Соперницы

В лице его, в глазах, обычно кажущихся полусонными, спрятанными под тяжелыми веками, вдруг зажегся какой-то темный огонь, пугающий, сумасшедший азарт. Должно быть, вот так он выглядел, когда садился за карточный стол, готовый выиграть миллионы или выложить на стол все, что имеет.

— Меньше всего мне хочется играть роль слепого орудия судьбы, — продолжал он. — ни у кого поперек дороги становится я не стану. Но с этого чертова теплохода теперь никто не сойдет. Эту партию мы доиграем до конца. Я сказал!

14

А пароходик наш меж тем катился и катился дальше к югу. Уже миновали Казань и Самару, прохладная весна средней полосы России сменилась удушливой влажной жарой. Сочная свежая зелень, укутывавшая берега еще недавно, уступила место желтоватой, дышащей зноем степи. В грудь ударял горячий душный ветер.

Путешественнички повыползали на палубу. Тетки развалили сырые, бледные после зимы телеса в шезлонгах, казалось, жир сейчас так и зашкварчит на солнце. Мужички с пузатыми пивными кружками расположились под полотняными тентами. За столиками то и дело образовывались компании увлеченно шлепающих картами по столешнице любителей покера и преферанса. Отпускная идиллия класса люкс.

Никому и дела не было до нашей теплой компании узников комфортабельной плавучей тюрьмы, в которой каждого терзали собственные бесы.

Анатолий Маркович, режиссер всего этого спектакля, оставался непоколебимо спокойным. Только выражение гранитного лица становилось день ото дня все мрачнее. Выдержке его я мучительно завидовала. Он держался со Стефанией как ни в чем не бывало: не задавал наводящих вопросов, не допытывался, где она была, не отслеживал ее передвижения по кораблю. Был, как всегда, ровно любезен, остроумен и ненавязчив. Как ему удавалось не выпускать наружу весь компот из ревности, недоверия, нетерпения и ярости, который должен, по моим представлениям, кипеть у него внутри, для меня оставалось загадкой.

Второй же претендент на сердце примадонны осунулся, исхудал, лицо, и без того болезненное, сделалось еще бледнее, коньячные с прозеленью глаза обвело черным. Но вот что странно — от этого он как будто бы сделался моложе, еще сильнее стал походить на утонченного аристократа, бедного и благородного рыцаря. Гневные переливы меццо-сопрано из соседнего номера слегка поутихли. Наверно, Натали, почуяв опасность, решила сменить тактику и удерживать своего никчемного супруга лаской, нежностью и вниманием. Стоило Евгению объявить, что ему хочется подышать свежим воздухом, она немедленно выражала желание сопровождать его, чего в начале поездки за ней никак не наблюдалось. Он же стоически выносил эти ее притязания, хотя вид имел раздраженный и нетерпеливый. Так и шарил глазами по палубе в надежде увидеть свою принцессу Грезу. Крепко, должно быть, пристукнуло его любимым драматургическим конфликтом — борьбой чувства и долга. На одной чаше весов — жена, с которой сто лет вместе, столько всего прожито и пережито, на другой — давняя, мучительная, вытянувшая всю душу и все-таки не вычеркнутая из сердца любовь. Ему нелегко, должно быть, смотреть ей в глаза после того, что он сделал когда-то с нею, и еще труднее выдерживать взгляд законной супруги, двадцать лет тащившей его, неприспособленного к жизни мечтателя, на своей широкой рабочей спине. Что же, таков излюбленный жребий всех желчных и втайне самовлюбленных неудачников — подличать и мучиться, изводить себя раскаянием и подличать снова.

Стефанию тоже ежедневно тянуло на прогулку. Только вот вместо того чтобы фланировать по палубе, синьора забивалась куда-нибудь в угол, то укрывалась за выступом, то пряталась в тени расставленных вдоль перил мохнатых пальм в кадках и оттуда вела наблюдение. Высмотрев же Евгения, вспыхивала и отворачивалась.

Я стала уже не рада тому, что начала раскапывать всю эту историю, что нашла в саквояже черную клеенчатую тетрадь, полезла с расспросами к Голубчику. Как легко было поначалу презирать и ненавидеть чванливую старую грымзу! Теперь же зачем-то, против моей собственной воли, просыпалось сочувствие, сопереживание. Я смотрела на нее и видела молодую женщину с удивительно живыми, быстрыми и горячими черными глазами, капризную и великодушную, вспыльчивую и порывистую, и завораживающе талантливую. Она так не похожа на меня — избалованная, порой излишне откровенная, своенравная, и все-таки отчего-то мне близки и понятны ее переживания. Каково ей сейчас, лощеной, успешной, вытравившей из души все гнетущие воспоминания, оказаться вдруг запертой в одной клетке с людьми, бывшими когда-то самыми близкими и так беззастенчиво предавшими ее. Чего в ней больше — злобы, ненависти, стремления отомстить или любви, милосердия и прощения?

Ах, Анатолий Маркович, и не страшно вам стравливать этих троих? Тут ведь чистый Шекспир наклевывается!

Да и мне стала уже тесна роль глумливого и равнодушного стороннего наблюдателя. Меня саму закрутило и понесло неизвестно куда.

Этот проклятый мальчишка, что он сделал со мной, зачем вскружил мою всегда холодную, трезвую и расчетливую голову? Глаза его, медовые, с изумрудными искрами, высокие резкие скулы, россыпь едва заметных веснушек на крыльях носа, отливающие медью кудри, плечи, ключицы, запястья, пальцы, впалый живот… Я словно для того только и существую на свете, чтобы прикасаться к нему, ласкать и целовать, и умирать каждый раз, когда он дотрагивается до меня, и рождаться заново с хриплым стоном.

Я едва выдерживаю свою роль немногословного и скромного личного секретаря на глазах у его матери — какая удача, что и ее скрутило чувствами, иначе она раскрыла бы нашу кое-как сработанную конспирацию в два счета. Корабельная команда уже, должно быть, не рискует лишний раз соваться в отдаленные отсеки теплохода, чтобы снова не наткнуться где-нибудь на наши сплетенные, спутанные тела. В багажном отделении, в тесноте прачечной, в гардеробной для персонала… Чудо еще, что мой опасный поклонник Ванька-Лепила ни разу не набрел на нас, хотя и продолжает неизменно подкарауливать меня вечерами на палубе. Наши бессонные глаза сияют, наши запекшиеся губы расцветают улыбкой, стоит нам лишь соприкоснуться кончиками пальцев. Мы мечемся по кораблю, две ополоумевшие сомнамбулы.

И моментами горло мое сжимает страх. Чем все это закончится? Как долго «блистательная Натали», демонстрируя чудеса выдержки, станет ластиться к своему мужу и неизменно выводить вечерами рулады в плавучем кабаке? Как долго Стефания будет томиться и биться в безмолвной истерике, разрываясь от мешающихся внутри страстей? Сколько времени потребуется Евгению для решения изводящей его непосильной задачи? Сколько Анатолий сможет взнуздывать свое нетерпение? Сколько я смогу морочить голову Черкасову, все еще зазывающему меня в свои арестантские покои? Когда наше с Эдом безумие станет наконец достоянием общественности?

Когда рванет этот раскаленный котел, в котором все мы варимся? Когда? И чем этот взрыв обернется?

15

В пенале невозможно было дышать. Спертый душный воздух, приправленный кухонным чадом, обволакивал разгоряченное тело. Я, сбросив на пол простыню, нагишом ворочалась на своем узком ложе, надеясь заснуть хотя бы на пару часов. В распахнутое настежь маленькое оконце не проникало ни дуновения.

Зато отголоски супружеского быта моих соседей долетали до меня, почти не приглушенные. Явившаяся после очередного выступления Наталья поначалу громко жаловалась мужу на постигшие ее неудачи. Во время вчерашней программы, когда она, томно поводя плечами, пела «Я ехала домой», один из посетителей ресторана — краснорожий мозгляк в изжеванной рубашке, безобразно пьяный и жаждущий простого человеческого общения, — выкатился из-за стола и нетвердой походкой направился прямо к сцене. Обычно она, привыкшая к выкрутасам поддатой публики, успевала пресечь подобные недоразумения в самом начале, сделав знак дюжему аккомпаниатору Мише, который тут же мягко оттирал нарушителя спокойствия от эстрады и выпроваживал из зала с глаз долой. Вчера же Натали зазевалась, отвлеклась и заметила нетрезвого почитателя таланта, когда тот уже лез прямиком на сцену, расталкивая музыкантов и сшибая инструменты.

