Холодный как лед

Не стоит ей удивляться, что он знает о ее транквилизаторах – просто еще одно проявление насилия.

– Жизнь полна стрессов, – заметила она. – А ведь это было до того, как меня похитили и стали приставать.

– Ну, не все так безнадежно. К вам никто не пристает. Пока.

– Это не смешно, – резко сказала Женевьева. – Если когда тебя похищают и накачивают наркотиками, не означает приставание, то я уж не знаю, что тогда это такое.

– О, я думал, вы имеете в виду нечто чуточку более сексуальное.

Она покрылась румянцем.

Очень странное ощущение. Обычно она не краснела, и произнесенный им с нарочитой медлительностью комментарий был брошен случайно, без всякого непристойного намека, однако она почувствовала, как тепло разлилось по щекам. У нее бледная кожа, и ее просто накачали бог знает каким количеством наркотиков, должно быть, у нее какая–то реакция, нервно подумала Женевьева, и он вряд ли заметит…

– Мисс Спенсер, вы что, краснеете?

– Адвокаты не краснеют, мистер Йенсен, – строго напомнила она. – А теперь, почему бы вам не рассказать мне, что вы хотите, и я определю, как мы можем прийти к соглашению.

Он ничего не сказал. Встал, пересек каюту, рывком открыл встроенный шкаф, оказавшийся небольшим холодильником. Когда Йенсен вернулся, то вложил ей в руку ледяную банку «Таба», и она чуть не расцеловала запотевшие бока цвета фуксии. Он уже открыл для нее банку, очень предусмотрительно, поскольку руки Женевьевы тряслись, когда она подносила ее ко рту.

– Вас не беспокоит, что я могу снова подсунуть вам наркотики? – спросил он, садясь на место.

– Плевать, – ответила она, выпив полбанки одним залпом, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу. Женевьева закрыла глаза и издала блаженный вздох. Она так обрадовалась чему–то холодному и утоляющему жажду, что этого почти хватило, чтобы Женевьева расхотела убивать Йенсена. Почти.

Когда она снова открыла глаза, то увидела, что он наблюдает за ней.

– Так что вы хотите? – повторила она вопрос.

Он заколебался, а ведь он не казался мужчиной, которому свойственны колебания.

– Боюсь, вам нечего мне предложить, мисс Спенсер. Мне нужно сделать некую работу.

– И что она из себя представляет?

 – У меня приказ убить Гарри Ван Дорна, – произнес он скучным тоном. – И кое–кого еще по ходу дела.

Она устояла, надо отдать ей должное, отметил он. Лишь быстро мигнула, чем выдала свою реакцию на его неприкрашенное заявление. Однако поверила ему. Она была слишком умной, чтобы не поверить.

– Зачем?

– Частности мне неизвестны, да я предпочитаю их и не знать. Я отлично делаю свою работу и отчасти потому хороший специалист, что никогда не спрашиваю «зачем». Я так понимаю, если меня послали позаботиться о ком–нибудь, то, должно быть, он совершил нечто, чтобы это заслужить.

– Кто вас посылает? Кто отдает такие приказы? – потребовала она ответ.

– Неважно, даже если я вам скажу. Верите вы или нет, но мы хорошие парни.

– Хорошие парни? – издевательски усмехнулась она. – И вы собираетесь хладнокровно убить безвредного дилетанта вроде Гарри Ван Дорна?

– Уверяю вас, он совсем не такой безвредный, каким кажется, – возразил Питер.

– А что насчет меня?

– А что насчет вас?

– Вы утверждали, что вам приказано убить Гарри Ван Дорна и всякого, кто попадется на пути. Включая меня?

Ему следовало бы солгать. Людям спокойней живется, если они пребывают в неведении, что их ожидает смерть. В ином случае они впадают в панику, ведут себя неадекватно и оттого сильно затрудняют его работу.

– Вы бы поверили, если бы я ответил вам «нет»?

Она помотала головой:

– Тогда уж, поверьте мне, вы не из хороших парней. Я никогда не совершала ничего, хоть отдаленно стоящего того, чтобы за это убивали. И я не особенно хочу умирать.

– Редко кто хочет.

– Так как вас заставить передумать?

Он на секунду задумался, будто не размышлял об этом последние несколько часов:

– Не думаю, что вы сможете. Не знаю, стоит ли это чего–то, но обещаю: будет не больно. Вы даже не поймете, что происходит.

– Я так не считаю. – Она поставила пустую банку рядом и совершенно спокойно встретила его взгляд: – Если вы все–таки собираетесь убить меня, то вам придется основательно потрудиться, я так легко не сдамся. Буду драться, пинаться и кричать всю дорогу.

