуск — последний отпуск в жизни, что ли? — отмахнулась она. — Это же кино, понимаешь?

— Понимаю, — медленно, сжав губы, выговорил Женя. — Понимаю… Значит, ты опять меня кидаешь? И все эти обещания, все слова — «ах, мы наконец-то будем вдвоем, я так устала, я так соскучилась», — все это твое обычное вранье, так?

Светлана остановилась, огорошенная, ноздри ее дрогнули, глаза сверкнули.

— Что значит — обычное вранье?

— Сама знаешь! — выкрикнул Женя. — «Не могла поймать такси, заночевала у подруги», «у меня с ним ничего не было, он женат»… Да ты вся насквозь состоишь из лжи.

— А-а-а… — с каким-то странным удовлетворением захохотала Светлана. — Опять старая песня на новый лад. Отелло! Ты маньяк, маньяк, понимаешь? У тебя навязчивая идея. Тебе везде мерещатся измены!

Тата испуганно забилась в угол, переводя настороженный взгляд то на разгневанную подругу, то на обличающего ее мужа.

— Мерещатся? — теперь Женя картинно расхохотался, откинув голову. — Да вся Москва знает, что ты спала с Костюковским, вашим дирижером. И можешь не впаривать мне эту фигню про кинопробы. Очередной хахаль поманил, ты и полетела? Шлюха! Дешевка!

Светлана схватила со стола недопитую бутылку «Муската», сжала тонкое горлышко и, размахнувшись изо всех сил, метнула ее в Женю. Тот ловко увернулся, и бутылка, шваркнувшись о притолоку, разбилась вдребезги. На стене расплылось темное бесформенное пятно, хрустнули под ногами осколки.

— Я шлюха, да? Да ты просто завидуешь, — Светланин сильный голос, казалось, разносился по всему парку. — Завидуешь, что я в двадцать восемь лет в Большом выступаю, что у меня известность, поклонники, гастроли. А ты кто такой? Муж Полетаевой? Художник, как же! Полторы выставки в заштатном ДК! Бездарь! Неудачник!

— Да пошла ты! Тоже мне — удачница! Потаскуха дешевая! — взревел Женя. — Убирайся к своему Голубчику, или кто там у тебя! Я ему только спасибо скажу. Достало все!

Он вылетел из домика, хлопнув дверью.

— Ну и катись! — выкрикнула ему вслед Светлана.

Быстро прошла по комнате, вскрикнула, наступив босой ногой на осколок стекла, доковыляла до кресла и вдруг, откинувшись на велюровую спинку, отчаянно зарыдала. Тата была уже тут как тут. Подметала битые стекла, заливала рану перекисью, гладила подругу по волосам.

— Ну что ты, что ты, маленький, — почти баюкала, прижимая темную голову к своей мягкой груди. — Ну успокойся, хорошая моя. Ведь глазки распухнут, глазки наши красивые, черные. Не плачь!

Она быстро целовала подругу в мокрые щеки.

— Тат, почему так каждый раз! — всхлипывала Светлана. — Ведь он меня любит, я знаю. Чего он хочет от меня?

— Но у тебя ведь и правда что-то было с Костюковским, и с Голубчиком этим, — осторожно возразила Тата.

— Какая разница — было, не было… Я же не устраиваю ему истерику за каждую голую бабу у него на картинах и в его чертовых творческих экспедициях! А он выспрашивает, допытывается, чуть ли не следит. Параноик!

— Ему тяжело… Тебя же никогда нет дома, вечно в разъездах. А когда возвращаешься, у вас дым коромыслом — гости, приемы. А потом, ты вспомни, ведь Алексей Степаныч же предупреждал тебя, что он тебе не пара. И свадьбу отложить просил, это тебе не терпелось!

— Да при чем тут папа, — отмахнулась Света. — А мне не тяжело? Эти постоянные творческие кризисы, депрессии… Вся эта его компания непризнанных гениев, которые кормятся за мой, именно мой, счет. А бесконечные пьянки? А когда он просадил в карты деньги на перестройку дачи, я хоть слово сказала? Скандалы, ссоры… А главное, ведь он меня по-настоящему любит, я знаю. И я люблю его больше всех на свете! И ничего у нас не складывается. Что за жизнь такая дурацкая!

— А ты не уезжай никуда! — предложила Тата. — Он побесится и вернется, а ты дома. Будет в ноги падать, прощенья просить.

— Вот еще!

Света решительно встала, сбросила рубашку, и Тата жадно впилась глазами в ее стройное, гибкое и сильное тело, залюбовалась нежной высокой грудью, плавной округлой линией бедер. Света, ничуть не стесняясь наготы, прошла по комнате, отворила дверцу шкафа и принялась выбрасывать на кровать одежду.

