Изгнание норманнов из русской истории. Выпуск 1

Двойственное значение коренных звуков «рс» имеет в своей основе помысел о сродстве между огнем и влагой. Та же мысль - живая основа культа природы - отразилась и в языке русской народной поэзии, где огонь и вода (питье) могут указывать символически на одно и то же психическое состояние, на чувство любви[392]. С другой стороны, мы находим в народном языке слово, которое относится и к свету, и к влаге; слово это - «лелеять»; оно имеет двойной смысл: блестеть и разливаться[393]. Применение этого двойного смысла к душевным явлениям дает идею любовности, которая и в литературном языке связана со словом «лелеять».

Очень трудно судить о значении корня «рус» в древнейшем языке, предполагаемом родоначальнике известных нам языков и наречий. Но все же заслуживает внимания мнение одного из современных филологов, устанавливающее исконную связь звуков «р» и «с» с огнем и водою: согласно этому воззрению, знаки-символы древних времен, найденные на скалах и в пещерах, сумерийский и египетский шрифты, древние письмена современных арийских народов и звуки речи, соответствующие этим письменам, - обозначают идеи, связанные с древнейшей религией Света и Солнца как воплощения этого света; в религиозном культе, установленном на почве такой веры, большое значение имел день поворота от зимы к лету; темная гласная «у» (латинское «и») означала самую низкую, глубокую точку солнечного пути в день зимнего солнцестояния; соединение гласной «у» с согласной света «р» (латинское «г»), т.е. «ур» (латинское «иг») обозначало и воды земли, в которые погружалось солнце, и свет (огонь, солнце), погруженный в эти воды, и могло заменяться звуком «су» (латинское «su»); согласная «с» давала отзвук тому шипению, которое слышится при соприкосновении огня с водою[394]. В санскрите звук «су» значит рождение; от этого корня происходит слово «сома» - название жизнетворного напитка, заменявшего мед; им угощали богов во время жертвоприношений, и воспевали его как божество[395].

Имея в виду все эти соображения, возможно установить идейную связь между коренными звуками русского имени и названиями русалии, русалка. Они близки не только по созвучию, но и по своему религиозному смыслу, они указывают на один и тот же помысел веры, на встречу огня и влаги, рождающую жизнь. Происхождение названий, примененных к играм священного года и к весенней полубогине от того же корня «рус», на котором образовано русское имя, получает таким образом идейное обоснование. С другой стороны, звуковая и идейная близость корня «рус» и названий, связанных с мистерией природы, открывает возможность отнести образы и символы этой мистерии - так, как она осуществлялась в годовом круге - к коренным звукам «рс» и к именам, образованных на их основе.

Корень «рус» содержит в себе идею культа природы или языческой мистерии жизни подобно тому, как семя хранит в себе растение, из него вырастающее. Мистерия весны, в образе русалки, расцветает из помысла об огне и влаге в результате работы воображения, отмечающей и творящей цепи уподоблений. Один из гимнов богу Агни в Ведах может послужить указанием на такое развитие мифов: «Подобно лебедю, шипит он (огонь) в воде; сильный умом в прозрении, рано просыпающийся у людей, он властвует, как Сома, возрождаясь в порядке обряда»[396]. В этом смелом уподоблении огня, одаренного разумной силой, лебедю и напитку бессмертия уже таится образ мудрой лебединой девы, хранительницы живой воды.

Древняя святость коренных звуков «рус» и помысел об огне и влаге, в них заключенный, не были забыты нашими далекими предками. Река, этот живой, сверкающий поток воды, испытывалась ими как святыня; поэтому звуки «рус» или «рос» звучат и в названиях славянских вод и в добавлениях, обозначавших их святость. Подобным же именем называются святые источники и колодцы.

Но имя «Рус» или «Рос» возродилось в истории славян не только как имя воды и земли. Оно стало именем народным.

Мы не знаем точно, когда это произошло, несомненно только, что усвоение славянским племенем названия Руси уже было фактом ранее VI века. История славянских племен и существо их веры могут объяснить и смысл, и значение этого события нашей жизни.

Вера и душа древнего славянина были близки природе; от нее многие племена получали и свои названия. В природе жили боги, и то племя, которое называло себя именем великой реки или горного хребта, увенчанного облаками, сознавало свою приобщенность к божеству; имя его получало религиозное освящение. Были и такие племена на Русской равнине, которые находили в природе своего родоначальника: так, приднепровские «скифы» производили себя от небесного огня - Геродот называет это божество Зевсом - и от дочери Днепра[397], т. е. от влаги земли.

Когда мы разумом и сердцем познаем жизнь наших далеких предков, нас поражает власть религиозных идей над человеком древности. При своей простоте и при своих, быть может, грубых формах, его жизнь кипела от творческой энергии, в ней скрытой, и находила опору в видениях веры. Человек того времени, усматривая божественную силу в природе, преклоняясь и трепеща перед ее тайной, хотел этой тайне приобщить свою жизнь. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие явления в истории нашей земли возникали на почве религиозного опыта и могут быть и должны быть поняты из него.

Глубоко проникая в быт и культуру, религиозное переживание восточного славянина объединяло в его душе чувство веры с чувством родины. Не один раз эта особенность душевного уклада предуказывала русскому народу его исторический путь. Та же особенность русского мировосприятия делает понятным и сближение тайны, раскрывающейся в культе священного года, с таинственными основами народной судьбы.

Священное имя Русь или Рось было принято славянским племенем или союзом славянских племен от тайны природы. Языческая мистерия огня и влаги, узренная душою народа, овладела его бытием. Мистерия веры стала мистерией его жизни.

В «Слове о полку Игореве» есть намек на религиозную тайну, скрытую в русском имени: певец называет русичей внуками Дажьбога, т. е. зимнего солнца, возрожденного в водах матери-земли. Другое предание, еще не забытое в XVII веке, называет реку Рось прародительницей русского народа[398].

Когда имя Русь стало собственным именем славянских племен, оно не утратило ни своего религиозного смысла, ни душевно-духовного содержания. Помыслы и чувства, закрепленные коренными звуками «рс», создавшие в опыте веры культ природы и обряды священного года, продолжали жить в народном имени, поддерживая его святость.

Священный год вел человека от тьмы незнания к вещей мудрости, от розни к единству, от смерти к пробуждению, от молчания к песням любви, и эти священные пути слились в русском имени. «Русь» стала духовным ядром народной души, потайным смыслом ее бытия и ее назначения. Понятое как сияющая влага, имя Русь есть символ жизни, озаренной небесным светом, символ чувства, которому даруется разум и мудрость огня. Русь - любовь, прозвучавшая в песнях древних обрядов, та ведающая любовь, которая разумеет души тварей и объединяет их в волшебный час расцветания Перунова цветка.

Приняв новое, христианское вероучение, русский народ не отнял святость у своего имени. Опыт языческой веры, накопленный в душах древних славян, их размышления над тайной жизни послужили тем мостом, по которому они перешли в область христианского богопочитания и нашли путь - еще не пройденный - к высшей духовной правде, возвещенной в евангельском слове.

Этот замечательный факт русской духовной жизни получил наивное выражение в заговоре против пожара, записанном на Волыни в половине прошлого века: «Пришов Господь в мир, мир его не познав, а (тогда он) светлый огонь слугою своим назвав: Господь на небо вознесся, за Господом и слуга (его) святой огонь понесся»[399]. Святость языческого бога сделала его достойным служить делу Христа.

Длинен путь от тайны весенней природы к духовной тайне христианского ведения, но на этом пути нет непереходимой преграды. Огонь и вода уже в языческое время получали значение не только сил материальных, но и душевно-духовных. С другой стороны, разве душа человека в самой чистой, праведной любви своей отрекается от дыхания весны и разве не «играет» сияние зарей в чистой радости человеческого сердца? Огонь и вода, как были встарь, так и остались доныне символом духовного горения и неиссякаемого источника жизни, исходящего от глубинной жизни чувств. А соединение их, т. е. озаренность влаги, опаленность сердца божественным лучом, и творит святыню любви. Духовный оратор XII века Кирилл Туровский, осудивший весенний праздник русалий, говорит в одном из своих поучений: «Здесь весна красуется, оживляюща земьное естьство... Весна убо красьная вера есть Христова»[400].

Новая христианская Россия сроднилась с древней языческой Русью, узрев и в ней образы вечного, и приняла древнюю святость русского имени, одухотворив и освятив его учением Христа. На этой почве сложилась новая идея Святой Руси.

Из забытой, почти неисследимой глубины времен, принял в душу свою русский народ благоговейную, молитвенную нежность к святому имени «Россия». Оно звучит в душе и тоскою, и радостью, в нем видится и темная глубина, и сверкание лучей, в нем - колыбельная песнь материнского сердца, ведающая и обреченность, и неисчерпаемость жизни и благословляющая на эту жизнь; в нем - любовь, которая не знает сама, мука она или счастье.

«Любите Россию, лучше нее ничего не может быть на свете...» - так говорил ученицам русской школы, сбереженной на чужбине, русский герой, отдавший свою жизнь служению Родине[401]. В этих словах сказалась народная вера, живая до сих пор. Русь - любовь, излучающая свет нездешний... Знает ли кто что-либо лучшее на нашей земле?

Для карпаторуса «нет выше клятвы и святее присяги, чем клятва своей русскостью». «На мою русску душу правда, - говорит он, - а бых не русин быв, коли неправда»[402]. Русь - это любовь, знает ли кто лучшую опору для правды в земном мире.

В наш век, когда любое духовное благо отдается за благо земное, карпато-русский юноша отдает свою жизнь за имя России, за правду любви[403].

В годины злобы, раздоров и духовных смут «Русь» может исчезнуть, как народное имя. Но когда любовь к родному краю соединяет племена русских гор и равнин для борьбы с врагом или для мудрого и любовного устроения жизни, имя Русь вновь встает над Русской землей как светлое обетование, как призыв к верному жизненному пути.

Перед лицом этих тайн истории, перед лицом трагедий, переживаемых русским народом, очевидно, насколько учение об имени Руси, данное норманской теорией, не согласуется с его духовным смыслом и его священным значением. Чуждое русской душе, это учение, изобретенное пустым рассудком, считается лишь с поверхностью нашей жизни, не замечая помыслов древней веры народной, не внемля старой песне в русских сердцах.

Примечания:

375. Гедеонов. Варяги и Русь. 423....

376. Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и русах (с половины VII века до конца X века по P. X.). 74.

377. Ламанский. О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании. 144.

378. У Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и русах (с половины VII века до конца X века по Р.Х.). Из «Книги видов земли» аль Балхи (X в.): «В государство Рум входят пограничные земли славян и их соседей, как-то рус, серир, алан, арман и др., которые исповедуют христианскую веру». 273.

379. Фрагмент греческого врача IV века до Р. Хр. Ктезиана Книдского у Багимакова. Cinquante siecles devolution ethnique autour de la Mer Noire. 104. 107 (1937).

380. Marr. Le Caucase Japhetique et le tiers element ethnique dans la culture Mediterraneenne (1920) у Багимакова. La Syntese des Periples Pontiques. 36.

381. У Птолемея и Агафемера. Ср.: Гедеонов. Варяга и Русь. 420.

382. Геродот. IV. 123. 124.

383. Rig-Veda ou Livre des Hymnes, traduit du Sanscrit par A.Langlois. 473, 558, 584 и примеч. на ст. 291 (1872).

384. Башмаков. La Syntese des Periples Pontiques. 48-50.

385. Карта Померании XVII века у Забелина. История русской жизни с древнейших времен. I. 167....

386. В описании путешествия митрополита Исидора на Флорентийский собор сказано, что Исидор отправился из Риги в Любек морем, коней же его гнали берегом от Риги к Любеку на Русскую землю, потом на Прусскую, далее на Поморскую. Сын Отечества. 1836. № 1. 33. у Леонова. Варяги и Русь. Примечание 119.

387. Забелин. История русской жизни с древнейших времен. I. 172.

388. Ср.: Забелин. История русской жизни с древнейших времен. I. 176.

389. Ср.: Гедеонов. Варяги и Русь. 418

390. Даль. Толковый словарь. IV. 116.

391. Гедеонов. Варяги и Русь. 425.

392. Потебня. О некоторых символах в славянской народной поэзии. 7. 10-11.

393. Вода лелеет, разделялась вода (Даль. Толковый словарь. I. Потебня. О некоторых символах в славянской народной поэзии. 71).

394. Wirth Н. Der Aufgang der Menschheit. 79, 80, 129, 145, 161, 191, 200, 201, 218 и др. (1928).

395. Rig-Veda. Немецкий перевод Grassmann'a 183 (1877).

396. Rig-Veda. I. 65. 9. 10.

397. Геродот. IV. 5.

398. Гедеонов. Варяги и Русь. 463.

399. Волынские губ. ведом. 1859. 17. У Афанасьева. Поэтические воззрения славян на природу. II. 10-11.

400. Кирилл Туровский. Слово в новую неделю на Пасхе.

401. Речь генерала Врангеля в Белой Церкви (Югославия).

402. Надеждин Н.И. Об этнографическом изучении русского народа. Записки Этнографического общества. Кн. I и II. Изд. II. 185. С.П.Б. 1849.

403. Иван Олас был замучен украинскими террористами в 1938 году за то, что не захотел отказаться от русского имени («Русский Вестник». Орган русского православного братства в Америке. 12 января 1939 г. Возрождение № 4171).

Заключение

Норманская теория не дает удовлетворяющего объяснения тем событиям, которые волновали нашу страну в IX-м веке и были отмечены в первых известиях русской летописи. Беспочвенность и случайность доказательств, собранных для укрепления этой теории, неправда ее предпосылки, безнадежный для нее вывод из ряда исторических и лингвистических исследований, устанавливающий давнее применение русского имени на Русской равнине, и, наконец, укорененность имени Русь в верованиях восточных славян-язычников - все это обрекает гипотезу о властвовании норманнов в наших краях на неизбежное крушение.

Между тем норманское учение не только живет в исторической науке, но и утверждает свою мнимую победу. Как и встарь, русского и нерусского человека приглашают дать согласие на доводы и выводы норманистов; его научают «узнавать» норманнов в главных деятелях нашей «начальной» истории, ему объясняют, что хозяйство и торговля, право, вера и художество, в утреннюю пору нашей жизни, полно отнюдь не случайных, не поверхностных, а творческих и организующих влияний скандинавского племени; иногда даже решаются повторять несчастную мысль, рожденную еще в половине XVIII века, что русские былины не что иное, как песни шведских бардов, переведенные на русский язык[404].

Так как в самом норманском учении невозможно найти ничего, что могло бы обосновать и оправдать такую непреоборимую его устойчивость, то, очевидно, причина ее лежит вне его пределов. Ее надо искать в психологии того общества, которое приняло это учение и поддерживает его до сих пор.

Забелин в конце прошлого века высказал свое мнение о причине «неувядаемости» норманской теории: «Учение о норманстве Руси просуществует еще долго, до тех пор, пока русское общество не изживет в себе всех начал своего отрицания и своего сомнения в достоинствах своей» душевной «природы»[405]. Другими словами, историк полагает, что психологической основой норманского учения, то есть учения, которое отводит германскому племени руководящую роль в древний период русской истории, служит недоверие русского общества к самому себе, сомнение в своих способностях устраивать жизнь своей страны.

Такого рода сомнение, присущее доныне многим русским людям, связано в русской душе с подорванным чувством национального духовного достоинства.

В этом и скрывается первопричина норманского учения.

Достоинство народа имеет своим источником духовные начала как первооснову его природных свойств. Чувство национального достоинства возникает в душе отдельного человека - этого малого цветка на древе народной жизни - из сознания причастности его народа к вечному духу. Достоинство всегда есть духовное достоинство, полученное от жизни невидимой, лучшей, чем земное существование, от Бога на земле и над землей.

Человек, лишенный национального достоинства, утверждает этим непричастность своего народа к духовным началам жизни или слабость этих начал в его культуре. Но мы знаем, как сильна и ярка была духовная жизнь в нашей древности, мы знаем, что без нашей древней веры, без нравственного сознания, без художественных достижений нельзя объяснить ни расцвет культуры в Киевский период нашей истории, ни богатый, выразительный язык письменности тех времен, ни нашу историю последующих столетий. Сломленность национального духовного достоинства у части русского общества была, очевидно, проявлением его большей или меньшей слепоты к самобытным духовным силам в древней народной жизни и к действенности этих самобытных сил в собственной душевной глубине.

От каких бы причин ни произошло такое помутнение духовного ока в русском обществе, от последствий ли татарской беды, отдалившей от нас наше прошлое, от ошеломленности ли блеском западноевропейской культуры, от утраты ли живого чувства Бога, оно в большей или меньшей степени отравило науку о русских древностях. Воспоминания о прошлом, вследствие неведения его духовных начал, оторвались от той глубины русской души, которой она живет доныне и которая продолжает одухотворять русские исторические пути. Поэтому прошлое наше стало восприниматься не как оплодотворяющее начало нашей жизни, но как мертвое место, как «пустота», которая должна быть заполнена чем-нибудь, из чего можно было бы объяснить последующие жизненные явления. Теория, утверждающая скандинавство руси, заполнила эту «пустоту» своей гипотезой о вторжении в русскую жизнь чуждого племени, раздвоила этим нашу историю на донорманское и посленорманское время и поставила преграду нашей исторической памяти. Древность до IX века была забыта, и это забвение укрепляло мысль, будто следующие века уже не совсем принадлежат нам: часть прошлого нашей земли оказалась достоянием людей германского племени.

«Вторжение иностранцев» не оживило мертвого места в нашей жизни. Искусственная и шаткая теория не сумела объяснить ни событий, происходивших в нашей стране до «призвания варягов», ни цветения Руси после появления новой династии князей. Она не нашла в своем обиходе тех сил, которые превращают неосмысленную суматоху жизни в цельный и стройный организм, простую смену явлений - в историю народа. Порождение чужого и враждебного нам рассудка, дерзающего исследовать русскую историю без любви к ней, рассматривать ее со стороны, не вникая в органические законы ее хода, она могла создать лишь жалкий суррогат ее понимания. Чуждая духовным реальностям древности - вере народа, помыслам его о сущности мира, видениям его, этой верой и этой мыслью проникнутым, она ничего и не могла сказать о нашей жизни, потому что первоисточник живого явления таится именно в том, что дано видеть лишь любви и разуму. Только дух Божий творит жизнь.

Родники русской истории и русской славы бьют из самобытных недр русского духа. Это чувствует неосознанно наш народ, это исповедуют наши гении. Ломоносов не мог примириться с покушением на духовное убийство прошлого своей страны и на германизацию Русской земли, с покушением которое давало и доныне дает идейную опору замыслам немцев захватить и подчинить себе Россию.

Знамя Ломоносова есть знамя русского духа, познавшего себя и восставшего против бездуховных притязаний врагов своей родины и против духовной болезни, обессиливающей самопознание русского народа.

Открыть верный путь к минувшим дням русской жизни можно лишь под покровом этого знамени.

Вот почему изгнание норманской гипотезы из науки о нашей древности есть очередная задача русских историков.

Найдутся ли когда-нибудь все утраченные страницы нашего далекого прошлого? Кто знает?..

Если недостает фактов для понимания исторического явления, поиски направляются догадкой и предположением. Но пусть же будут эти предположения достойны духовного уровня русского племени. И в свои ясные дни, и в дни бед и падений русский народ сохраняет живую связь с духовным миром и в нем обретает новые силы для того, чтобы утвердить и свое достоинство, и свое самостояние. Пути к познанию правды о Русской земле исходят из этого основного факта русской истории; пути эти ведут и к давно минувшим летам. Духовное ведение в древности было действенной силой бытия русского человека; вера была его водителем и в стародавнюю эпоху его земного странствия. Родник русской жизни таится в поблекшем теперь мире древних обетований, там, где вечное являлось в тайнах весны, где поникшие над водою ветки березы, сплетаясь в венок, качали вещую русалку, где пела любовь - дар благостного Бога пробужденной земле.

«Верный наш колодезь, верный наш глубокий».

Примечания:

404. Arne. La Suede et l'Orient. 231. Насколько норманская гипотеза укоренилась в исторической науке, показывает книга П.Б.Струве «Социальная и экономическая история России», вышедшая посмертным изданием в 1952 году. В ней автор ее не допускает и сомнения в том, что норманны определяли содержание и характер первых веков русской истории (27, 62), что они обладали на Руси политической властью (5, 36), были проводниками христианства (29) и т.д., - и не считает нужным поддержать все эти суждения какими бы то ни было доказательствами; имя Руси автор объясняет - также без приводимых оснований - как имя тех норманнов, которые уже в IX веке образовали верхушку славянских и финских племен (37).

405. Забелин. История русской жизни с древнейших времен. I. 128.

Кузьмин А.Г. Тайны рождения русского народа

Часть первая. Этническая природа варягов

Основой норманизма является гипотеза или просто априорное допущение, что этноним «варяги» относится к скандинавам, а «варяги-русь» - непосредственно к шведам. И мнение это изначально опиралось вроде бы на летопись - «Повесть временных лет» (далее ПВЛ. - Ред.). Но практически все норманисты воспринимали (и воспринимают до сих пор) эту летопись как сочинение одного автора, а все летописание - как некую эстафету сменявших друг друга летописцев. И хотя еще в начале XIX в. было указано на несостоятельность такого представления о жанре летописания, наиболее полно отражавшего идеологическую и политическую борьбу земель, городов, разных верований и княжеских родов, мнение о летописании как «едином дереве» до сих пор держится не только на школьном уровне. Эти представления лежат в основе научного багажа заметно активизировавшихся в последнее время наших неонорманис- тов[2]. О «двух концепциях» начала Руси в летописи речь пойдет ниже. Здесь заметим, что и этноним «варяги» в летописи понимается неодинаково. И тоже заметны два слоя: в одном случае это весь Волго-Балтийский путь от «англов» (юг Ютландского полуострова) до «предела Симова», каковым представлялась Волжская Болгария, в другом - в число «варяжских» этносов включаются и скандинавы. Поскольку при обилии неоднозначных источников о варягах и руси в основе остается летопись, напомним о сути разноречий в ней самой[3].

Примечания:

2. См.: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Учебное пособие для студентов вузов / Под. ред. Е.А. Мельниковой. - М., 2001; Назаренко. А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX-XII вв. - М., 2001; Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-XI веков. - Смоленск - М., 1995; Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков(IX-XII вв.) Курс лекций. - М., 1998

3. Этому вопросу посвящены книги автора: Русские летописи как источник по истории Древней Руси. - Рязань, 1969; Начальные этапы древнерусского летописания. - М., 1977; перевод и комментарий к Лаврентьевской летописи (Арзамас, 1993); Славяне и Русь: Проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении. - М., 1998-2002 (четыре издания); статьи: О происхождении варяжской легенды // Новое о прошлом нашей страны. - М., 1967; «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // ВИ, 1970, № 10; Об этнической природе варягов (к постановке проблемы) // ВИ, 1974, № 11 (список их можно найти в книге: Великие духовные пастыри России - М., 1999. С. 487-494)

Глава первая. Разные версии летописей о начале руси

Как было сказано, летописи являются основой всех схем ранней истории Руси. Но они содержат такие противоречия, которые практически исключают возможность однозначного решения вопросов. В заголовке «Повести временных лет» (или, как ее еще по традиции называют, Начальной летописи) стоит вопрос: «Откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть»[4]. Очевидно, один из древних историков стремился решить тот же круг проблем, которые занимают специалистов и на протяжении последних двух с лишним столетий. Поскольку вопрос сформулирован одним автором, то и ответ ожидается однозначный. Но самая нацеленность летописца на однозначное решение вопроса предполагает его знакомство и с иными версиями, которые он собирался дезавуировать. Однако, видимо, в позднейших редакциях эти версии в той или иной мере выплыли на страницы летописи, поставив и позднейших летописцев, и историков перед весьма непростым выбором. Если в рассказе о призвании Рюрика с братьями утверждается, что «от тех варяг прозвася Руская земля», то в тексте, восходящем к «Сказанию о славянской грамоте», «Русь» отождествляется с племенем полян («поляне, яже ныне зовомая Русь») и представляется племенем, так же, как и славяне, вышедшим из Иллирии и говорившим на том же языке, что и славяне.

Со времен Татищева признается, что дошедшая до нас редакция летописи сложилась в начале XII в. О времени же происхождения и характере более ранних исторических сочинений мнения специалистов существенно расходятся. Особенно важна при этом проблема зарождения летописной традиции, поскольку от решения именно этого вопроса во многом зависит оценка тех или иных сведений. Один из крупнейших специалистов по истории летописания А. А. Шахматов первые летописные сочинения связывал с утверждением в конце 30-х гг. XI столетия митрополии византийского подчинения. (В качестве своеобразной справки для Константинополя.) Но «Сказание о славянской грамоте», внесенное в летопись и датированное по болгарской эре (эра ориентировалась на лунный календарь, и обозначенный в летописи 6406 г. от «сотворения мира» означал 893-894 гг., когда на соборе в Болгарии было принято решение о «преложении» книг на славянский язык, тогда как по константинопольской эре это был бы 898, а по старой византийской 902 г.). И неслучайно, что Н. К. Никольский, а вслед за ним М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков, Л.В. Черепнин первые летописные труды датировали концом X в. (Личность летописца, закончившего свой труд в 996 г., весьма колоритна и по языку, и по свободному образу мыслей). Какие-то записи должны были появиться и в христианской общине, упоминаемой под 944 г. при христианской церкви Ильи. (Обряд христианских погребений этого времени указывает на Подунавье и церковь, независимую ни от Рима, ни от Константинополя. Более обстоятельно об этом будет сказано в следующей главе.)

Отправляясь от факта множественности истоков раннего летописания, можно ставить вопрос и о выделении разных источников и самостоятельных историографических традиций, вошедших в позднейшие своды. Естественно, что между различными центрами и идеями шла борьба, в ходе которой памятники письменности могли уничтожаться или переделываться. Так, летописец, внесший в свод корсунскую версию крещения Владимира, отвергал киевскую и василевскую, а также какие-то иные, им не названные. (А согласно внелетописным источникам, поход князя на Корсунь состоялся спустя два года после крещения). Как правило, разные версии соединялись в одной летописи уже в такое время или в таком месте, когда и где острота противоречий не особенно ощущалась. В летописи противоположные версии часто сохраняются в урезанном виде, как бы освобожденными от публицистической заостренности. Поэтому и сам факт противоречий не всегда легко обнаружить.

На противоречия летописи по поводу происхождения Руси обратил внимание Д. И. Иловайский, наблюдения которого были развиты Шахматовым. При этом Иловайский принял поляно-славянскую версию, а Шахматов - варяжскую, хотя он и обратил внимание на то, что у летописца «слишком явно просвечивает тенденция, упорное желание доказать тождество руси и варягов»[5]. Шахматов считал, что вопрос в начале труда поставил тот летописец, который отождествлял «русь» с «варягами». Но, как заметил позднее Н. К. Никольский, если варяжская концепция тенденциозна, если она носит на себе грубые следы ее создания, то резонно поставить вопрос, чем была вызвана такая тенденциозность и против кого она была направлена[6]. Шахматов не придал значения тому обстоятельству, что тенденциозность в проведении какой-то идеи предполагает существование иных, ей противоречащих воззрении. Никольский стремился доказать, что отвергалась именно теория поляно-славянского происхождения Руси. Правда, автор отказался от исторического объяснения этой концепции, что ослабило его аргументацию и даже ставило под сомнение правильность прочтения им летописного текста.

«Повесть временных лет» открывается недатированным введением, в котором дается предыстория Руси: происхождение и расселение славянских племен и их соседей. Шахматов в оценке этого материала следовал своему общему представлению об истории всего летописного текста, что повело его к неоправданным заключениям. Предшественником «Повести» автор считал Новгородскую 1-ю летопись, в которой этнографического введения нет (по Шахматову, «Начальный свод конца XI в.»). Исходя из этого, весь «лишний» материал «Повести» он связывал с работой летописца XII в.

Между тем предисловие к Новгородской 1-й летописи, которым датировался «Начальный свод», написано явно уже в XIII в.[7] С другой стороны, введение к «Повести временных лет» явно неоднородно. Это было отмечено еще Никольским, а позднее Б. А. Рыбаковым[8]. Необходимо лишь добавить, что элементы введения не только внутренне противоречивы, но и разновременны по происхождению и по времени включения их в летопись.

Недатированное введение предшествует первому упоминанию Руси, обнаруженному летописцем в «летописании греческом» под 6360 г. «от сотворения мира». Но эта дата, записанная по старой византийской эре (856 г.), ориентирована на другую, Причерноморскую Русь. И на вопрос о том, «откуду есть пошла Руская земля», эта статья не отвечает. Ответ, очевидно, надо искать в самом введении, как это наблюдается, например, в Чешской хронике Козьмы Пражского. Но в дошедшем до нас виде введение лишено какой-либо цельности.

Введение начинается с сообщения о разделе земли между тремя сыновьями Ноя после «потопа». Сюда же вставлен обзор современных летописцу северных и западноевропейских народов. С прямой ссылкой на «Сказание о славянской грамоте» говорится о расселении славян. От общего разбора летописец приходит к полянам. Но текст перебивается легендой об апостоле Андрее. Снова рассказывается о полянах, и теперь сообщается о создании Киева. Вводится полемический выпад в адрес тех, кто отказывает в княжеском достоинстве Кию, а затем снова говорится о славянских княжениях и соседних народах, перечень которых уже приводился.

Далее летописец вновь напоминает о расселении славян по Дунаю, говорит о нашествии обров (авар) и вновь возвращается к полянам. Рядом с полянами и древлянами на сей раз названы ранее не упоминавшиеся радимичи и вятичи, сообщается о местах обитания дулебов, уличей, тиверцев. Следует описание обычаев племен, причем сначала сопоставляются только поляне и древляне, а затем полянам же противопоставляются некоторые другие племена. Как бы комментарием является ссылка на текст Хроники Георгия Амартола. Завершается введение пересказом легенды о хазарской дани.