– Заранее проигранная битва, мисс Спенсер.

И сам изумился, как невозмутимо это прозвучало. Словно затыкание рта несчастным свидетелям и соучастникам являлось неотъемлемой частью его обязанностей как одного из лучших оперативников, подготовленных в Комитете. Он был лучшим стрелком, блестяще владел ножом и приемами рукопашного боя и никогда не выказывал эмоций или не предавался им. Вечный Айсберг, как по своему характеру, так и по специальности предназначенный обуздывать неизбежное зло.

Но мисс Спенсер – не зло. Впервые он допустил ошибку, позволив кому–то нечаянно угодить в тщательно расставленную им ловушку, и ему придется жить с этими последствиями. Они пребывали в разгаре одной из самых сложных операций на его памяти: Гарри Ван Дорн что–то затеял, и все ресурсы и рабочие силы Комитета не оказались способны ничего разоблачить, кроме нескольких деталей. Гарри держал под контролем все – без его непосредственного надзора задуманное миллиардером развалится. Им требуется держать Гарри в тисках, намертво, не давать вмешаться, так они смогли бы найти, что представляет из себя чертово «Правило Семерки» и как можно его остановить.

Питер не мог дать ей уйти… Она уже слишком много видела и знала. К тому же была весьма смышленой женщиной: дайте ей срок, и она сможет сложить вместе слишком много информации о Комитете. Мисс Спенсер подвергнет опасности жизни мужчин и женщин, которые рискуют всем. У этого уравнения лишь одно решение, нравится ему это или нет.

– Я специализируюсь на проигранных битвах, – заметила Женевьева. – Умирать я не собираюсь, и Гарри тоже. Что касается вас, тут я не уверена. – Она встала, потянулась изо всех сил, как ленивая кошка, и с совершенной сладостью улыбнулась ему. – Между тем, думаю, я приму душ и переоденусь во что–нибудь более удобное, а потом мы сможем продолжить наши переговоры.

Он не шелохнулся. Дверь каюты была закрыта, и пленница бы не смогла очень далеко уйти.

– Нам не о чем вести переговоры, мисс Спенсер, – напомнил он ей.

– Не соглашусь с вами. Здесь на кону огромная куча денег, и если вас ввели в заблуждение и внушили мысль, что Гарри какой–то злой монстр, то ваши сведения неверны. У меня отличные инстинкты, когда дело касается людей, и Гарри Ван Дорн, может, и сексуально озабоченный, суеверный, испорченный ребенок, но он на мили отстоит от какого–либо зла. Ну убьете вы одного свидетеля, ну убьете двух, и я не думаю, что вы этого хотите. Только не когда альтернативой служит такое неимоверное количество денег, что ваши таинственные работодатели никогда не смогут вас найти.

– Они меня найдут, – парировал он. – И все на этой яхте посвящены в эту миссию. Простите, даже если бы я хотел позволить вам уйти, но я не могу. Рено или один из других все равно позаботятся и доведут дело до конца, а они имеют тенденцию быть более… грубыми.

Он увидел, как она нервно переменилась в лице и почувствовал отчего–то боль. Это не могло быть чувство сожаления или вины, он бы не позволил себе ни одну из этих эмоций, независимо от обстоятельств.

– Хорошо, если вы так хотите, – беспечно сказала мисс Спенсер. – Это не значит, что я не буду стараться. Скажите–ка, дверь закрыта на замок или я могу входить и выходить, как захочу?

– Она закрыта на замок.

– Тогда, пожалуйста, откройте ее, – скорее потребовала, чем попросила  Женевьева. – Я хотела бы пойти в свою каюту и переодеться.

Он знал, что именно она попытается сделать, наверно, еще до того, как она начала действовать. При нормальных обстоятельствах это бы сработало, но она понятия не имела, с кем имеет дело, и что ее тело телеграфирует ясно и четко ее намерения.

 «Лучше всего сразу с этим покончить», – решил он, вставая, и сказал:

– Я так не думаю.

И схватил ее в тот момент, когда она попыталась прыгнуть на него, легко развернул и заломил ей за спиной руки. Мгновением позже она уже лежала на полу, его колено упиралось ей в центр грудной клетки, и Женевьева таращилась на Йенсена в немом потрясении.

Мадам Ламберт положила шифровальный карманный компьютер на стол рядом с нетронутым бокалом вина. Она гордилась собой, тем, что могла принимать трудные решения и претворять их – она наслаждалась уединенным обедом в тихом ресторанчике недалеко от своего офиса, без всяких хлопот посылая и получая необходимую информацию.

Нет, своей одинокой трапезой она отнюдь не наслаждалась, поправила себя мадам, беря бокал превосходного вина и отпивая глоток. В данный момент нечем особенно наслаждаться. Она только что отослала приказ Питеру Йенсену, что ему придется убить молодую женщину, убрать ее с дороги. И от этого в глубине души мадам возникло тошнотворное чувство.

Питер послушается, не задав ни одного вопроса. И исполнит приказ как можно гуманнее. Но всякая смерть, не важно, насколько оправданная, оставляет навечно неизлечимую психическую травму. А смерть невинного человека куда хуже. Мадам Ламберт знала, что Питер этому далеко не обрадуется.

Но их время истекало, а Гарри Ван Дорн ни за что не отступится, неважно, что они с ним будут делать. Единственный шанс заставить события сойти с рельсов – убить его.

В том–то и проблема с такими маньяками, как Гарри, думала мадам, отпивая еще глоток вина. Пытки бесполезны, когда жертва наслаждается болью, и даже с профессиональным опытом Питера не расколоть Ван Дорна. Кроме того, за совершение таких действий платится цена. Одно дело – чистое исполнение. Другое – пытки, а у человеческой психики есть свои пределы. И она боится, что Питер Йенсен своих пределов достиг.

Убийство девушки, может статься, последняя капля. Но у мадам Ламберт не было выбора.

Как и у Питера.

Глава 6

Она никак не могла обрести дыхание. Несмотря на мягкий застланный ковром пол, Йенсен так сильно швырнул ее, что вышиб из нее дух, да вдобавок придавил коленом грудную клетку. Женевьева с усилием втянула воздух, дыхание вернулось, а с ним пришла и ярость.

Пленница резко дернулась, поймала лодыжку Йенсена и попыталась свалить его, но он оказался мощнее и тяжелее любого человека, с которым когда–либо она тренировалась. И тут ведь отнюдь не тренировка.

Йенсен дотянулся до рук Женевьевы, схватился за них и вздернул ее вверх. С босыми ногами она была гораздо ниже его, что доставляло ей неудобство, но все равно адвокатша не колеблясь со всей силы двинула вверх коленом.

И не достигла цели – Йенсен уже скрутил ее, завернув руки за спину, и повернул лицом к стене.

 – Барахтайтесь, барахтайтесь – зашептал он Женевьеве  на ухо, – но, право слово, какие чертовски жалкие попытки. Никогда не пытайтесь бить кого–то коленом по яйцам, если нет возможности после смыться. Черт, да мужчины в таком случае слетают с катушек, начинают сердиться и становятся чересчур опасными.

Она ничего не ответила, лихорадочно обдумывая, что бы еще предпринять. Подколенная область всегда уязвимое место, и есть различные удары, которые, как предостерегали мисс Спенсер, могут оказаться смертельными. Удары, которые ей следовало попытаться не мешкая применить.

А потом захватчик на шаг отступил. Она больше не ощущала себя распластанной по обшитой деревянными панелями переборке. Йенсен все еще удерживал Женевьеву за запястья, но она уже мысленно прикидывала, сможет ли снова пнуть его.

– На вашем месте я бы не стал этого делать, – забавляясь, произнес он вполголоса. – Вы выдаете каждое свое действие наперед, и совсем нетрудно вас остановить. И я предупреждаю, прекратите целиться мне в яйца. Раздражает.

Каким–то образом он уже исхитрился развернуть ее так, что она оказалась лицом к нему, и при  этом все еще крепко сжимал сильной ладонью ее запястья. Женевьева даже не уловила, что на мгновение он отпускал их – так увлеченно проделывала всю эту жалкую работенку, стараясь защититься с помощью техники, усвоенной в качестве старательной ученицы мастера Тенчи.

– Зато я умудрилась больно стукнуть вашего приятеля, – с вызовом заявила она.

– Верно. Но ведь Рено дурак, и он вас недооценил. Только вот боюсь, он из тех типов, что норовят затаить злобу. У меня нет особого стремления дать ему возможность отплатить вам, но если вы будете и впредь меня доставать, то я могу изменить свое мнение.

Ей хотелось ответить чем–нибудь резким, но она сообразила, что куда лучше предпочесть общение с Питером Йенсеном, чем лишенную воображения жестокость Рено, даже если Женевьеве светил призрачный шанс сбежать от француза.

Йенсен даже не запыхался. Эти глаза, которые она считала бесцветными, на самом деле оказались чистого ярко–синего цвета, что напомнило ей…

– У вас есть какой–нибудь раствор для контактных линз?

На мгновение, пораженный, он уставился на нее. Если ей не удалось свалить его с помощью любительских приемов самообороны, то по крайней мере она могла задеть его словесными шпильками.

– Прошу прощения?

– Вы ведь носили прежде цветные контактные линзы? А это означает, что где–то на борту есть раствор для них, и мне он нужен. Я ношу свои линзы почти сорок восемь часов, и они меня просто убивают. Мне следовало снять их, когда у меня еще имелась под рукой сумочка, но меня отвлекли более интересные вещи, а именно желание унести отсюда ноги.

Он быстро пришел в себя:

– Честно признайтесь, мисс Спенсер. Вы больше интересуетесь своими таблеточками. На уме у вас именно эта дрянь. И, кстати, не пытайтесь искать оружие, здесь нет ничего, что вы можете использовать, а окна слишком малы, чтобы вы смогли в них пролезть.

– Снова намекаете на мой вес?

Он невольно усмехнулся:

– Это бортовой иллюминатор, госпожа адвокат. Через него никто не сможет пролезть. Почему женщины так выставляют себя на посмешище, носясь с этим своим весом? Десять или пятнадцать фунтов – да какая разница. Разве что когда приходится таскать ваше бесчувственное тело.

Йенсен все еще держал ее за запястья, иначе Женевьева бы его непременно стукнула. Конечно же он, гад такой, точно знал, сколько она весит лишних фунтов, точно так же, как и какой размер одежды на самом деле носит.

– Вы ведь сами знаете ответ? – с фальшивой сладостью произнесла Женевьева. – Так не утомляйте меня.

– Тогда ведите себя хорошо.

Йенсен отпустил ее, и секунду она не шевелилась. Они постояли долгое мгновение. Он, наверно, выжидал, какой она сделает следующий ход, но раз Йенсен дал ясно понять, что вычисляет все ее попытки, то Женевьева сдалась. На данный момент.

– Не хотите уйти с дороги? – спросила она. – Или мне нужно переступать через вас?

Тюремщик сделал шаг назад, освободив путь, но оставаясь достаточно близко, чтобы в случае чего схватить пленницу снова. Крайне неприятное ощущение, когда тебя поймал в ловушку человек, который может предугадать каждый твой шаг. Женевьева гордо прошествовала мимо Йенсена, что трудновато было изобразить, ступая босыми ногами, и захлопнула дверь ванной комнаты.

Он был прав: ничего хоть в малейшей степени смертоносного там не водилось. Женевьева плеснула на лицо холодной воды, потом показала своему отражению язык. Спутанные волосы разметались по спине. Она заплела их в косу, перевязав конец зубной нитью, прежде чем вынуть контактные линзы. Женевьева понятия не имела, где ее сумочка, а только почувствовала, что болит голова и трясутся руки.

Открыв дверь ванной, она высунула голову. Йенсен сидел на прежнем месте, где Женевьева первый раз увидела его, и продолжал читать как ни в чем не бывало, словно ничего не было важнее, чем прочесть эту книгу. Наверно, так и есть, – он ведь единственный был хозяином положения.

– Эй, – позвала она. – Где моя сумка? Мне требуются очки и таблетки.

– Никаких таблеток, – возразил он. – Но я узнаю, сможет ли Ханс найти ваши очки. Там на столе кипа одежды – пока посмотрите, не подойдет ли вам что–нибудь. Для заложника в море Армани вряд ли годится.

А ведь он действительно определил, что это Армани, сукин он сын. Она сгребла одежду и вернулась в ванную, попробовав закрыть замок. Тот, разумеется, не работал. Она воздержалась от ворчания, пока снимала пострадавший костюм. Ей даже думать не хотелось, во сколько он обошелся. Сейчас приходилось волноваться о куда более важных вещах, чем потеря гардероба.

Женевьева вытянула из вороха мешковатые брюки–хаки и широкую белую футболку. Брюки висели на бедрах и даже с ее длинными ногами волочились по полу, поэтому она подвернула их несколько раз. Проверить свое отражение в зеркале Женевьева не соизволила – ее зрение без контактных линз или очков было проблематичным, да и, кроме того, в свете текущих событий совершенно не важно, каков ее внешний вид. Она открыла дверь и чуть не наступила на штанину, поскольку та развернулась.

Йенсен поднял взгляд, но Женевьева не смогла прочесть выражение на его лице. Вряд ли это удалось бы, даже будь у нее очки, – он ведь дока по части сокрытия своих реакций.

– Слишком длинные брюки, – прокомментировал он.