Возрождение Теневого клуба

Его подбородок затвердел. Я видел — в отце опять пробудился гнев, но не только он. Бесконечная печаль тоже. Теперь и в его глазах заблестели слёзы.

— Мы сейчас говорим о твоём будущем, Джаред. Мы говорим о твоей жизни. Если ты не хочешь, чтобы её тебе сломали, скажи им, что ты невиновен, и стой на своём до последнего.

— Но я действительно невиновен!

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Таким долгим, что я вынужден был напомнить, чтобы он смотрел на дорогу. Отец ударил по тормозам, и его сверхнадёжная антиблокировочная тормозная система остановила нас прямо посреди пустынного перекрёстка. Отец сдал назад и подождал, пока не сменится сигнал светофора.

— Я не делал ничего из того, что мне приписывают! — произнёс я, стараясь вложить в свои слова всю искренность, на которую был способен и, конечно же, это прозвучало ещё большей ложью. — Ты же знаешь это, папа, ты же знаешь!.. Ведь знаешь?..

Отец вздохнул и неохотно кивнул. Я не понял — он и вправду поверил мне или показывал своё одобрение тому, как я убедительно лгу.

— Что ж, — сказал он, — тогда ещё больше оснований настаивать на своей невиновности.

* * *

Если кто-то в состоянии спать после подобных разборок, то у этого человека нервы крепче, чем у меня. Я всю ночь промаялся без сна, бесконечно прокручивая в голове разговоры, которых не было; приводя аргументы, которыми я мог бы убедить отца в том, что говорю правду; обдумывая слова, которые мог бы сказать Алеку и которые заставили бы его обратить своё расследование — и свою ненависть — с меня на истинного виновника. Ещё я раздумывал о том, что было бы, если бы аллергическая реакция Алека оказалась сильнее, чем предполагалось. А если бы он умер? Погиб из-за того, что какой-то подлец отравил его еду, а потом весь мир обвинил бы в этом меня? Что тогда? Сенсации в СМИ — вот что тогда. Такие вещи печатаются большими буквами на обложках журналов, чтобы показать, какое дерьмо в головах у некоторых подростков, и разве это не ужасно, а виноваты во всём кино и телевидение, и динозаврик Барни, и родители — страховые агенты, и бла-бла-бла... А потом люди выключают телевизоры, выбрасывают журналы и возвращаются к своим обычным, будничным занятиям, думая, что всё в жизни легко и просто. Вот только это не легко и не просто. Потому что если твои родители не в состоянии заглянуть тебе в голову и увидеть, что там прячется некто, если не совсем безвинный, то и не такой уж виноватый... Словом, если мои собственные родители не видят во мне вообще ничего хорошего — не говорите мне, что жизнь простая и лёгкая штука.

Встречный огонь

Алек не умер, да и из больницы его выписали в тот же вечер. Ему промыли желудок, накололи адреналином, а под конец поставили капельницу с бенадрилом. Он вернулся домой ещё до наступления темноты.

Несмотря на то, что с Алеком всё обошлось, когда на следующий день мои родители везли меня в школу на встречу с директором, у меня было чувство, будто я еду на похороны. День св. Валентина, а любовью что-то и не пахнет. Собственно, в то утро меня удостоили только одним-единственным словом. Когда я вышел из своей комнаты, отец глянул на меня и произнёс:

— Переоденься.

Оказывается, на мне были мои «плохие» шмотки — надел их автоматически, не думая. Я молча переоделся в обычные брюки и рубашку, все пуговицы на которой были в полном комплекте.

Когда мы прибыли на место, там ожидало ещё одно испытание: нам пришлось сидеть в приёмной на виду у всех проходящих мимо, пока, наконец, по прошествии десяти минут после начала первого урока директор Диллер не позвал нас в кабинет. Вернее, он позвал не всех. Сначала к нему отправились только родители, меня же он отправил в дальний конец коридора, к Грину. Разделяй и властвуй — я учил это на уроках обществоведения.

Я шёл к Грину не один, а под эскортом. Я узнал её — это была девчонка из шахматной команды. Та самая, что подзуживала меня преподать Алеку урок.

— Пусть говорят, что хотят, — обратилась она ко мне, — а я считаю — трюк был крутой.

У меня возникло дикое желание наорать на неё и оттаскать за крысиные хвостики. Вместо этого я спросил:

— А если бы он умер?

Она помотала головой.

— От аллергии не умирают. У меня аллергия на кошек, но я, как видишь, жива.

— А ты попробуй как-нибудь проглотить кошку, — посоветовал я, — вот и увидим, останешься ли жива.

Мистер Грин расхаживал по коридору около своего кабинета — ждал меня. Я шёл к этому человеку, словно на эшафот, и как бы я ни твердил себе, что ни в чём не виноват, избавиться от чувства обречённости было невозможно.

— Доброе утро, Джаред, — сказал завуч, завидев меня. — Полагаю, ты знаешь, зачем ты здесь?

В его голосе не звучало ни высокомерия, ни злорадства — мистер Грин был сама серьёзность, и это наводило ещё больший страх.

— Как Алек? — спросил я.

— Он сегодня остался дома. Будем надеяться, к пятнице поправится.

Я вздохнул с глубочайшим облегчением.

— Разумеется, — добавил мистер Грин, — его родители собираются выдвинуть против того, кто это сделал, официальное обвинение.

И тут я единственный раз за всё время взглянул Грину прямо в лицо. И сказал одну только чистую правду:

— Мистер Грин, я этого не делал.

И мистер Грин ответил:

— Я знаю, что ты этого не делал, Джаред. — Он распахнул дверь в свой кабинет — оказалось, в нём полно народу. Знакомые всё лица. Теневой клуб в полном составе.

Я ступил внутрь, спрашивая себя, не играют ли в данный момент какую-то странную шутку со мной самим. Судя по выражению лиц собравшихся в кабинете — нет. Мои бывшие соратники выглядели такими же испуганными и встревоженными, как и я. Даррен, Джейсон, О_о — словом, здесь были все, даже Шерил.

— Они заявились в мой кабинет вчера, сразу же после уроков, — объяснил мистер Грин, — и О_о предъявила мне вот это. — Он вытащил из ящика стола медицинскую карточку, которую О_о накануне показывала мне, ту самую, с запиской на обороте: «Мы на вашей стороне».

— Я рассказал мистеру Грину, почему ты ходишь в этой кепке, — сказал Даррен, — и вообще почему ты стал так одеваться. Ну, что ты вроде как под прикрытием.

— А я рассказал слово в слово, о чём мы говорили на том собрании, — добавил Джейсон.

— Сперва я им не поверил, — произнёс Грин.

— Да, — подтвердил Рэндал, — он думал, что это Теневой клуб решил так отмазаться.

— И что заставило вас изменить своё мнение? — спросил я.

— Я заставил, — раздался голос, которого я вовсе не ожидал услышать. Лишь сейчас я заметил, что на «электрическом стуле» кто-то сидит. Не только не член Теневого клуба, но скорее совсем наоборот. Это был Остин Пэйс.

— Почему бы остальным не отправиться на занятия? — предложил мистер Грин.

Теневой клуб покинул кабинет, оставив меня наедине с Остином и завучем.

— Ты, Остин? — с недоумением спросил я. — Это ты проделал все эти штуки? Ты отравил еду Алека?

За него ответил мистер Грин:

— Нет. Но Остин поступил не намного лучше.

Мой бывший товарищ по команде прятал от меня глаза. Завучу пришлось подтолкнуть его к ответу:

— Расскажи ему всё, Остин.

Я присел на один из стульев помягче — из тех, что предназначались для детей, нуждающихся в добром участии, а не в наказании.

— Это я подкинул твою пуговицу во двор Алека.

— Что?!

— Да я вообще не думал, что её кто-нибудь найдёт! — заявил Остин, немедленно принимая защитную стойку.

— Но... где ты раздобыл мою пуговицу?

— Обед у меня помнишь? — сказал Остин. — Ты тогда её потерял.

— Это ещё не всё, — проговорил мистер Грин. — Продолжай, Остин.

Тот бросил на меня короткий взгляд и тут же уставился в пол.

— В ту ночь, когда это случилось, я услышал снаружи какой-то шум. Алек ведь живёт прямо напротив. Я выглянул в окно и увидел, как кто-то убегает по улице. Я не знаю, кто это, но знаю одно — это был не ты. Уж поверь мне — твою манеру бегать я не спутаю ни с чьей.

Он пытался добавить что-то ещё, но, похоже, это давалось ему с трудом. Он посмотрел на мистера Грина, потом на меня и в конце концов уставился на свои нервно сцепленные пальцы.

— Но даже если бы я и не видел, я бы всё равно знал, что это не ты, потому что убеждён — после случившегося со мной ты никогда бы не сделал ничего подобного.

Услышать подобное от Остина Пэйса — всё равно что получить досрочное освобождение из тюрьмы. И самое поразительное: единственным из всех людей в школе, кто знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что сердце у меня на месте, оказался мой старый соперник Остин Пэйс.

— Но зачем, Остин? — спросил я. — Если ты знал, что это не я, зачем ты подложил пуговицу?!

Тут он посмотрел на меня, и лицо его отразило целую гамму противоречивых эмоций. Тут были и осознание вины, и гнев, и досада.

— Потому что мне хотелось, чтобы это был ты.

Мистер Грин разрешил Остину уйти, а тот и рад был сбежать отсюда как можно быстрее. Затем мистер Грин уселся на краешек стола и промолвил:

— Мой долг извиниться перед тобой, Джаред. Извиниться за то, как я обращался с тобой, за то, что не верил тебе, за то, что подозревал в наихудшем. За всё это прошу: прости меня.

Признаюсь, я и помыслить не мог, что мистер Грин способен на такие слова. Видно, я тоже подспудно навесил на него ярлык человека, который ужом извернётся, но не попросит прощения, даже если и был в корне неправ. Наверно, мы оба судили друг о друге неверно, потому что от такой личности, как наш завуч, требуется немалое мужество, чтобы извиниться перед четырнадцатилетним пацаном.

— А как насчёт моих родителей?

— Директор Диллер известит их, что подозрения с тебя сняты. Он пока не знает подробностей, но мы сейчас отправимся в его кабинет и всё расскажем.

— Хорошо, — согласился я. — Может, вам не помешало бы попросить прощения и у моих родителей тоже?

Мистер Грин улыбнулся.

— Пожалуй, ты прав. Мой долг извиниться и перед ними.

Я чуть ли не в буквальном смысле ощутил, как гора свалилась у меня с плеч. В груди больше не теснило, и хотя ноги всё ещё ныли после вчерашней пробежки, мне хотелось подпрыгнуть до самого потолка. Я победил! Вот только... Кто-то другой, возможно, и удовлетворился бы достигнутым, но умение остановиться вовремя никогда не входило в число моих добродетелей.

— Есть одна проблемка, — сказал я. — Мы по-прежнему не знаем, кто виновник.

— Это больше не твоя забота, — ответил мистер Грин.

— Даже если и так, я не хочу бросать дело на полпути. Мне нужно выяснить, кто этот гад.

Завуч скрестил руки на груди. Теперь он смотрел на меня не как на предмет изучения — желательно с помощью вскрытия — а как на равного себе, как на человека, заслужившего его уважение. Вот уж никогда не думал, что меня будет волновать, уважает или не уважает меня мистер Грин...

— И как же ты намерен это осуществить? — спросил он.

* * *

План я выработал, замечу без ложной скромности, блестящий. Он требовал совместных усилий многих людей — только при условии полного сотрудничества можно было разоблачить этот обман... ну если не века, то по крайней мере учебного года. Задействованы были я, члены Теневого клуба, а также мистер Диллер и школьная охрана; но что самое важное — требовалось участие самого Алека, именно ему отводилась решающая роль. Хоть Алек и ненавидел меня, я был уверен: как только мистер Диллер объяснит ему всё, он согласится сотрудничать. Потому что уж больно хорошо он будет тогда выглядеть во всеобщем мнении.

Я не встречался и не разговаривал с Алеком, но мистер Грин заверил, что директор обо всём позаботится; да и Алек с гораздо большей охотой выслушает Диллера, чем меня.

В четверг вечером я совсем извёлся, нервничая, словно актёр перед премьерой. Я сидел за письменным столом, впившись глазами в голубую джинсовую бейсболку с большими оранжевыми буквами «ТК» спереди. Вошёл Тайсон. Я попытался спрятать бейсболку, но был недостаточно проворен. Может, рассказать Тайсону о своём плане выловить гада? Да нет, хватит ему в жизни сложностей и без этого.

— Это кепка Джоди Латтимер, да? — полувопросительно сказал он.

Я пожал плечами.

— Это расшифровывается «Теннисный клуб». Сейчас многие ходят в таких.

— Но это но эта кепка — Джоди, — сказал он.

— С чего ты взял?

— Козырёк завёрнут по-особому. Я такие вещи замечаю. — Тайсон направился к двери. Наверно, подумал, что между мной и Джоди что-то есть. Я остановил его.

— Это вовсе не то, что ты думаешь, — сказал я.

— Кто говорит, что я что-то думаю?

Он ушёл к себе и закрыл дверь. Нет, не хлопнул ею, но закрыл решительно, чтобы понятно было — он вне себя. Наверно, наутро стоит ожидать рисунков с огнём.

* * *

Алек вернулся в школу в пятницу — как раз вовремя, чтобы принять участие в предвыборных дебатах. День отдыха сотворил для него чудо. Ни малейшего признака аллергической реакции. По-видимому, директор школы поведал ему и его родителям, что я не несу никакой ответственности за случившееся с ним, но Алек всё равно избегал меня в тот день, упорно не желал встречаться со мной взглядом. Ну и хорошо — я и сам ещё не был готов к разговору с ним.

Дебаты начались точно в назначенное время. Томми Николс попытался изменить свой лозунг на «Выбор мыслящих людей», но его испорченному имиджу ничто уже не могло помочь. Последний удар кандидатской карьере Томми нанесла его девушка, попытавшаяся порвать с ним. Должно быть, она была для него важнее, чем власть, поэтому он прекратил свою кампанию и стал поддерживать Катрину Мендельсон. Согласно школьному опросу общественного мнения, видео, которое показал Алек, забрало у Шерил какое-то количество голосов, а поскольку Катрина одаривала всех, кто обещал голосовать за неё, домашним печеньем, число её приверженцев росло. Однако Алек опережал всех. Хотя половину школы колбасило при виде его очередного успеха, остальная половина с готовностью вела его к победе. Ко всему прочему на него работало теперь всеобщее сочувствие — уж слишком много несчастий обрушилось на беднягу в последнее время: тут тебе и клей на голове, и скунс в машине, и клубок волос в содовой, и — венец всему — почти смертельное отравление.

Когда я в тот день заявился в школу, там всё уже было готово к большому представлению. Я имею в виду не предвыборные дебаты. Я имею в виду мой собственный спектакль. Хоть я и нервничал по-страшному, но всё время помнил, что у меня отличная команда помощников: за мной стоял весь Теневой клуб, и мистер Грин, и даже директор школы мистер Диллер тоже имел роль в пьесе. Я вошёл в актовый зал, неся свой образ Теневого Владыки. МТВ был теперь не просто окутывающей меня аурой; он распространялся от моей персоны, словно ударная волна; и я с радостью нёсся на гребне этой волны, осознавая, что в этот момент я в последний раз испытываю головокружительное чувство неохватной власти, пусть и иллюзорной. Думаю, из меня при должном стечении обстоятельств получился бы очень классный гад; и хотя, по идее, это должно было бы встревожить меня, но почему-то не встревожило. Наверно, потому, что я был твёрдо убеждён — стать гадом мне не грозит.

Дебаты шли своим чередом: люди из публики, тщательно отобранные для этой цели учителями, задавали вопросы; я ждал, не слушая ни вопросов, ни ответов, настраиваясь на то, что мне предстояло в скором времени. Впрочем, один вопрос запал мне в память. Алека спросили: «Какие качества делают тебя наилучшим кандидатом на пост президента класса?» Он ответил: «Я не боюсь бороться с несправедливостью и могу отличить правду от лжи, как бы хорошо ложь ни маскировалась». Его слова адресовались мне и сопровождались тем же самым холодным взглядом, каким он смотрел на меня до известия о моей непричастности к его мучениям. Мне, по правде, было не до того, чтобы разбираться, что происходит у Алека в голове; я предположил, что он играет свою роль в нашей маленькой пьесе, и решил, что это сигнал к моему выходу на сцену. Директор Диллер, ведущий собрание, предоставил мне слово, и я двинулся к микрофону, чтобы задать свой вопрос. Тёмная волна расходилась от меня во все стороны, порождая хор шепотков; их гомон стихал по мере моего приближения к подиуму. Когда я подошёл к микрофону, в зале царила такая тишина, что можно было услышать сипение пара в радиаторах отопления.

— Мне хотелось бы знать, — глубоким, полнозвучным голосом проговорил я в микрофон, — мне хотелось бы знать, как у Алека хватает духу и самоуважения стоять здесь и распинаться перед всеми после того, как я его унизил?

— Мистер Мерсер, — вмешался директор Диллер, — о чём вы толкуете?

— Вы прекрасно понимаете, о чём я толкую, — отрезал я. — Я сказал: «Алек, каково это — стоять здесь и знать, что там, среди всех, сижу я, человек, который приклеил твои руки к твоей же голове, который подсунул тебе скунса, который накормил тебя чилициллином и насовал волос в твою содовую? Каково это — смотреть на меня и знать, что ты ничего, ну ничегошеньки не можешь со мной поделать»?

Его лицо побагровело. Да он просто гениальный актёр!

— Ещё как могу!