Смертельный треугольник

— Она была его любимицей?

— Нет, — после паузы сказала она. — Раньше мне так казалось. Но это было потому, что я жила вместе с ним, а она была на расстоянии. А потом я тоже стала надолго уезжать — в Москву — и все поняла.

— Это называется жизненный опыт.

— Ну вроде того…

— У вас есть еще какие-нибудь близкие родственники?

— В Киеве есть тетки со стороны матери, но я с ними не общаюсь.

— А Мила общалась?

— Тоже нет… Да, еще одна вещь… — Она замялась. — Я думаю, вы сыщик опытный и все равно сможете это сами выяснить, так что…

— Я не сыщик, — прервал ее Гордеев, — я адвокат.

— Ну неважно. В общем, у нас дома были картины. Не очень много, но… это русский авангард начала века. Малевичи там всякие, может, знаете?

— Однако! — пробормотал Гордеев.

— А вот я не очень в этом разбираюсь, да они мне никогда и не нравились. Это отец собирал. Кое-что ему еще по наследству досталось. В общем, я продала эту коллекцию, когда… ну после его смерти, через полгода, когда вступила в права наследства, так, кажется, это называется, да? Оказалось, что они стоили кучу денег.

— Еще бы, — усмехнулся Гордеев.

— Представляете? — со смехом сказала она. — Отец же мне все завещал, у Милки и так все было в порядке. В общем, я с ней посоветовалась, она особенно не вникала даже, говорит, хочешь — продавай, мне, мол, по фигу. Я и продала, а чего церемониться? Живопись меня не очень волнует. Вот, так что деньги у меня есть.

— Кроме того, вы — наследница всех денег, оставшихся после смерти старшей сестры? — спросил адвокат.

— Единственная, — тихо уточнила Яна.

— Ага. А сестра ваша была очень богата. Так что труд адвоката будет щедро оплачен?

— Обязательно быть таким циничным?

— Иногда это помогает в работе, — честно признался Гордеев. — Но извините, если что не так. Так к чему вы мне все это говорите?

— Чтобы вы не сомневались в моей кредитоспособности.

— Вы меня с самого начала в ней заверили, — напомнил Гордеев.

— Ну да, конечно, — немного смутилась она. — Я не то хотела сказать. Видите ли, я не все картины продала из папиной коллекции. Там осталась одна, которую никто не захотел брать, и она у меня здесь, в Москве. Я просто подумала, раз вы так относитесь к этой живописи, может, вы захотите взять ее в качестве гонорара? Деньги деньгами, но картина — это все-таки хорошее вложение капитала, согласитесь, если она вообще чего-то стоит, то со временем в цене обыкновенно растет, верно? А деньги, напротив, часто девальвируются.

— Какая вы грамотная барышня.

— Снова иронизируете?

— Ничего подобного. Я, конечно, не против держать у себя дома хорошую живопись, но тут весь вопрос в художнике. Да и кстати, если это, как вы говорите, русский авангард начала века, то как же вы вообще перетащили картину через границу? По-моему, ни одна страна такого не позволит.

Маевская хихикнула:

— Вы не поверите, Юрий Петрович. Я просто ехала поездом и положила ее в свою дорожную сумку. Ее никто не досмотрел. Я же не знала, что вывожу национальное достояние. Это мне потом уже здесь, в Москве, знакомые объяснили. Я так смеялась.

— Хм… Вы знаете, я что-то действительно не очень верю.

— И напрасно! Вы пересекали когда-нибудь на поезде российско-украинскую границу?

— Довольно давно.

— Вот видите. Вы же не знаете, как там все происходит. Таможенники заходят, спрашивают: оружие, наркотики есть? Я говорю: нет, и они идут дальше. И все!

— Так что за картина-то?

— Какой-то Шагов… нет, Шагуль или…

— Уж не хотите ли вы сказать, Шагал? — заволновался Гордеев.

— Да, кажется, так. А вы что-то про него слышали?

— С ума сойти. Вы меня не разыгрываете? Вы действительно не знаете, кто такой Шагал?

— Ну художник же!

— Это один из самых знаменитых художников не просто русских, а вообще двадцатого века.

— Ну вот видите, как замечательно!

— Что замечательно?

— Что у вас будет картина художника, которого вы так чтите. Я очень рада.

— Подождите, подождите, — запротестовал адвокат. — Я еще не сказал, что я согласен, я…

Она молча и терпеливо ждала, что он скажет.

Гордеев почувствовал, что у него как-то неприлично открылся рот, и быстренько подтянул нижнюю челюсть в исходную позицию.

— Допустим, вы мне ее отдадите, но ведь случись что, как я докажу, что владею ею по праву.

— Ну, это-то не сложно. Сделаем дарственную, и все дела. Ведь ни в каких музейных каталогах она не значится, она висела у нас дома, сколько я себя помню.

— Хм… А что там нарисовано? — Гордеев почти сдался.

— Трудно сказать, я же говорю, авангард какой-то непонятный. Там синие и красные цвета, она вообще такая яркая. Не то натюрморт, не то какие-то лошади, это уж кому что мерещится.

— Да, кажется, у Шагала часто именно синие и красные цвета, — подтвердил Гордеев, облизывая почему-то пересохшие губы.

— А называется она просто «Композиция». Вот и все. Договорились? Тогда я вам сегодня же ее и пришлю.

— Ладно, — решился наконец адвокат.

Тут она нагнулась и что-то сделала со своей туфлей, точнее, с кроссовкой. Когда Гордеев увидел, что именно, он глазам своим не поверил. Она заметила его взгляд и рассмеялась:

— Вам не показалось! — Ее кроссовки были на молнии. — Их придумал один бывший теннисист. Ему хотелось дать покой ногам, обувшись в ортопедические спортивные туфли с тонкой сменной подошвой.

Чтобы казалось, будто ходишь босиком. В результате получился модный аксессуар для тех, кого уже ничем не удивишь.

— То есть для вас?

— Ну что вы, я же еще маленькая совсем! — снова засмеялась звезда телесериала. — Я еще всему удивляюсь! Это скорее было сделано для таких людей, как моя сестра. Да она же мне их и подарила, купила у знакомого модельера, того самого бывшего теннисиста.

— Близкий знакомый?

— Да нет вроде. Просто она одевалась у него иногда. А разве вы не будете меня спрашивать о личной жизни Милы?

— Ну давайте. Сами напросились. Хотите кофе, нет? Минеральной воды? Тоже нет? Очень хорошо. Итак, у Милы было два мужа, верно? Первый — Монахов, а второй?

— Из ее фамилии все и так ясно: в девичестве Мила — Маевская, первый муж — Валерка Монахов, второй — Зингер.

— И кто это? Изобретатель швейной машинки?

— Ну вы даете, Юрий Петрович! Ах да, я же все время забываю, что вы не из киношной среды… Зингер — это американский драматург и киносценарист.

— Да, — припомнил Гордеев, — кажется, я об этом что-то читал. Ему она обязана была своей голливудской карьерой?

— Ну что за чушь! — возмутилась сестра «оскаровской» лауреатки. — Когда они познакомились, она уже была звездой! Ничем она ему не обязана! — Яна немного подумала и уточнила: — Ну почти ничем. Так, пропиарилась лишний раз…

— Пожалуй, давайте уточним. Она снималась в фильмах по его сценариям?

— Только однажды — чисто случайно, она Зингера еще и не знала. Его пьесу экранизировал Фицпатрик, который перед тем ставил ее в театре. Он вообще часто так делал — ставил спектакль, потом театр ему надоедал, и он снимал фильм.

— Хорошо, я понял. Но не будем торопиться. Расскажите мне сначала про отношения вашей сестры с первым мужем, а потом уже перейдем к Зингеру.

Мила пожала плечами:

— С Зингером-то как раз проще — я его в глаза никогда не видела.

— То есть как?

— Да очень просто. Он в Америке, я — в Москве.

— Значит, ни разу? Вы туда не ездили, когда сестра снималась, или просто так?

— Говорю же! — Она надула губки, словно ребенок, которому не верят, что он сделал уроки.

— А с первым мужем знакомы?

— С Валеркой-то? Ну его-то я, конечно, знаю.

— Слава богу. Тогда рассказывайте.

— Что именно?

— Когда они расстались и почему это случилось?

— Так вы думаете, это он? — округлила глаза Яна.

Адвокат вздохнул:

— Я пока ничего не думаю. У меня нет ровным счетом никаких фактов, чтобы делать такие выводы, понимаете? Мне просто нужно узнать побольше про людей, которые окружали вашу сестру. Понимаете наконец?

Яна тоже вздохнула:

— А я уж обрадовалась.

— Почему вы обрадовались? У вас есть основания подозревать Монахова в чем-то?

— Нет, но… не знаю.

— Давайте все-таки по порядку, — взмолился Гордеев, — а то так мы далеко не уйдем — просто какая-то сказка про белого бычка получается.

— Больше двух лет назад они разбежались. Точнее, Мила развелась с ним, когда узнала, что он ей извиняет… то есть изменяет. Фу-ты, и смех и грех прямо!

Гордеев тоже засмеялся, а втайне любовался своей клиенткой: давно ему не встречалась столь обаятельная женщина, а ведь, в сущности, еще совсем молоденькая девушка. Ее нельзя было назвать сногсшибательно красивой, видывал Юрий Петрович всяких красоток, но была вокруг нее какая-то аура обаяния, непосредственности, молодости, силы и уверенности в том, что все в конце концов будет хорошо… и, видно, эту ауру хорошо чувствовали режиссеры — не зря же карьера Яны Маевской пока что складывалась более чем удачно.

— Валерий Монахов — это эстрадный певец, так?

— Да.

— Когда он познакомился с вашей сестрой? Когда они поженились? Сколько лет прожили вместе?

— Значит, так… — Она задумалась. — В браке они прожили года полтора, наверно. До этого еще полгода встречались то так, то эдак. Всего два года получается. Это и есть все их знакомство. Свадьба была в Киеве — это Милка для папы специально старалась. Но ему Монахов все равно не понравился.

— Что так?

— Папа сказал: лощеный какой-то.

— Так и было?

— А вы что, его никогда не видели? Да включите телевизор, он каждый вечер по какому-нибудь каналу визжит.

— Визжит?

— Да нет, это я так… из общей неприязни. Вообще-то у него довольно приличный голос. Глубокий такой, бархатный.