Три года за полярным кругом

Мы понимали, что для того, чтобы протащить грузы с лагеря Куниока в новый лагерь Кунъявра, необходимо было прежде всего выискать удобный путь; правда, он шел по лесистой долине без гор и перевалов, но это только пугало нас, ибо мы знали, как неприятны болота или каменистые склоны с обвалившимися деревьями или быстрые реки, а между тем нас ожидали именно все эти три главных препятствия наших лесных странствований. Однако, судьба, оказалось, благоприятствовала нам, и мы скоро набрели на верный путь. Выяснилось прежде всего, что озеро двумя большими косами наносов, идущих с двух берегов, разделено на две части, соединяющиеся узким, но довольно глубоким протоком. Этот проток оказалось возможным переходить вброд, и мы сразу оказывались около устья Куниока в самой долине Кукисвума. Здесь среди деревьев на берегу озера мы неожиданно увидели спрятанную маленькую лопарскую лодку и весла. Мы еще в прошлом году слышали, что на Кунъявре ловит рыбу лопарская семья Кобелевых, и что у них есть на озере маленькая лодочка с изогнутым носом, несколько напоминающая нам индийские пироги. Дальше в сосновом лесу мы увидели старую лопарскую вежу, покрытую берестой, а вокруг массу вытоптанных оленьих троп. Правда, людей не было, но тропки показывали, что в последние годы здесь бродило много оленей. Эти тропки далее сливались в большую тропу, и мы могли легко убедиться, что напали на след того старого лопарского пути, по которому идет передвижение лопарей и стад оленей, протаскивание летом на санях лодок и снаряжения через весь Кукисвум от северных озер к южным. Тропка вела нас к прекрасным бродам через глубокие и бурные речки, и хотя купание в них и было довольно неприятным, благодаря 4—6° Ц. в воде, но тем не менее совершенно безопасным. Тропка обходила болота, пересекала ручьи, и хотя мы ее много раз теряли, но потом вновь находили. На пересечении Рисиока мы ее окончательно потеряли, но отсюда путь был нам знаком, болота, поросшие морошкою, казались не страшными, и через четыре часа после выхода из места ночевки мы оказались уже у своей палатки Куниока.

Скорее отправить часть наших работников обратно на Имандру за провиантом, скорее ликвидировать лагерь и постепенно, несколькими партиями, перетащить весь груз (кроме сбора камней) к нашей новой базе! Тяжелое ненастье сопровождало эти наши странствования, непомерно вздулись от дождей реки, снесло наш мост через Куниок, и в течение почти четырех дней перетаскивали мы вчетвером нашу палатку и груз снаряжения в 15 пудов!

План был рассчитан таким образом. Пока мы ликвидируем лагерь и переносим нашу базу к озеру Кунъявру, другой наш отряд в 4 человека вернется на ст. Имандру, возьмет там рабочих и проводника лопаря, с которым велись нами еще раньше переговоры, и к утру 9 августа вдоль предгорий Хибинского массива протащит первую партию грузов.

К 2 часам 9 августа, после тяжелой борьбы с разбухшими реками, мы подошли к месту нашей новой палатки. Но вместо нашего маленького двускатного шалаша мы увидели огромную индийскую остроконечную палатку на 15 человек, около нее костер, молодой лопарь жарит рыбу «по-лопарски»[9], под разными елями склады консервов, снаряжения, бурового инструмента, а в самой палатке спящие фигуры нашего отряда, пришедшего в ночь из Имандры!

Проблема оказалась блестяще разрешенной: при содействии лопаря, через леса, окаймляющие Хибины, отряд с 6 рабочими тяжелым восьмичасовым переходом подошел к озеру Кунъявру; на лодке перевезли все грузы и успели уже разбить палатку и поймать рыбу.

Я понимал, что теперь трудная часть нашей задачи решена, легкий путь со ст. Имандры обеспечивает нам обслуживание этой базы, а от нее открывались грандиозные высоты скалистого Лявочорра и удобные пути к заветному для нас озеру Умпъявру.

НА ВЕРШИНЕ КУКСИВУМЧОРРА[10]

Еще до приезда в Хибины мы мечтали о посещении огромной столовой горы, которая вздымалась в центре всего массива и казалась нам главнейшею целью наших исканий: на ней никто не был из исследователей, и только частично финляндский геолог Рамзай подымался на ее западные склоны.

С каким трепетным волнением изучал я в бинокль подступы к этой горе, обрамленной недоступными обрывами, и только в южной части мой Цейсс открывал более пологий склон, всего лишь метров на 50 замыкаемый скалистым утесом. Удастся-ли нам подняться на эту недоступную высоту и что она нам принесет?

Рано утром наш разведочный отряд был готов, собрались только самые крепкие и выдержанные из нашей группы, взвалили себе на спину провиант, молотки, брезенты, и бодро, в дымке утреннего тумана, еще красиво собиравшегося вокруг отдельных дымящихся вершин, пошли мы вперед, простившись со своими товарищами. По протоптанной оленями тропке, вдоль синезеленого озера, шел вначале наш путь. Утренние лучи играли на глади глубокого Вудъявра, а причудливые и грозные очертания горных цирков Тахтарвумчорра отражались на его кристаллической поверхности. Вот — конец озера с ровною площадкою, покрытою белым налетом ягеля. На живописном берегу, у подножья нависших скал Поачвумчорра, убогая лопарская вежа; невдалеке дерево с сетями, около избушки остатки костров, простые предметы домашнего обихода, внутри конического помещения очаг, сушеное мясо, незатейливое ложе для сна. Вокруг пусто, мхом заросли оленьи тропы, обвалилась береста с избушки, заброшенной и оставленной лопарями. Мы идем дальше, за прорезающим долину холмом виднеется вдали вершина Кукисвумчорра, еще с клубами туч. Налево, далеко к северу, тянется мрачная и пустынная долина — мне хотелось-бы называть ее долиною смерти, но лопари совершенно справедливо называют ее Кукисвум — «длинная долина», прекрасно используя ее для того, чтобы летом и осенью гонять по ней стада оленей и протаскивать по мху сани с лодками и рыболовным снаряжением.

Мы бодро идем вперед по голой равнине, прорезанной каменистым ложем текущих под камнями рек, постепенно пробираясь к тому пологому склону, который мы облюбовали в бинокль.

Неожиданно большое стадо оленей показывается на пригорке, весело и стремительно резвясь они бегут вслед за нами, то забегая вперед, то окружая нас. С восторгом следим мы за этою живописною картиною, усиленно щелкает мой аппарат, не предчувствуя — увы — участи снятых пластинок.

Но вот и подъем — мягкий, пологий, по зеленому мху он кажется нам совершенно идеальным, и мы, весело делясь впечатлениями, с удовольствием следим за барометром, как одна сотня метров за другою остается под нашими ногами, как все шире и шире развертывается панорама.

Вот мы уже поднялись на шестьсот метров, начинается скалистый подъем, сначала по каменистым осыпям, потом по скалам. Цепляясь руками за выступы, мы не без труда карабкаемся кверху и скоро убеждаемся, что все страхи были напрасны. Еще одна скала — и мы на пологом склоне самого плато, на вершине 900 метров.

Вот она, своеобразная картина северной пустыни, голой, однообразной и дикой пустыни Хибинских гор! На протяжении многих десятков верст ровная поверхность, усеянная глыбами неправильно нагроможденного сиенита, ни растеньица, даже лишайнику и мху нет в достаточном количестве, чтобы разложить костер; нет даже воды, и только кое-где, внизу, глубоко между камнями слышится недосягаемое журчанье ручейков тающих снегов. Только ветер гуляет на ровной поверхности пустыни, только солнце и мороз ведут свою неустанную работу разрушения горных пород.

А какою заманчивою кажется эта равнина снизу! Вы ждете здесь ровных альпийских лугов, на которых отдохнет после утомительного подъема нога. Но не тут-то было. С камня на камень должны вы перескакивать, зорко следя за каждым движением ноги и выбирая место. Часами бродили мы по таким горным пустыням различных вершин Хибинских гор, и одинаково уставали у нас и ноги, и глаза, с напряжением не отрывавшиеся от тяжелой дороги.

О, как хорошо мы изучили эти пустыни: то из маленьких обломков и скал, то из больших глыб, где нельзя пробираться без помощи рук, то из острых краев какой-либо сиенитовой жилы. Тесно связана была внешняя форма поверхности с природою самих пород…

Так шли мы по склонам каменистого Кукисвумчорра, выискивая себе место для ночлега и ориентируясь среди вздымавшихся вокруг цепей и горных вершин. Сколько при этом неожиданного, как далека наша карта от истинной картины этого дикого ландшафта.

Вот как будто-бы подходящий камень; одна сторона его защищена от западного ветра, к нему можно подвесить брезент и лечь на плоские камни элеолитового сиенита. Недалеко большое снеговое поле, можно достать воды. Как будто-бы недурно, и зная по опыту, что ночлег должен быть всегда заготовлен заранее до наступления темноты, мы энергично натягиваем наши брезенты и налаживаем что-то вроде палатки.

Пока еще светло, пойдем погуляем, пересечем немного плато и подойдем к самым восточным обрывам. Да, вот здесь перед нами открывается новая панорама; далеко на востоке, в дымке вечерних туманов, высятся высоты второго массива Ловозерских Тундр, большое, длинное, серебристое озеро отделяет его от нас, а под нашими ногами, под грозным обрывом в 400 или 500 метров, дикие склоны верховий Тульи, а ниже лесистые пространства ее низовий.

Резкие контуры теней ложатся от заходящих лучей солнца, они еще играют на отдаленной поверхности озера Умпъявра, но у нас уже темно и быстро набегают холодные сумерки.

Рис. 6. Перевал Юкспорлак.

Рис. 7. Умбозерский перевал с главными путями на восток.

Сильные порывы ветра изредка нагоняют отдельные облака, а на юге на вершинах Расвумчорра мне что-то очень не нравятся густые, быстро ползущие тучи.

Хорошо мы знаем эти туманы с юго-востока; неожиданно быстро налетали они с берегов Белого моря, принося нам дождь и пронизывающий туман. Часто смеялись мы над этими ветрами «с южного Белого моря», но гораздо больше любили мы северные порывы, с ясною морозною погодою, может быть со снегом и инеем, но зато с яркими лучами ночных северных сияний.

Быстро темнело, неохотно шли мы к своему камню, собирая минералы и осматривая отдельные жилы. Усталые сели мы на выступ красивой белой жилы из полевого шпата и больших радиальнолучистых сростков эгирина. Тучи грозно клубились на соседних вершинах, температура падала. Совершенно неожиданно один из наших постоянных и верных работников тащит к нам огромную глыбу какого-то камня. И не верится сразу глазам — это астрофиллит, который до сих пор был известен только в ничтожных количествах, редчайшее соединение кремния, железа, титана и марганца, еще мало изученное и для которого нет еще химических данных. За большою глыбою делаются новые находки блестящих сверкающих камней. Несмотря на полумрак, с увлечением работаем мы над этим открытием.

Но пора спешить к камню-лагерю, сюда мы еще успеем придти[11].

Забираемся в нашу импровизированную палатку, закусываем холодными мясными консервами и запиваем холодною водою. Закутываемся в теплые канадские шубы и пытаемся заснуть. Но порывы ветра делаются все сильнее и сильнее, слышатся тяжелые капли дождя на поверхности брезента, густые тучи окутывают нас. Температура падает до 4° Ц., а сильный ветер почти срывает нашу палатку, врываясь к нам своим холодным и мокрым дыханием.

Наступает утро — сырое, неприветливое, в 10 шагах теряется в тумане фигура человека, бешено мчатся тучи, а ветер не позволяет свободно идти. Мы все же хотим быть настойчивыми и выполнить все, что желали. Мы делимся на два отряда, один мы вверяем нашему храброму петрографу, и решаем обойти весь массив вокруг, придерживаясь края обрыва. Оба отряда пойдут в разные стороны и где-либо на севере у обрывов к озеру Кунъявру они должны вечером встретиться.

Медленно и осторожно идем мы вдоль восточных склонов; гигантские пропасти в 400 метров открываются под нашими ногами, клубы тумана то вырываются ветром снизу, открывая нам как-бы окна в глубокие ущелья, то окутывают нас сплошным молоком. Иногда у обрывов лепятся висящие массы снега, а большие глыбы обвалов темнеют черными зловещими пятнами на снежных карнизах.

В этой однообразной пустыне лишь изредка более мелкие россыпи привлекают наше внимание — это поля рассыпавшихся жил полевого шпата с редкими минералами. С трудом следим мы за этими полями, собирая минералы окоченевшими руками, с трудом на ветре и дожде завертывая их в бумагу. Уже темнеет, а обрыв все тянется и тянется вправо, и не видно северного конца огромной столовой горы.

Я поворачиваю свой отряд обратно и не без волнения заранее учитываю, что найти наш лагерь будет не легко. Мы боремся с противным ветром, туман заменяется мелким дождем; с компасом в руках я слежу по часам за нашим движением, присматриваясь в обрывы и стараясь узнать контуры той глубокой расщелины, от которой необходимо резко изменить по компасу направление.

Мы идем все дальше и дальше. Сменяется обрыв крутым каменистым скатом, а затем далее скалистый обрыв…

Я отчетливо понимаю, что потерял направление, что старая карта не отвечает контурам нашей вершины, и не без смущения посматриваю на компас, выискивая верное направление.

Кто не знает в экспедициях этих жутких минут, когда так отчетливо сознаешь всю ответственность, которая лежит на тебе за твоих спутников, когда так необходимо полное спокойствие и хладнокровие! Мне хорошо знакомы эти минуты в холодных водах Хилка в Забайкалье под цеолитовыми утесами Куналея, я их отчетливо ясно помню в долгие дни потерянного пути в Северной Монголии.

Надо остановиться, сесть и подумать, надо учесть скорость хода, принять во внимание все мелочи пути. Да, мы очевидно неожиданно выскочили на южное горное плато, которое совершенно не показано на карте и на котором мы можем блуждать целые дни. Если это так, то надо идти, круто повернув к западу, и если это верно, то мы должны наткнуться на обрыв всего лишь в одной версте в этом направлении.

Медленно решаем мы идти по этой догадке.

Вот он, обрыв, вот вдали большие снежные поля, вот в моменты стихающей бури слышится журчанье водопада, вот, наконец, старые следы ноги на мелком гравии — и из массы всех этих признаков, как Шерлок Холмс, мы вырисовываем свое положение и подбодрившись идем дальше, цепляясь по скалам каменного моря.

Но вот, как будто бы среди шума дождя вдали слышны голоса. Мы начинаем переговариваться пронзительными свистками и скоро встречаемся со вторым отрядом, тоже потерявшим направление и после удачного обхода всего горного массива не знавшим, куда идти.

Но вот наш камень; можно подкрепиться холодными консервами и консервированным молоком; можно немного согреться спиртом, которого, однако, слишком мало… Мы промокли насквозь; холодные, почти окоченевшие забираемся мы под брезент, стараясь друг друга согреть.

Начинается тяжелая вторая ночь. Ветер временами грозит сорвать нашу палатку, дождь заливает, под нами текут струйки воды. В темноте ослабевшие путники начинают стучать зубами, и ничем нельзя остановить судорожные движения усталого организма. Все вокруг мокро и сыро, погибли и наши фотографические пластинки, с трудом сохраняем сухим коробок спичек.

К рассвету ветер слабеет, дождь сменяется густыми клубами быстро мчащегося тумана, но мы не в состоянии дальше идти. Измученные прошлыми днями мы наскоро собираем и укладываем наш сбор, нагружаем на сильного спутника пудовый астрофиллит и решаем бежать — да, постыдно бежать с неприветливой вершины, даже не посетив вторично богатейшего месторождения, открытого на ней.

Молчаливо, с тяжелою, промокшею ношею и одеждою идем мы в поисках места нашего подъема, без большого труда карабкаемся мы вниз по мокрым скалам. Вот и конец тяжелого пути, — дальше пологие зеленые склоны. А между тем порывы ветра раздувают тучи, кое-где проглядывают лучи солнца, и только вершина Кукисвумчорра клубится черными тучами.

У последних скал нам неожиданно улыбнулось счастье; в каменистой осыпи и в самих скалах мы заметили большие красные кристаллы — это был редчайший минерал, с редким металлом — цирконием, эвдиалит; вот его сопровождают еще небывалые нигде кристаллы сверкающего лампрофиллита, вот, наконец, еще совершенно неизвестные на севере жилы зеленого апатита. Какое богатство! Какое прекрасное открытие! Ведь отсюда все Музеи земли можно снабдить великолепными штуфами редчайших камней.

Но мы слишком устали, собирать и работать на жиле мы не можем, мы заметили только по барометру, что лежит она на высоте 580 метров над уровнем озера Имандры; мы вернемся сюда к этой «жиле 580», как мы ее сокращенно назвали.

Солнце все чаще и чаще обливает нас своими лучами; вот вдали приветливое озеро Вудъявр; вот наш лесок на его берегу и вдали белая палатка.

Почти без сил опускаемся мы на землю около нее и заботливо снимают с нас мокрые мешки и тулупы наши друзья, быстро разжигая костер и готовя нам чай…

Так закончилась наша первая большая попытка: Кукисвумчорр неохотно открыл нам часть своих тайн; много раз подымались мы на другие отроги этого плато и каждый раз неприветливо встречал он нас густыми тучами или дождем.

Но зато на более приветливых склонах мы хорошо изучили его богатства и много десятков пудов вынесли мы на своих плечах с этого великана, центрального массива Хибинских гор.

НА БЕРЕГУ ОЗЕРА КУНЪЯВРА

В прекрасные солнечные дни начала августа началась наша жизнь на озере Кунъявре — в этом дивном месте, а, когда последними мы уходили в середине сентября, вокруг палатки лежал нестаивающий снег. Отсюда мы в строгой последовательности стали изучать северные массивы, и отряд за отрядом карабкался по склонам цирков и хребтов, выискивая новые минералогические богатства.

И пока стояли хорошие дни, мы решили попробовать подняться на Лявочорр, самое высокое горное плато Хибинского массива.

Я не буду описывать все подробности этого подъема; мы оказались в центре горной страны совершенно незнакомых нам контуров, и старые карты вводили нас только в заблуждение.

После десятичасового весьма утомительного подъема мы оказались на высоком и довольно остром гребне, тянущемся меридионально. Этот гребень круто обрывается к востоку, изредка выделяя отдельные обрывистые контрфорсы, отделяющие глубокие цирки. К западу он более полого, хотя тоже с большой крутизной, спускается к дикой реке, названной нами Северной, так как казалось, что она, прерывая северные хребты, течет к северу, как это думал и Рамзай.

К югу длинный хребет Лявочорра переходит в довольно большое плато, тянущееся к востоку на протяжении 2 километров; оно обрывается к югу глубочайшими цирками с озерами, с плавающими льдинами, а далее на восток, через систему отдельных понижений, постепенно переходит в более низкие высоты Суолуайва.

Плато Лявочорра доминирует над всей северной половиной Хибин: его высота, как показали наши барометрические наблюдения, достигает 1120 метров над Имандрой, и неудивительно, что лопари считают этот массив высочайшею точкою Хибин, постоянно наблюдая, как северо-восточные тучи задерживаются на его вершинах, осыпая их иногда даже летом пеленою белого снега.

Само плато Лявочорра покрыто большими глыбами разрушенного морозом элеолитового сиенита. Мы по опыту на других массивах знали, что эти огромные пустыни высоких нагорий всегда покрыты такими глыбами, причем характер их и величина обломков колебались в зависимости от петрографической природы породы: в одних случаях мы имели более мелкие обломки, в других глыбы в метр мощностью, в одних можно было перескакивать с одной глыбы на другую, в других остроконечные куски, поставленные на ребро, невероятно затрудняли путника.

Вершина Лявочорра покрыта плоско лежащими обломками и сравнительно была нетрудной: мы легко в два часа пересекли главное плато в нескольких направлениях, зарисовывая контуры гор и долин, ориентируясь, как с аэроплана, в сложном море окружающих гор, долин и лесов.

После двенадцатичасового перехода мы начали спуск по острому обрывистому гребню, направленному к западу. Темные тучи заволокли небо; порывы ветра с крупными каплями дождя били в лицо, и мы с трудом в темноте спускались вниз. Только под утро, когда уже светало, мы подошли к нашей палатке и совершенно обессиленные шестнадцатичасовым переходом, с общим подъемом в 1700 метров, бросились в палатку и немедленно заснули. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Между тем погода начинала портиться, начались холодные ветры с дождем. Я боюсь терять время и, несмотря на все ухудшающуюся погоду, высылаю отряд из четырех лиц через перевалы на восток, чтобы в широкой долине Майвальты, а мы ее видели с высоты Лявочорра, заложить лагерь и изучить подходы к озеру Умпъявру.

Мы провожаем отряд до перевала, чтобы помочь нести большой груз; сильный северо-восточный ветер не дает возможности идти, приходится цепляться за скалы и камни, чтобы не быть сброшенным ветром, а поставленный просто на ветер свисток пронзительно свистит — такова сила ветра.

Рис. 8. Плато Лявочорра (самая высокая точка Хибинских Тундр).

Неуютен уход нашего отряда, быстро скрываются они в тумане низины, а мы, гонимые ветром, возвращаемся к своей палатке на Вудъявре.

День за днем не утихает северо-восточная буря. Мы то сидим в палатке, пережидая непогоду, то идем в ближайшие окрестности.

Всего в получасе ходьбы от нашей палатки расположены живописные водопады Лявоиока, при самом выходе из долины этой реки в низовье озера. За ними начинается голая безлесная долина, к которой спускаются цирки Лявочорра и Партомчорра. Много раз ходили мы по этой долине, осматривая гребни и высоты гор: здесь на остром гребешке Партомчорра мы открыли прекрасное месторождение черного, как уголь, энигматита с своеобразным бордюром удлиненных кристалликов астрофиллита. В общем, однако, находки были не очень интересны, и в эти мрачные дни мы нередко возвращались почти без добычи, промокшие и промерзшие до костей.

Однажды, возвращаясь с перевалов, я подметил около самой пенящейся реки выходы ярко-красного эвдиалита; мы подробно осмотрели это месторождение в огромной скале, сползшей с высот Лявочорра к бурной реке, и вскоре убедились, что перед нами богатейшая жила эвдиалита, сфена, лампрофиллита и других цирконовых и титановых минералов.

Много раз потом мы навещали это богатейшее месторождение; в густой туман и непогоду мы легко попадали сюда, и сильными взрывами динамита разбрызгивались как капли крови красные осколки и кристаллы эвдиалита. После каждого взрыва кипела работа по разборке нагроможденных глыб, а под ними в глубине расщелин скалы блестели скопления льда — эти признаки вечной мерзлоты здешних гор. Материал был редчайшей красоты, и мы с радостью отбирали великолепные музейные штуфы, почти 20 пудов стаскивая на своих спинах к палатке, где под раскидистою елью рос наш склад минеральных богатств.

Несмотря на непогоду, в ужасные бурные дни работали мы на жиле, и трудно было потом отогреться у костра, проработав долгие часы над нашим месторождением.

Погода не улучшалась, холодный северный ветер заволакивал небо темными тучами, и мы с волнением думали о нашем отряде, который где-то там далеко в долине Майвальты борется с тою же непогодою.

Наконец, они пришли, усталые и недовольные: снегом занесло все вершины горных плато, снег лежал на перевалах. Холодный север белой пеленой покрыл весь горный массив, и мы с интересом следили за рассказами наших товарищей, неделю боровшихся с ветром, дождем, снегом и шумными пенистыми потоками.

Мало удалось им сделать, но разведка все-таки была произведена. А между тем снежная буря была последним актом грозного Борея. На утро стало проглядывать солнышко, разрывались облака и из-за них ярко горели на солнце, на синеве темного неба осыпанные снегом вершины Хибин! Бодро и радостно встречали мы эти прекрасные дни возрождения: из Имандры к нам прибыл новый транспорт грузов, и случайно в одно прекрасное воскресенье мы все собрались в нашей палатке, и даже из Имандры к нам пришли милые гости, наши самоотверженные помощники, в течение всей экспедиции заведывавшие ответственным делом распределения и рассылки продовольствия по всем отрядам.

В это чудное солнечное воскресенье мы, ради праздника, устроили крупные работы на жиле и перед долгим новым странствованием пополняли старые запасы и готовились к новому походу.

На следующий день я решил идти с одним из членов экспедиции к Умбозеру, а оттуда на высоты Ловозерских Тундр. Поздно ночью мы разошлись после веселого пения молодежи у костра; задумчиво прислушивался к ним наш молодой лопарь, а я не без волнения обдумывал все трудности новых путей.

К ВОСТОЧНЫМ МАССИВАМ

На восток мы выступили втроем с большим грузом продовольствия на спине; с нами был наш неизменный молодой лопарь Алексей. Шли мы уже знакомым перевалом к оставленной в долине Майвальты палатке, легко совершая путь через знакомые перевалы в 720 метров по сухим склонам Лявочорра. Палатка стояла на месте среди однообразного и скучного ландшафта восточных предгорий. Довольно пологие склоны здесь покрыты элювиальным наносом обломков элеолитового сиенита. Но вместо ровной поверхности они представляют из себя холмистый ландшафт, частью вызванный моренными процессами отступавших ледников, частью создаваемый просачиванием по трещинам вод и их подземным течением по границе вечной мерзлоты[12]. Воронка сменяется воронкой, как в карстовых местностях, бессточные впадины самых разнообразных форм с озерками и болотцами разделены нередко узкими гребешками, и движение по этому ландшафту необычайно утомительно и мешкотно. В этом ландшафте роль мерзлоты и мороза необычайно резка, и очень благодарна задача того геоморфолога, который займется по стопам Högbom’а (наблюдавшего эти явления в Швеции и на Шпицбергене) разгадкою своеобразных черт этого полярного ландшафта. Особенно прекрасны здесь те знаменитые полигональные поля из мелкого щебня, ограниченные сеткою более крупных обломков, создающие по своему изяществу своеобразную картину шахматных полей самых разнообразных размеров от 10 см. до 4 м. в диаметре каждой такой сетки. Огромную роль играет в создании этих элементов и мороз, и недаром наш лопарь, непосредственный сын своей дикой природы, на мой вопрос о происхождении этих полей сказал: «мороз выпирает». А что действительно мороз выпирает, эта мы знаем по тем ледяным стебелькам, которые в холодные морозные ночи поднимают на высоту до 11 см. мелкие камешки и песок[13].

Полюбовавшись этим явлением, мы без большого труда прошли к нашей палатке и стали готовиться к ночлегу.

В 4 часа утра я поднял своих товарищей; густой туман застилал все окрестности, но по его характеру я легко угадывал, что это только ночной туман, поднявшийся после жаркою дня, и что к 9 часам утра он рассеется.

Наскоро выпив какао и поев каши, мы двинулись в путь, оставив половину снаряжения в палатке. Бодро шли мы по пологому гребню Партомпорра, с слабо выраженными воронками; туман медленно рассеивался, и над его густой пеленой уже сверкали освещенные солнцем высоты Ловозерских Тундр. Внизу под нами расстилалось зеленое море низовий Майвальты и Тульи, далее — красивый залив Тульилухт и еще дальше — скрытое полосой тумана озеро Умпъявр или Умбозеро.

На спуске к лесной зоне Алексей своим привычным глазом остановил наше внимание на большой фигуре, медленно двигавшейся по поляне, густо покрытой ягодами. Скоро мы все узнали большого медведя, и нашему удовольствию не была конца, пока мы поочередно наблюдали в бинокль этого безопасного, правда только при этих условиях, зверя. Мы знали, что бояться в этих местах надо другой встречи — с медведицей, и нельзя не отдать справедливости, что, когда один из наших отрядов повстречал на песке совершенно свежие следы медведицы и медвежат, он проявил максимум осторожности, чтобы избежать неприятной и, по словам лопарей, роковой встречи.

Мы легко спускались вниз и пробирались вдоль глубокой Майвальты, борясь с болотами, зарослями и старицами; все ближе и ближе было от нас озеро, и только полоса болота в 200—300 м. отделяла нас от песчаного и сухого берега Тульилухт. Здесь нам нужен был весь опыт нашего лопаря с его легкою походкою и огромною осторожностью. Алексей знал эти трясины вдоль больших озер, он легко подпрыгивал на отдельных кочках, определяя их устойчивость, постоянно возвращался назад и отмечал, что такого опыта пересечения болота в незнакомом месте он никогда не сделал бы, если бы был один: в глубокие «окна» мы ясно видели, что, провалившись, выбраться одному человеку из трясины невозможно.

Долго шли мы этим извилистым путем, и только через полтора часа песчаная полоска была достигнута: мы на берегу прекрасного синего озера, свежая волна плещется о песчаный берег. Но вот какие-то следы на песке, а там дальше что-то белое, говорит лопарь. И пока я вытаскивал бинокль и выискивал указанное место, острые глаза лопаря уже все видели: там, едали есть чум, от него стелется дым, на берегу одна-две-три лодки… Мы были в восторге, мы нашли лопарское становище, нашли его там, где нам как раз нужно было, и мы быстро пошли по песку, поближе к жилью; но глубокая Майвальта преградила дорогу, длинная песчаная коса вдавалась в озеро, и с ее конца мы стали усиленно махать и кричать. Показались фигуры, одна из них бросилась к лодкам, и через 15 минут мы уже сидели в удобном карбасе, а наш Алексей по-лопарски беседовал с молодым человеком — Федотом Галкиным.

Мы попали в одно из самых интересных лопарских становищ во всей центральной части Лапландии, а их ведь немного. На всем озере Умпъявре, тянущемся на 60 верст по меридиану и достигающем ширины 10 клм., только несколько семей приезжают на лето промышлять; впрочем выражение «на лето» неправильно; с последним снегом они на своих оленях забирают весь скарб и за зиму собранное продовольствие и из своего зимнего жилья, кто из Ловозерского погоста, кто из Ягельного Бора (по линии Мурманской жел. дор.), отправляются к летним местам. Вплоть до предрождественских морозов они остаются на своих летних стоянках и только на Рождество снова на своих оленях по проторенным путям по льду озера и рек возвращаются к зимнему жилью.

На севере — там, где большая безымянная река впадает в озеро, живет самый домовитый, Василий Васильевич; хозяйственный он человек, и много у него оленей пасется по тундрам, да и места все богатые, где он из года в год промышляет рыбу, переставляя свой незатейливый шалаш из брезентов.

В Тульилухт, куда мы пришли, живет Петр Галкин с большой семьей; крепкий коренастый мужчина, прекрасный плотник, весь день усовершенствует свой чум, построенный по типу лопарских веж, но большой и удобный. У него и сараи, и несколько карбасов, сети, а в прекрасно содержимой загороди живут на свободе олени, прячась от непогоды и от комаров в низкий сарай-лемму.

Хороша семья Галкина, и много вечеров сидели мы у костра все вместе со всеми ребятишками да с седовласым Василием Васильевичем, рассказывая о житье-бытье, о том, что война кончилась и как, что надо делать.

Дальше на юге, в красивой бухте, живут еще лопари: там Григорий Галкин да Александр Данилов, но, говорят, народ они пугливый, и к ним идти надо осторожно. Но о них у нас еще будет речь впереди. Наконец, еще южнее на острове Вулсуоле со своими стадами живут братья Сорвановы, но их места улова связаны с южною равниною оконечности озера и, потому, они нас не могли интересовать. Вот и все население этого огромного пространства целого озера площадью в 500 клм. и двух больших горных массивов в 1600 кв. клм.![14]

Мы были встречены Петром Галкиным необычайно радушно, настоящий русский чай, да еще с сахаром, скоро развязал языки, и с большой готовностью соглашался он перевезти нас на другой берег озера, как только стихнет ветер, ибо через озера даже опытный лопарь пускается лишь с особою осторожностью, зная капризы узкого водного пространства, ущемленного между гор.

Мы устроили себе ночлег под елью, разложили костер, а вокруг сидели лопари и детвора, жадными глазами смотря на давно невиданных ими людей. Приход путешественников к ним — это целое событие. Еще сейчас они с особым чувством уважения вспоминают других путешественников, знаменитого финляндского геолога Рамзая, который 30 лет тому назад странствовал в этих же местах, поражая местное население и своею роскошною палаткою со столом, и своим собственным сапожником и поваром. Эти мелочи внешней жизни глубоко врезались в память стариков, и не без гордости заявляют иные, что принимали участие в восхождении Рамзая на высоты гор. Но ведь Рамзай и его спутники петрограф Гакман или ботаник Чильман были единственными культурными людьми, которые на памяти лопарей проникали в их дебри. И вот теперь снова к ним пришли «русские», и с напряженным вниманием следили они за каждым нашим словом и жестом.

Но погода не унималась, сильный юго-западный ветер поднимал на озере пенистые волны, а переправа к Ловозерским Тундрам была невозможной.

Но вот на третий день под вечер ветер утих, и к нашей радости Петр Галкин стал готовить свой карбас — большую довольно тяжелую лодку, в которую он накладывал сети и всякую утварь для улова рыбы.

Медленно поплыли мы сначала вокруг низкого пологого мыса Тульинярк, а затем взяли напрямик через озеро, пересекая 6-тикилометровую гладь прекрасного Умпъявра. Два часа продолжался переезд; наконец мы на давно желанном берегу Ловозерских Тундр в болотистой низине, окаймляющей горы, недалеко от устья речки Таваиока. Мы расстаемся с Галкиным, который должен в случае хорошей погоды приехать за нами через неделю, устраиваем склад запасов и уютное помещение под елью и на следующий день отправляемся в горы.

Рис. 9. Привал у водопада Поачвумчорра.