— Ну и голосина у тебя, мать, — сипел мужичонка. — Талант, не хрен собачий! Дай-ка я тебя расцелую.

Он пьяно дышал Наталье в лицо коньячным перегаром и неловко хватал за руки. Посетители ресторана похохатывали, наслаждаясь не заявленным в программе вечера шоу. Наталья же, озверев от отвращения, недолго думая, залепила распоясавшемуся пьянчуге звонкую затрещину. Даже сейчас она с удовольствием вспоминала, как перекосилась похабная свинячья физиономия, когда на щеке отпечаталась ее увесистая пятерня. Опомнившийся Михаил подхватил зашатавшегося субъекта под белы рученьки и выдворил из ресторана, Натали же, довольная, как ни в чем не бывало продолжила выступление.

Все бы ничего, да, проспавшись, этот плюгавый алканавт вспомнил, что, оказывается, имеет депутатскую неприкосновенность, а значит, может вчинить хозяину судна иск об оскорблении чести и достоинства «на хрен знает сколько тыщ».

Вся эта история, видимо, рассказана была для того, чтобы лишний раз напомнить Евгению о разносторонних достоинствах его жены — завидной выдержке, работоспособности и заботливости. Евгений отвечал как-то вяло, на восторги скупился, и Натали решила упрочить свои пошатнувшиеся позиции другим давно испытанным способом.

Вскоре до меня донеслись звуки какой-то неловкой возни и томное сопение блистательной пухлощекой певуньи. Я подскочила на кровати и зажала уши руками.

— Наташ, перестань! Поздно уже, — пытался, видимо, отбиться от пышнотелой новоявленной порнозвезды бедняга Меркулов.

— Да что там поздно, время детское! — не отставала пышущая страстью супруга. — Ну иди же ко мне!

Нет, это уж слишком. Я вскочила, кое-как натянула футболку и шорты и рванула из наполненного влажными вздохами пенала куда подальше.

Выскочив из нашего провонявшего кухней коридорчика, я уселась на какой-то ящик, щелкнула зажигалкой. Луна уже зашла, над водой трепыхалась кромешная южная ночь. Вдалеке, на берегу, мерцали серебряные искры огоньков.

За спиной раздались шаги, я обернулась и разглядела в темноте Меркулова. Что-то быстро они управились. Или это он вышел продышаться перед второй частью марлезонского балета?

— Добрый вечер, — поздоровался он. — У вас не будет сигареты?

Я протянула ему пачку, спросила не без ехидства:

— Не спится?

— Угу, — кивнул он. И зачем-то добавил: — Я только что объявил жене, что нам лучше было бы развестись.

Ничего себе! Вот, значит, к чему привели эротические упражнения бесподобной Натали!

— Вот даже как, — присвистнула я. — И как это вы решились? Из-за одной случайной встречи все поломать…

— Ни на что я не решался, — раздраженно махнул рукой он. — Это само собой вышло. Знаете, Алена, я никогда в жизни больше не поеду в отпуск на корабле. В этом есть что-то противоестественное — столько людей заперты в одной посудине без возможности бегства. Тут не то что до развода, до убийства может дойти.

Он помолчал. Я почти не различала в темноте его лица, лишь алый огонек сигареты то вспыхивал ярче, то почти затухал.

— Будь я немного моложе, я бы еще раньше сорвался. В юности для меня возможность побега была чуть ли не главной составляющей счастья. Как только чувствовал, что не могу больше, сразу в такси, на вокзал — и билет на первый же отходящий поезд.

— Тоже, знаете, не лучший способ решения проблем, — хмыкнула я.

Он кивнул:

— Угу, меня тогда тоже все корили за безответственность. А теперь иногда кажется, что вовремя сбежать — чуть ли не единственный способ разорвать порочный круг из взаимных упреков, накопившегося раздражения и дурацких претензий.

— Значит, бежите? — уточнила я с наигранным пафосом. — Из опостылевшей семейной гавани прямо в бурный омут новой любви. То есть, простите, хорошо забытой старой.

— Я чудовищно запутался, Ален, — он судорожно потер лицо ладонями, подскочил, сделал несколько шагов, вернулся. — Я стольким обязан Наталье, я не могу вот так просто бросить ее. Она… Это будет предательством. А Светлана… Если бы я хоть на секунду мог допустить, что она простила, что я нужен ей…

— Послушайте, но так же нельзя! Решитесь уже на что-нибудь!

Господи, это я, что ли, говорю? Зачем? Кто меня просил вмешиваться? Неужели только из-за того, что сил больше нет видеть, как мечется по кораблю эта женщина, которую я при первом знакомстве определила как пафосную стерву, невозможно смотреть в ее сумасшедшие сухие измученные глаза?

— Пожалейте кого-нибудь, кроме себя! — меня уже несло, я едва успевала удивляться звуку собственного голоса. — Вы ничего не исправите, сидя тут и рефлексируя. Вы жалуетесь на свою несложившуюся жизнь, а на деле держитесь за нее изо всех сил, потому что просто боитесь что-то менять. Вы не хотите обижать ни жену, ни Светлану, а выходит, что мучаете обеих. Сделайте уже хоть что-нибудь! Знаете, как говорят, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть!

Я перевела дыхание, задохнувшись от своей пламенной речи. До чего же вывела из себя эта его типичная для размазни-неудачника пугливая нерешительность! Пустые разглагольствования о чести и долге, на деле направленные лишь на то, чтобы замаскировать собственный страх и нежелание брать на себя ответственность. Что-то не слишком терзали его угрызения совести, когда он явился ко мне просить поспособствовать их встрече со Светланой. Теперь же, когда пришло время на что-то решиться, вдруг вспомнил о том, что чрезвычайно обязан жене. Чего он ждет, в конце концов? Чтобы доведенные до предела женщины разобрались во всем сами, а его поставили перед фактом?

— А знаете, вы совершенно правы, — качнул головой Меркулов. — Никого я не боюсь обидеть, а просто элементарно трушу. Этому надо положить конец.

— Вот именно! — кивнула я. — Давно пора!

Мы еще немного помолчали. Должно быть, Евгений все еще осмысливал мои слова. А может, просто перестал поддерживать разговор, чтобы побыстрее отделаться от непрошеной советчицы.

— Ну, вы как хотите, а я спать, — спрыгнула с ящика я. — Мне завтра еще работать. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — рассеянно отозвался он.

Я вернулась к себе. Из соседней каморки не доносилось ни звука. Не знаю, в самом ли деле Наталья сочла капитуляцию мужа предательством, но, по крайней мере, истерические рыдания не доносились.

Я опустилась на кровать. Было немного не по себе, черт его знает, что за силы я запустила в движение своей отповедью. Ну да, впрочем, я сказала то, что думала, а там пусть будет, что будет. Я откинулась на смятую подушку и наконец смогла провалиться в тяжелый душный сон.

* * *

Убедиться в том, что заявление мужа Натали не восприняла со смирением, пришлось уже на следующий день. Низкий бархатный гудок пробасил над водой. «Михаил Лермонтов» подходил к пристани. На берегу виден был разомлевший от жары, утонувший в густой зелени город. Бледно-голубое, словно выгоревшее от солнечных лучей небо набрякло над стекающими вниз, к берегу Волги, улицами, над старинными белокаменными постройками и современными сооружениями. У самой воды высилось ярко-желтое здание речного вокзала.

Я сидела на полу в раззолоченной гостиной Стефании. Ворс ковра оказался куда мягче висевшего в моем «пенале» банного полотенца. Вокруг разложены были рассортированные и пронумерованные газетные вырезки. Начальница, отбросив полагающиеся ей по рангу пафос и спесь, устроилась рядом, с интересом просматривая мои блокнотные записи.

— Алена, вы просто молодец! — одобрительно воскликнула она. — Превосходно справились. И так быстро!

Дверь комнаты Эда чуть приоткрылась, мой пылкий возлюбленный послал мне нетерпеливый взгляд, я, дождавшись, когда Стефания отвернется, многозначительно дернула плечами. Что же я могу поделать, если его мать меня все еще задерживает?

Стефания перелистывала блокнот, разглядывала пометки, сделанные на полях вырезок.

— Черт возьми, как жаль, что я не смогу поручить вам всю книгу. А впрочем… — Она на мгновение задумалась и вскинула на меня глаза. — Как вы полагаете, Алена, вы смогли бы приехать в Рим на несколько месяцев? Как-нибудь утрясли бы это с институтом? Я, безусловно, оплатила бы вам дорогу и отель. Мне хочется, чтобы текст книги тоже написали именно вы.

Я прямо-таки опешила от ее предложения. Хлопала глазами и хватала ртом воздух, как живая рыба на прилавке в магазине. Стефания же решила, что меня терзают сомнения, и поспешила добавить:

— Разумеется, об оплате вашего труда мы договоримся.

Казалось, я даже через дверь вижу сияющую улыбку Эда. Ведь это наш шанс на будущее, удача, о которой я не могла и мечтать.

— Я… я думаю… — выдавила я. — Я почти уверена, что смогу. Даже наверняка!

— Чудесно, — она улыбнулась мне совсем не так, как при первом знакомстве. Не высокомерно и снисходительно, а тепло, просто, словно я уже была своей. И я с готовностью улыбнулась в ответ. Мне даже не пришлось вымучивать эту приветливую, исполненную доброжелательности улыбку. Я и в самом деле испытывала к ней симпатию, да и, в конце концов, она мать мужчины, которого я… От которого у меня полностью снесло крышу.

В этот момент небывалого единения братских народов в дверь постучали. Стефания поднялась на ноги, шагнула к выходу, хлопнула дверь. И в комнате вдруг повисло почти физически ощутимое, тягостное, звенящее напряжение. Словно невидимая шаровая молния влетела через дверной проем. Стефания стояла очень прямая, вытянутая в струнку, побелевшие пальцы сцеплены на груди, голова чуть откинута назад, темные глаза-агаты сверкают. Напротив, чуть наклонив массивное тело вперед, сурово сдвинув пшеничного цвета брови, высилась Наталья.

— Ну здравствуй, Наташенька! — вполголоса произнесла Стефания.

— Здравствуй, здравствуй, — с угрозой в голосе произнесла Наталья. — Ну и где он, сокол ясный? Испугался? За юбку твою спрятался? Жене-то в глаза посмотреть стыдно!

— Ты о Жене? — осведомилась Стефания, моментально превратившись в презрительную, самовлюбленную стерву, какой я увидела ее впервые на причале. — Тогда ты не по адресу. Его здесь нет.

— А ты, значит, и не скрываешь, что тебя именно он интересует? — ехидно закивала Наталья. — Добралась-таки до него, да? Да как у тебя язык-то поворачивается имя его произносить после того, что сделала!

— У тебя, я вижу, язык тоже на многое поворачивается. — Голос Стефании звучал ровно и спокойно, лишь лицо сделалось чуть бледнее обыкновенного.

— А что ж я, по-твоему, должна смотреть, как ты вокруг мужика увиваешься, и молчать в тряпочку? Довольно, хватит, столько лет я тебя слушала и молчала. Все ждала, когда ты оценишь, когда поймешь, что я для тебя делаю. А ты просто пользовалась мной и у меня же за спиной гадости говорила.

— Не лги, дорогая! — Тонко вырезанные ноздри Стефании затрепетали, в глазах закипела черная смола. — Это ты привыкла пользоваться мной, сначала связями отца, потом моими. Присосалась к нашей семье, как пиявка, вечно давила на жалость, шантажировала своей преданностью. А на самом деле всю жизнь смертельно завидовала и мечтала, как отберешь все — все! — что принадлежало мне по праву, и займешь мое место.

— А… ты, значит, мстить явилась? — понимающе кивнула Наталья. — Столько лет завистью исходила, а теперь нарисовалась, семью мою разрушить хочешь. Постыдилась бы на чужое зариться на старости лет. Откуда ты только взялась? Из солнечного Магадана приехала?

— Ну, ма шери, тут ты немного утрируешь, впрочем, как всегда, — с издевкой в голосе отрезала Стефания. — А, как ты выражаешься, зариться на чужое — не мое амплуа. Уверяю тебя, никакой опасности для твоего брака я не представляю. Твоя семья рушится без моего участия. Так что ты зря пришла.

Наталья неожиданно отбросила базарный тон и, склонив голову к плечу, оценивающе посмотрела на Стефанию. Показалось или той потребовалось усилие, чтобы выдержать ее взгляд, не отвести глаз?

— Зря или не зря, прошмандовка старая, — негромко отозвалась Натали, — а только я пришла тебя предупредить. Не трать на него время, ничего у тебя не выйдет. Даже если он и переметнется к тебе ненадолго, все равно потом ко мне приползет, поджавши хвост.

— Ты полагаешь? — осведомилась Стефания.

— А ты сама не знаешь? Он же никогда — никогда! — не простит тебе всего этого! — Наталья обвела круглой полной рукой раззолоченное помещение. — Нужно было явиться к нему в арестантском бушлате да с приблудным младенцем на руках — не знаю уж, от кого ты его прижила там, на лесоповале. Вот тогда бы он тебя пожалел, принял и простил, а потом бы всю жизнь сам перед собой гордился, что такой милосердный. А такую тебя он не выдержит, как не выдержал уже однажды. Дура ты была, дурой и осталась… самовлюбленной дурой не от мира сего.

Не знаю, готовила ли Наталья свою речь или вещала по наитию, а только слова ее явно попали в цель. Нет, железная леди, разумеется, не подала и виду, но по окаменевшему ее подбородку, по нервно сжатым губам и глазам, утратившим обычную живость и блеск, я поняла, что былая подруга зацепила ее за живое. Отвечала Стефания через силу:

— Тогда тебе тем более не о чем беспокоиться. Запасись терпением и жди своего часа. Мы все знаем, как хорошо тебе это удается. Только сейчас он еще не наступил. Поэтому извини, но тебе лучше уйти. Я немного устала от нашей беседы.

— Я-то уйду, — усмехнулась Натали. — Но только ты ведь сама знаешь, что все, что я сказала, правда.

С этими словами она выплыла из комнаты. Стефания же, едва дождавшись, пока за ней захлопнется дверь, рухнула на диван, словно тряпичная кукла, у которой оборвалась нить, соединяющая ее с рукой хозяина. И тут же из своей комнаты появился растревоженный, смятенный Эд.

— Мам, — подступился он к матери, — что все это значит? Кто она?

— Не обращай внимания. Так, весточка из прошлого, — качнула головой она. — Я ведь не зря не хотела сюда возвращаться. У меня не очень приятные воспоминания с этим связаны. Думала, получится не вспоминать, но, видишь, не удалось.

Эд сел рядом с ней, привычным жестом сцепил пальцы в замок, опустил голову, задумавшись. Мать лгала ему, это было очевидно, читалось в ее неестественно блестящих, избегающих его глазах.

— А что вас связывало в прошлом? И кто ее муж? У тебя что, роман с ним? Но ведь… это же не Голубчик, верно?

— Ты решил мне допрос учинить? — нахмурилась Стефания. — По-моему, ты лезешь не в свое дело.

— Но если эта женщина является в наш дом, обвиняет тебя, по-моему, это уже мое дело.

— Прекрати, — Стефания, потеряв терпение, хлопнула ладонью по низкому полированному столику. — Что ты привязался ко мне?

— Просто хочу понять, о чем говорила эта мадам. Что такое ты сделала в прошлом? Почему она сказала, что ты арестантка? Я вижу, что тебя всю трясет. С самой первой минуты, когда мы сели на теплоход. Я хочу во всем разобраться.

— Не в чем здесь разбираться! — холодно отрезала Стефания. — Эта женщина… она сумасшедшая! Да, мы были немного знакомы в прошлом. Но это все! Больше мне нечего рассказать.

— Тогда почему, почему ты ничего не рассказываешь мне о жизни в России? Я даже девичьей фамилии твоей не знаю…

— Потому что я не хочу, чтобы какой-нибудь журналист начал раскапывать мое прошлое. Ты вроде большой мальчик уже, должен понимать: я публичное лицо, и любая новая информация обо мне тут же попадет в газеты. И совершенно незачем выставлять на обозрение подробности моей биографии.

— А я и не прошу выставлять на обозрение, я прошу ответить только мне. Или ты думаешь, я тут же побегу докладывать все первому встречному папарацци?

Стефания хотела что-то ответить, но Эд не дал ей сказать, махнув рукой и продолжая взволнованный монолог:

— И что же за прошлое у тебя, которое не должно попасть в газеты? Почему мы уехали из России? Почему ты сменила имя? Почему я родился здесь, если мой отец был итальянцем? Почему я совсем ничего не помню про вас с ним?

— Довольно! — она резко вскочила с дивана.

Такой я ее еще не видела — волосы разметались по плечам, глаза сверкают яростью, на бледном обморочном лице ярко пламенеют пятна лихорадочного румянца.