— Чтобы я из-за чьих-то глупых истерик такой шанс упустила? — строптиво продолжала она. — Да я никогда в жизни ни у кого на поводу не пойду. Никто мне условий ставить не будет, ясно?

— Ясно, ясно, не кипятись, — завороженно глядя на нее, кивала Тата.

Света облачилась в легкое светлое платье, накинула на плечи льняной пиджак, побросала в кожаную сумку документы и деньги.

— Ладно, я полетела. Вещи собери, пожалуйста, и привези в Москву поездом, договорились? — обернулась она к Тате.

— Конечно, не беспокойся.

Тата подошла прощаться. Светлана торопливо обняла ее. Тата попыталась дольше задержаться в ее объятиях, прижаться щекой к гладкой, пахнущей теплыми сливками коже подруги, но Света уже разжала руки, повернулась.

— Спасибо, Татик, что бы я без тебя делала.

Светлая деревянная дверь «бунгало» захлопнулась за молодой звездой Большого театра.

* * *

Через четыре часа Светлана уже спускалась по трапу самолета. Ветер дергал сколотые на затылке волосы, рвал из рук сумочку. Вдалеке, у края взлетного поля, в ясных летних сумерках виднелся знакомый силуэт. Светлана приветственно махнула рукой, и он с готовностью замахал в ответ.

Мужчина, встречавший ее, настолько выделялся на фоне серой толпы, словно какой-то ребенок, забавляясь, вырезал его фотографию из красочного журнала и наклеил на черно-белую газету. Сильное, подтянутое тело — тело человека крайне здорового и могучего от природы, к тому же завзятого любителя плавания и большого тенниса, — широкий разлет плеч, обтянутых светлой летней рубашкой, жесткие черные волосы над бронзовым породистым профилем. Анатолий Маркович Голубчик был тогда в полном своем расцвете — чуть старше сорока.

Светлана шла быстро, заново привыкая к деловитой московской походке. Она любила возвращаться в Москву. Этот город, где так причудливо переплелись разные эпохи, где сусальная позолота русской старины соседствовала с оживленными магистралями, всегда придавал ей сил, заряжал своей удивительной кипучей энергией. Этот вечный огромный вокзал, ноев ковчег, в котором перемешались москвичи и приезжие, люди и машины, был для нее, вечной странницы, уютнее себя чувствовавшей в дороге, чем дома, родной стихией.

Она приблизилась. Анатолий быстро обнял ее за плечи, привлек к себе, горячие губы коснулись щеки, скользнули ниже, к шее. Света отстранилась, бросила устало:

— Толя, не надо. Мы, кажется, давно уже перешагнули этот этап.

Он тут же разжал руки, подхватил ее чемодан, бросил со смешком:

— Конечно! Просто я все время забываю. Каждый раз, когда тебя вижу, влюбляюсь заново.

— Лгун! — улыбнулась Светлана. — Спасибо, что встретил. Терпеть не могу такси.

Их недавний бурный роман, длившийся почти два года, сопровождался всеми положенными атрибутами. Короткие яростные встречи в гостиничных номерах, поездки на пустые зимние дачи, совместные выходные в лучших советских домах отдыха (запутанные разветвленные связи Голубчика открывали перед ним самые широкие возможности), цветы, подарки, обещания немедленно развестись и не расставаться уже никогда. Однако Светлана, как ни сильно была увлечена, никаких клятв не давала, собственную семейную жизнь оберегала тщательно, отказываясь знакомить Голубчика не только с Женей, но даже и с Татой, и в конце концов именно она поставила в отношениях точку, категорически отказавшись уходить от мужа. Голубчик же, оправившись от недолгого затмения, принял ее решение с некоторой долей облегчения и больше никогда уже не заговаривал о разрыве с семьей. Их отношения сейчас были сродни многолетней дружбе старых фронтовых товарищей, прошедших вместе огонь и воду, не питающих иллюзий насчет друг друга, но всегда готовых прийти на помощь. По крайней мере, именно так определяла их для себя Светлана. Об истинных же мотивах поведения Анатолия, который не вторгался в ее жизнь, но всегда оказывался где-то поблизости, как только в нем возникала нужда, можно было только догадываться — открывать их сдержанный и всегда спокойный мужчина с лицом римского полководца не спешил.

* * *

Они уже торопились, пробираясь через обычную шумную толпу аэропорта к стоянке машин. Голубчик распахнул перед Светой дверь белой «Волги». Она устало откинулась на спинку обитого кожей сиденья, Анатолий выжал сцепление, его крупные сильные руки уверенно сжимали руль.

— Значит, сорвалась посреди отпуска? Я ведь предсказывал, что ты не выдержишь, умрешь со скуки. Все это тихое семейное счастье не для тебя.

— Вздор! — сверкнула глазами Светлана. — Я вовсе не потому уехала. Я ведь объяснила тебе по телефону, тут эта история с кинопробами…

Губы его исказила короткая недоверчивая усмешка, он бросил на спутницу быстрый взгляд:

— Почему же тогда ты прилетела одна? Любящий и понимающий супруг не смог сопровождать?

— А зачем ему прерывать отпуск из-за моих дел? Пускай отдыхает! — запальчиво заявила Светлана.

— Конечно, пускай отдыхает, — с комической серьезностью согласился Голубчик. — Он ведь так измотался, бедняга, вкалывая с утра до ночи.

— Перестань! — взорвалась наконец Светлана. — Ты ничего не знаешь о моем муже, даже имени! Ты и не видел его никогда, как ты можешь судить о наших отношениях?

— Просто я знаю тебя, — отозвался Голубчик.

— Хватит! Не хочу больше обсуждать мою семейную жизнь, — отрезала она, хлопнув красивой холеной ладонью по приборной панели. — Лучше о твоей поговорим. Как Лида?

Властное, словно из камня высеченное лицо едва заметно напряглось, дрогнули зрачки под тяжелыми веками.

— Плохо. Химия не помогла, — коротко ответил он.

— Прости!

Светлана дотронулась пальцами до его могучего бронзового плеча. Он же качнул головой, дернул углом рта, показывая, что не хочет больше об этом говорить, и Света покорно замолчала. Обычно резкая, острая на язык, не считавшаяся с условностями, в случае с Голубчиком она отчего-то понимала и принимала, что его семья — жена Лида, последние полгода безуспешно боровшаяся с онкологическим заболеванием, и два сына, Левка и Борька, — запретная тема.

Анатолий уверенно вел машину по вечерним московским улицам. Светлана, откинув голову на подголовник, рассеянно смотрела на убегавший из-под колес серый асфальт. Вот и вернулась ее обычная сумасшедшая, суматошная, не знающая ни сна, ни отдыха московская жизнь. И теперь уже казалось невероятным, что где-то далеко сейчас ласково шумит море, омывая волной опускающееся в него темно-красное солнце, шелестят, прощаясь с дневной жарой, плотными мясистыми листьями толстоногие пальмы, играет негромкая музыка и неторопливые пары ленивых курортников выползают на обязательный вечерний променад по набережной. Интересно, что сейчас делает Женя?

* * *

Над узким возвышением, изображавшим сцену, мигали ядовитые красно-зеленые огоньки. Между колченогими столиками летнего кафе лениво фланировали скучающие официантки с выражением глубочайшего презрения ко всему на свете на размалеванных лицах. Со стороны кухни, помещавшейся в низкорослом дощатом строении, разрисованном аляповатыми пальмами, доносился запах пережженного свиного шашлыка.

Евгений опрокинул рюмку водки и склонился над тарелкой с размокшими серыми пельменями. Над головой прогудел самолет, перекрывая гулом томные придыхания паясничавшего на эстраде тощего певца в пиджаке не по размеру. Может быть, это она, его знаменитая гражданская жена, совершает рейд в столицу нашей родины, чтобы подняться на еще одну ступеньку блистательной карьерной лестницы.

Мог ли он подумать тогда, десять лет назад, лежа на свалявшейся соломе под покатым низким потолком дачного домика и хмелея от запаха накрывших лицо влажных от дождя девичьих волос, что дойдет до жизни такой? Как же так получилось? С первого дня их отношения сопровождали бурные ссоры, Светка взвивалась из-за ерунды, набрасывалась на него и смешно молотила крошечными кулачками по груди. Обычно он сгребал ее в охапку, валил на кровать, не давая пошевелиться, она визжала и отбивалась, но в конце концов всегда первая тянулась к его губам. И чем ожесточеннее была ссора, тем слаще оказывалось примирение.

Они и не замечали, что взаимные обвинения становятся все серьезнее, что от них уже не отмахнешься, списав все на взрывной характер, они не забываются под страстными поцелуями. Не замечали, что проходят годы, и заводная взбалмошная девчонка постепенно превращается во вздорную, избалованную славой, поклонниками и деньгами оперную стерву, а легкомысленный, смешливый и талантливый парень — в пьющего, издерганного ревностью неврастеника. Как он ждал ее каждый раз с гастролей — маялся, не находил себе места в опустевшей, умолкнувшей квартире, тысячу раз перебирал ее многочисленные фотографии, мечтал, как обнимет ее, ткнется лицом в холодную с мороза щеку, клялся, что будет терпимее, спокойнее. И вот она приезжала — живая, быстрая, блестящая, возбужденно рассказывала о впечатлениях, о заграничной публике. И в нем крепла обида — выходит, совсем не скучала без него, напротив, развлекалась как могла. Он подозрительно вслушивался в каждое слово, задавал каверзные вопросы, придирчиво отсматривал фотографии из поездки, ожидая и боясь найти доказательства ее неверности. Она же в конце концов срывалась и кричала: