Помоги проекту - поделись книгой:
Вернемся к эпизоду с кокошником: «в Гоголе было что-то от шамана», – пишет Нечипоренко, объясняя этот кокошник схожестью с шаманским головным убором, – «Каждый шаман переносит «шаманскую болезнь» – состояние в котором он находится на границе между жизнью и смертью».
Вот на этой грани и находится Гоголь – в просветлении темных сил, в борьбе с ними внутри себя и есть подвиг Гоголя – и человеческий, и писательский. Борьба эта именно у Гоголя оказалась, пожалуй, наиболее драматичной – и с невеселым концом, а вместе с тем – вовсе не унылая, яркая, звучная, ярмарочная. Это и есть его «разумное, доброе, вечное».
Почувствует ли все это читатель книги Нечипоренко, в том числе и читатель юный? Может, отчетливо и не осознает, а почувствовать – почувствует. А чувство – вещь глубокая, глядишь, в нужный момент и не улетучится, выручит.
А.П.
Юрий Нечипоренко. Книга о Ломоносове
Очередную замечательную книжку написал и выпустил в свет Юрий Нечипоренко. Называется она «Помощник царям» с подзаголовком «Жизнь и творения Михаила Ломоносова». Сразу скажу, что мне эпоха Ломоносова представляется ключевой для русской истории. Переход от состояния страны с колониальным статусом к государству, нащупывающему и отстаивающему свою самостоятельность – это, на мой взгляд, и основное содержание всей последующей русской истории, да и нашей современности.
На презентации книги на Московской книжной ярмарке Юрий Нечипоренко сказал, что о Ломоносове написано много – только в серии ЖЗЛ вышли книги 3-х разных авторов – но сам Юрий, прочитав эти книги, почувствовал – он бы расставил акценты по-другому. Собственно, с этого «нет, ребята, все не так» и начинается любое творчество. Какие же акценты расставляет Юрий Нечипоренко в жизнеописании Михаила Ломоносова? Первый – разрыв с детством. «Такого разрыва с детством, со своей семьей не было в жизни ни одного великого деятеля российской культуры». Может быть поэтому в дальнейшей взрослой жизни Ломоносов часто вел себя как большой ребенок. На этом также сделан акцент в книге «Помощник царям». Вот во время учебы в Германии, решив, что изучать ему больше нечего, отправляется через всю Германию на поиски русского посланника, который должен отправить его в Россию. Вот в Петербургской Академии, словно фокусник на сцене, демонстрирует коллегам химические опыты. А вот, разошедшись с теми же коллегами во взглядах на науку и жизнь, натурально сует им под нос свой здоровенный кукиш. Но, возможно, в эту детсткость только рядилось донельзя независимое по тем не самым демократическим временам поведение Ломоносова? На независимости Ломоносова также делает акцент Нечипоренко. Эта независимость Ломоносова давно уже бросалась в глаза многим, читавшим его биографию. Как подобное поведение могло сходить ему с рук? – задавались они вопросом. Один из предлагаемых ответов – Ломоносов был сыном Петра Первого. Но Нечипоренко не склонен разделять это предположение – по его мнению Петр Первый и Ломоносов «разминулись» в Холмогорах на ю лет. Чем же объясняет Нечипоренко столь блистательную, несмотря на все сложности, карьеру Ломоносова? Прежде всего его литературными способностями. В качестве первого покровителя Ломоносова в книге выступает известный при российском дворе поэт Готлиб Юнкер, который и отвез в Петербург из Германии первую оду Ломоносова, сразу сделавшую его известным. Вторым его покровителем стал Иван Шувалов, в юношеском возрасте принесший уже более старшему и маститому Ломоносову свои первые вирши. Впоследствии именно вместе с Иваном Шуваловым, фаворитом императрицы Елизаветы, основывал Ломоносов Московский университет.
Юрий Нечипоренко сам занимается наукой – он доктор физ. – мат. наук и преподаватель того же Московского университета. Поэтому достаточно трезво смотрит на научную деятельность Ломоносова. Как известно, математику нельзя было отнести к наукам, которыми в совершенстве владел Ломоносов. Поэтому его открытия в физике, химии, астрономии – это скорее интуитивные прорывы, чем фундаментальные разработки. А вот в чем Ломоносову не было равным, так это, выражаясь современным языком, в прикладных исследованиях и внедрении
Подводя промежуточный итог, отмечу: главное, на мой взгляд, достоинство этой книги – она ничуть не скучная, хотя заключает в себе массу сведений о жизни Ломоносова и его эпохе. Это и благодаря сочному, живому, с лукавинкой, языку автора. Это и благодаря и удачной структуре, когда линейное повествование о жизни Ломоносова сочетается с вкраплением главок о той или иной стороне его деятельности, например, о создании мозаик, опытах с электричеством или участии в спорах по «норманской» теории. И, конечно, благодаря острому взгляду автора, который позволяет ему видеть в Ломоносове прежде всего живого человека и находить реалистические мотивировки его поступкам и жизненным перипетиям, что и делает эту хрестоматийную фигуру интересной для современного читателя.
В заключение скажу все же об одной проблеме, которая касается в целом всей эпохи, в которую жил Ломоносов – сведения о ней не столь исторически достоверны, как нам порой представляется. К примеру, вот как, затрагивая эту проблему, представил один из вариантов описания жизни Петра Первого известный русский историк С.М. Соловьев: «В одном государстве царственный ребенок, вследствие семейной вражды, гонения от родственников, подвергался страшным опасностям, спасся чудесным образом, воспитывался в уединении, среди низких людей, набрал себе из среды этих людей новую храбрую дружину, одолел с нею противников и стал основателем нового общества, нового могущественного государства, проводил всю свою жизнь в борьбе и оставил по себе двойную память: одни благословляли его, другие проклинали». Заметим, что биография Ломоносова, в особенности первой части его жизни до возвращения в Петербург в 1741 году, своей структурой сильно напоминает биографию Петра Первого, словно нам рассказывают один и тот же сюжет: оба мальчика появляются в семьях с традиционным русским укладом, оба отправляются «в Европу» для знакомства с тамошними достижениями, оба испытывают приключения с погонями и спасениями – Петр во время стрелецкого бунта, Ломоносов в Германии при насильственной вербовке в армию
– оба женаты на немках, оба сражаются с косным окружением, оба умирают практически в одном возрасте – 53 и 54 года. Ломоносов кажется мне своего рода кентавром – первая часть его жизни напоминает волшебную сказку, а вот в реальности последней ее половины сомневаться трудно. Кстати, автор замечательных рисунков к книге Евгений Подколзин как раз и сказал во время презентации, что старался передать в них некоторую мифологичность личности Ломоносова. Думаю, что чувствует эту проблему и Юрий Нечипоренко, но, наверное, вполне резонно полагает, что прежде чем начинать исторические дискуссии об эпохе и личности Ломоносова полезно вспомнить все, что нам известно об этой фигуре, полезно актуализировать ее, стряхнуть с нее пыль веков. Повторю, автору эта задача полностью удалась.
Для меня главным содержанием и книги «Помощник царям», и всей фигуры Ломоносова, вполне могут служить известные его строки, с которых и начинает свой рассказ Юрий Нечипоренко «…может собственных Платонов\И быстрых разумом Невтонов\Российская земля рождать». Причем я бы сделал акцент на том, что именно «Российская земля», как гражданский механизм, а не «русский народ», этнические русские и т. п. В возможности реализовать себя на ней и немцам, и русским, и потомкам эфиопов и шотландцев, вероятно, и представлялся Ломоносову основной смысл существования этой земли.
P. S. С прицелом на второе издание книги позволю себе небольшое замечание. О «норманской» теории в ней написано так: эту теорию придумал не Миллер, а молодой историк Готлиб Бейер, но он вскоре умер, и расхлёбывать пришлось Миллеру с Ломоносовым». Однако, история о призвании варягов содержится, например, в «Московии» Сигизмунда Герберштейна, впервые напечатанной в 1549 году.
А.П.
Приложение
Юрий Нечипоренко
Из книги «Начальник связи»
Начальник связи
«Мой отец – начальник связи», – это было первое предложение, которое я сочинил в первом классе. Учительница сказала:
– Дети, а теперь пусть каждый из вас сочинит предложение…
Я сразу потянул руку – спросите меня, спросите, Евдокия Климовна!
Но вначале спросили двух правильных девочек, а потом только меня. Я встал и громко сказал:
– Мой отец – начальник связи! – а в классе все засмеялись. И чего они смеются – это же чистая правда. И потом, это было предложение про папу, а все, что связано с папой…
Например, мотоцикл. Трехколесный – папа на нем все время ездит. И когда мы собираемся на дачу… Всем сотрудникам связи отводят весной «дачи», то есть попросту огороды среди полей – и мы туда ездим, и сажаем картошку, подсолнухи, огурцы…
Две сестры, уцепившись друг за дружку, помещаются в коляске, мама садится на заднее сиденье, а я – впереди всех, обняв ногами бензобак, расставив руки, я держусь за руль, я распластался, как лягушка-путешественница, я смотрю вперед, откуда с шумом вырывается дорога… Тугой воздух расстегивается у лица. Запахи деревьев и трав пронизывают нас.
Мы мчимся, подставив лица ветру, навстречу летят мушки и жучки – и разбиваются с размаху о скулы, о лоб, залетают в рот – они живут в ветре, и мы живем в нем сейчас! Мы делаем ветер и двигаем его… Мы идем под сто – ну и жарит же папа – еще, давай еще! – скачет, дрожит стрелка на спидометре – вот это да!
Уезжают поля, обсаженные посадками, мелькают деревья: они появляются вдали, разгоняются – и вот уже летят мимо – гибкие, летучие деревья. А вот и гром гремит – дождик собирается, а нам нипочем – мы в брезенте, мы врываемся в мелкий дождь – и чувствуем запах, запах дождя и электрический вкус воды на губах…
Живая шерсть
Мы едем к бабушке в деревню. За тыщу километров. На мотоцикле! Нас встречает папин брат – агроном, он кончил два института – да научился выпивать.
Бабушке надо поправить дом. Папа с мотоциклом очень кстати – подвозит доски, черепицу…
Стучит молотком. Заколачивает гвозди, чинит крышу. Я глажу своего друга – пса-дворняжку. Черный добрый пес лижет мне руки, нам хорошо вместе, я перебираю его шерсть. Мы обнимаемся на теплой земле в запахе сирени…
Вечер. Обнаружена пропажа. Папа и бабушка сбиваются с ног, носятся по двору, зовут – и находят меня в кустах сирени. Очухиваюсь, удивляюсь – почему переполох – да, я спал с собакой, что такого?
С тех пор я сохраняю это блаженное ощущение – теплая земля, и мягкий пес с живою шерстью – мой друг, и голова его в моих руках, так хорошо с ним рядом… А как он потягивается, зевает! И сейчас я расслабляюсь, как научил меня мой друг, – до хруста в суставах растягиваюсь, и глаза закатываю, и засыпаю…
Но речь не обо мне, о папе…
Пророки
В моих снах живут три старика.
Первый приходит перекладывать печь. У ног его лежат две кучки праха – желтая и серая. Не торопясь, он перемешивает их в корыте, подливает воды и делает тесто. Этим клейким тестом он обмазывает красные шершавые кирпичи и вставляет их в развороченное брюхо печи. Все новые ребра вставляет в нее морщинистый старик, и печь обрастает плотью, покрывается шкурой штукатурки.
На улице слепит солнце, мы сидим в тени на ступеньках и жадно смотрим, как старик месит свое тесто, как обмазывает кирпичи, как вкладывает их, пошевелив напоследок и пристукнув мастерком, в брюхо печи…
Гремит гром, ползет туча. Старик говорит, что это едет на колеснице Илья-пророк. Мы страшно удивляемся: никаких пророков мы не знаем, слыхом не слыхали. Старик нам рассказывает, что молнии, как стрелы, мечет грозный Илья – он едет по ободу небес, над тучами, и бросает свои стрелы в тех, кто провинился перед Богом, в грешников. И гром гремит, чтобы настращать неучтивых и невежд. Старик много рассказывает, он все время что-то говорит, когда работает, а мы, как завороженные, смотрим на руки его, которые приготавливают тесто, обваливают в нем кирпич, кладут в печь…
Растет печь, в брюхе которой можно спокойно поместиться маленькому человеку. Растут в нашей душе уважение и почитание к старику, который строит печь, и кто му старику, который на огненной колеснице едет по краю, ободу небес и мечет молнии, гремит громами. Двор наш закрыт со всех сторон, защищен, как кожей, высоким забором, и, чтобы проникнуть в него, надо отворить высокую деревянную калитку из толстых морщинистых досок.
Старика с точильным станком опережает крик. Крик с улицы проникает за наш забор, перескакивает, не открывая калитки, – истошный, дикий, пронзительный крик:
– ТО-О-ОЧ-У-У НО-О-ОЖИ-И!
От крика этого, в котором живут ножи острые, становится не по себе. Он застигает врасплох, словно гром с ясного неба. Может быть, это тот самый Илья-пророк притащился на своей колеснице под наш дом и сейчас начнет наказывать неучтивых.
Отворяется калитка, и входит тощий старик, тертый какой-то, мелкий, плюгавый и, как мне кажется, очень злой. Он тащит на своем плече колесо и орет пронзительно, противно, так, что хочется уши заткнуть, захлопнуть ладонями от этого всепроникающего крика. Но вот он ставит колесо посреди двора. Принимает от соседей ножи, ножницы, кусачки, шила, косы и серпы – разглядывает их, что-то бормочет, раскручивает колесо, прикладывает к нему нож – и оно начинает бросаться яркими искрами, снопами пламени.
Это колесо от огненной колесницы! Мы разбегаемся подальше, чтобы не угодили, не попали случайно на голые коленки мелкие молнии. А старик косит на нас глазом и подманивает:
– Подойди, не бойся…
Но мы не верим этому пророку, мы прячемся за спины взрослых, не отрывая, как завороженные, глаз: из камня и железа рождается огонь!
Однажды в полдень старик этот входит к нам во двор, где никого нет, только я один-одинешенек. Старик движется ко мне, и, загипнотизированный его алчным интересом, я начинаю бежать от яблони к крыльцу. Но у меня отнимаются ноги, и я ползу в траве, едва двигая руками, словно плыву в вязкой воде. Он неотвратимо приближается, настигает меня. Я вползаю на крыльцо и чувствую, как он меня хватает за шиворот, за загривок, за затылок – за все, что сзади – и придавливает лицом к земле.
Третий старик живет в ларьке, за прилавком. В большой черной шляпе – он выглядывает, высовывается из-за прилавка, вырастает вдвое, когда мы к нему подходим с отцом. Он радуется каждый раз, когда видит нас с папой. Он начинает махать руками, что-то рассказывать, расспрашивать. Улыбается и снимает шляпу. И достает из мешка книги.
Да, у него есть мешок, набитый книгами. И он каждый раз достает оттуда что-то удивительное и заманчивое, какую-то чудесную, редкую книгу – и мы с папой очень радуемся и ее покупаем. Но покупка, деньги – это не главное. Главное, что мы опять с ним увиделись, опять обрадовались друг другу. Он еще к тому же и хромает, а может быть, у него нет руки – точно не вижу, но чувствую, что чего-то у него не хватает.
Наверное, поэтому он носит шляпу, что не хватает у него тела, но зато есть мешок, откуда он, как фокусник, извлекает то, что нам очень хочется прочесть…
Эти три старика живут у меня во сне, продолжают жить – Тот, Кто Кладет Печи, Тот, Кто Точит Ножи, и Тот, Кто Дает Книги.
Фрагменты из книги «Ярмарочный мальчик»
Николай Гоголь родился в селе Сорочинцы, которое как будто в шутку на – звали Великими Сорочинцами: найти его можно только на самой подробной карте – как точку под городом Миргородом на Украине. Но раз в году село это вырастало: точка разбухала, распускалась, как почка. Село расцветало ярмаркой, куда собирались из окрестных хуторов и деревень толпы людей. Они везли с собой всё то, что выросло на земле за год: зерно, фрукты, овощи и скот. Навстречу этим богатствам двигались из городов лакомые для сельчан товары: сапоги, платки, карамели, пироги… На ярмарке все эти товары устраивали хоровод: меняли владельцев, – как меняются в танце местами партнёры.
Ярмарочные дни – время праздничное, сделки принято отмечать угощением, пиршеством: считалось, что купленный товар не принесёт счастья, если его не «обмыть». Атам, где веселье и хмель – там место людям праздничным – певцам, танцорам и музыкантам. Здесь же собираются и самые разные мастера: делают они кувшины и свистульки, шьют платья и малюют картины. Кто не любит на Украине петь и плясать, веселиться и дурачиться? Жизнь здесь полна шуток и подтрунивания, тут каждый – немного артист. Двести лет назад, когда родился Гоголь, ярмарка для жителей села была главным развлечением, была тем, что сейчас для нас театр и кино, и ещё интереснее – в ярмарке можно было участвовать.
….Нежин – городок на реке Остёр, что впадает в Десну. Говорят, что название города восходит к слову «нежить» – так называли в древности лесных и полевых духов (леших, водяных, и прочую «нечисть»). Здесь было основано одно из лучших учебных заведений на юге России – гимназия высших наук. Основателем гимназии был князь Безбородко, который хотел создать в Малороссии заведение по образцу Царскосельского Лицея. Николай Гоголь провёл тут восемь лет. Сохранились письма родным, в которых Никоша просит прислать гостинцев, жалуется на унылость обучения и настаивает, чтобы на зимние каникулы за ним непременно прислали дрожки: он обычно встречал Рождество дома. Учился Гоголь ни хорошо и ни плохо. Директор гимназии писал его родителям: «Жаль, что сын ваш иногда ленится, но когда принимается за дело, то и с другими может сравниться, что и доказывает его отличные способности». От того времени осталось много воспоминаний, порой самых невероятных: бывшие ученики лицея изображают Гоголя по-разному, – так что непонятно, где правда, а где выдумки. Порой кажется, что все они заразились от Гоголя страстью к сочинительству.
В гимназии были и дети знатных, богатых родителей – и дети «захудалых» дворян. С кичливыми детьми знати Николай Гоголь не мог сойтись. Он любил их дурачить и насмехаться над ними. Многое из того, что казалось им изящным, приличным, он представлял, наоборот, безобразным. В комнате своей он расставлял мебель не так, как у других. Ходил по улицам и по аллеям сада левой стороной, постоянно сталкиваясь с прохожими. Ему посылали вслед:
– Невежа!
Но Гоголь обыкновенно этого не слышал, и на оскорбления отвечал:
– Грязное к чистому не пристаёт.
Порой Гоголь даже кричал козлом у себя в комнате, или хрюкал свиньёй, забравшись куда-нибудь в тёмный угол. Когда его спрашивали, почему он подражает крикам животных, отвечал:
– Я предпочитаю быть один в обществе свиней, чем среди людей.
В церкви Гоголь никогда не крестился перед образами и не клал поклонов, но молитвы слушал с вниманием, иногда даже повторял их нараспев, как бы служа сам себе отдельную литургию. Он не одобрял порядка, установленного в церкви, и толкал мужика вперед:
– Тебе Бог нужнее, чем другим, иди к нему ближе! Гоголь спрашивал мужика, есть ли у того деньги на свечку. Если не оказывалось, давал тому монету. Он радовался, когда видел, что мужик подошёл к алтарю, опередив все мундиры. Ему нужно было, чтобы мужик потёрся своим зипуном о блестящие мундиры и попачкал их. Будущий сочинитель часто ходил с опущенной головой и ни на кого не глядел. Бывал глубоко занят какими-то размышлениями и переживаниями. Но не мог пройти мимо нищего, чтобы не подать ему, что мог, и всегда говорил «Извините», если нечего было вложить тому в руку.
Гоголь любил ботанику. Всегда, когда у него была свободная минута, шёл в лицейский сад и беседовал с садовником о его деле.
– Ты рассаживай деревья не по линейке, как войска в строю, а так, как сама природа это делает – говорил он.
Взяв в руку несколько камешков, он бросал их на поляну, добавляя при этом:
– Вот тут и сажай дерево, где камень упал.
Безропотно Гоголь переносил все выговоры начальства. Например, ему часто ставилась в вину его причёска. Растрёпанность головы Гоголя стала в гимназии притчей во языцах. Он не любил часто стричься, как того требовало школьное начальство. Вообще Гоголь шёл наперекор всем правилам. Заставить его сделать что-нибудь, что делали другие воспитанники, было нельзя.
– Что я, попугай? – говорил он – я сам знаю, что мне нужно.
Его оставляли в покое «с предупреждением впредь этого не делать». Но он всегда делал так, как хотел. Гоголь любил ходить на Магерки, – в предместье Нежина. У него было там много знакомых крестьян. Когда у кого бывала свадьба или просто выгадывался ясный праздничный день, то Гоголь непременно был там.
В гимназии нерадивого ученика могли высечь. Однажды Гоголь провинился настолько, что на следующий день его должны были наказать. В ночь накануне наказания он заболел – и утром по всей гимназии разнеслась весть: Гоголь взбесился! Ученики сбежались и увидели, как лицо Гоголя страшно исказилось, глаза засверкали диким блеском, волосы встали дыбом; он заскрипел зубами, изо рта показалась пена…
Потом начал бить мебель.
Прибежал доктор, подошёл к Гоголю, дотронулся до плеча.
Гоголь схватил стул, взмахнул им…
Доктор ушёл.
Осталось одно средство: позвали четырёх слуг, приказали им взять Гоголя и отнести в особое отделение больницы, в которой он пробыл два месяца, отлично разыгрывая там роль бешеного.
………………………………………………………………………………….
………………………………………………………………………………….
Гоголь и шаманы
В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» Гоголь описал сказки и предания, которые знал с детства. Сказка позволяет заглянуть в самую древнюю историю, о которой не осталось других воспоминаний.
Искусства родились из древних праздников. Заправилами на таких праздниках были шаманы, или жрецы. И сейчас человек соприкасается с искусством тоже в момент праздника, в свободное время. Стало общепринятым называть «жрецами искусства» художников и музыкантов, певцов и артистов. Гоголь веселился в кругу близких, где чувствовал себя свободно – рассказывал смешные истории, пел, порой пускался в пляс. За добрым застольем с отменным угощением, среди своих, Гоголь был душой общества. Совсем другое дело – чопорные собрания знатных особ. Здесь Гоголя как будто подменяли. Он становился нелюдимым, чурался незнакомых – и рта не хотел открыть. Иногда он прятался в глубине комнат, забирался на диван и засыпал.
Различие в поведении среди «своих» и среди «чужих» легко объяснить, если представить, что в Гоголе было что-то от шамана. Свои пляски и действия шаманы не выносят на публику – они устраивают их для своего племени. Появление незнакомцев в своём кругу шаманы воспринимают как вторжение неизвестных «нечистых духов» и относятся к ним с опаской. Любопытно, что большого труда стоило уговорить Гоголя познакомиться с неизвестными людьми. Обычно у него в таком случае быстро портилось настроение – и он старался уйти, ссылаясь на нездоровье.
Шаманы считались посредниками между миром людей и миром богов. Окружающие их люди полагали, что шаманы отправляются в «путешествия», во время которых душа покидает тело и странствует в иных мирах, в прошлом и будущем. Современные психологи установили, что возможны необычные душевные состояния, которые напоминают сон наяву. Люди, которые пребывали в этих состояниях, могли предсказывать будущее.
Во времена Гоголя ещё не были известны древние мифы шумеров. Их записи археологи обнаружили на глиняных табличках, вырытых из– под песка в Междуречье, на территории современного Ирака. Только через пятьдесят лет после смерти Гоголя были расшифрованы шумерские предания о богине Инанне. Вот бы удивился Николай Васильевич, если бы узнал, что сказание об Инанне, которая решила сойти в преисподнюю, с точностью до деталей совпадает с историей про красную свитку, которую он изложил в повести «Сорочинская ярмарка»! Тарас Бульба говорит в повести Гоголя те же самые слова, что за пять тысяч лет до него сказал герой древнейшего в мире произведения – «Сказание о Гильгамеше», дикий человек из степи Энкиду: «Без дела сижу, пропадает сила!»
Гоголь любил надевать странные облачения. Однажды Сергей Аксаков навестил Гоголя в Зимнем дворце, где тот жил в гостях у Жуковского – и был поражён его нарядом. Вместо сапог он был одет в русские шерстяные чулки, выше колен. Бархатный свитер, шея обмотана разноцветным шарфом, на голове – малиновый кокошник, шитый золотом. Казалось, что он одет в фантастический женский костюм, который можно было встретить разве что у знатных особ какого-нибудь древнего племени. Гоголь долго в упор смотрел на Жуковского и Аксакова, не узнавая их. Он был так углублён в себя, что не мог вернуться в этот мир. Гоголь нисколько не стеснялся своего костюма. Наоборот, Жуковскому и Аксакову стало неловко, что они его отвлекли – и они быстро ушли.
Известно, что шаманы облачаются в специальные шаманские одеяния, которые помогают им совершать волшебные действия. Каждый шаман переносит «шаманскую болезнь» – состояние, в котором он находится на границе между жизнью и смертью. Гоголь за границей перенёс странную болезнь. Писателя посещали видения наяву. После этого он стал очень набожным и заговорил с друзьями тоном пророка.
Шаманы, жрецы или волхвы – священнослужители были во всех древних религиях. Однако разные народы верили в разных богов, поклонялись разным стихиям. Чему поклонялся Гоголь? Все свои весёлые вещи Гоголь написал за семь лет, пока жил в Петербурге. Потом он принялся переезжать с места на место и сочинять «Мёртвые души». На это у него ушло лет пятнадцать. Работал он очень много, и почти ничего не печатал. В конце концов, принялся жечь написанное: напишет второй том «Мёртвых душ», и сожжёт, потом напишет заново – и опять сожжёт… С точки зрения древней религии огнепоклонников, действия Гоголя имели смысл. Богам надо отдавать лучшее, что у тебя есть – и то, что сгорает, попадает сразу к ним, воспаряет к небесам.
Гоголь писал: «жгу, когда нужно жечь, и видно, поступаю, как нужно – потому что без молитвы не приступаю ни к чему». Может быть, Гоголь был в глубине своей души огнепоклонником? Эта догадка показалась бы смешной сто лет назад – но в XX веке психологи открыли, что в душе человека есть пласты, связанные с древностью.
Опыт жизни наших предков длиной в тысячелетия находится в нашем сознании в «сжатом виде». Так в глубине земли хранятся подземные ископаемые, нефть или газ. Художник или писатель в своём творчестве «копают» очень глубоко – они дают выход скрытой психической энергии. Из скважины брызжет нефть или выходит с шумом горючий газ, что обладают огромной энергией. Эта энергия приводит в движение машины и поезда, согревает дома. Подобно этому, творческая энергия писателя может передаваться людям, приводить в движение их мысли, наполнять сердца чувствами, согревать их души.
В душе человека хранится огромная энергия. Так же точно, как может случиться пожар на нефтяном месторождении и сила пламени станет неуправляемой, может сгореть в творческом порыве художник или писатель. Это происходит с теми, кто не умеет рассчитать запасы своих сил.
Разговоры об искусстве
Журнал «Последняя среда» публикует заметки о современной живописи, извлеченные нами из статей, которые художник и поэт Илья Трофимов написал о творчестве своих коллег-художников. Почти все тексты опубликованы в газете «Новости МСХ».
Илья Трофимов
«Лёгкое дыхание»
«В мучительных поисках ответа на вопрос, что же такое искусство, каким оно должно быть (а, пожалуй, они именно таковы эти поиски – мучительны, несмотря на всё большую нарядность и победные шествия всего «современного» и, так сказать, «правильного»), – в мучительных и почти безнадёжных поисках живёт представление о том, что есть всё-таки где-то потаённое, скрытое, то, что обладает лёгким дыханием, а не мучает наученностью и готовностью встроиться и построиться.
Если бы не было этого не оставляющего совершенно убеждения, можно было бы давно и спокойно вздохнуть – помахать ручкой напрягшимся от неразделённой любви традиционалистам, помахать чем-нибудь другим – тем, чего они заслуживают (не подумайте, однако, чего дурного), – принципиально «современным» и так же напрягшимся, но, кажется, от принципиального отсутствия любви.
Но всё-таки, надежда иногда оправдывается. И, заставляя забывать обо всех профессионально призывающих и профессионально отвергающих любовь, позволяет пережить чистую радость от общения с настоящим живым искусством.
Практически всегда в подобном случае, когда потаённая надежда сбывается, речь не идёт о проблемах языка. Потому что, о каком языке можно говорить, когда переполняет радость?
Пожалуй, можно радостно и, как бы не веря самому себе, обмениваться впечатлениями, в дружеской беседе развивать теории, но всем при этом будет совершенно ясно: объяснения излишни, напрасны и затрагивают предмет обсуждения лишь по касательной, лишь слегка прикасаются к нему.
Поделиться книгой: