Виктор покраснел и сердито засопел. Подергивающаяся щека не предвещала ничего хорошего для затесавшегося в ряды братвы шпиона. Илья сидел с вытянутым лицом и машинально помешивал чайной ложкой в пустой чашке.

Я почувствовала перед ним серьезные угрызения совести. Действительно, так все мило начиналось, такое было душевное застолье с элементами забавного розыгрыша. Эдакий безобидный семейный спектакль с экспромтами, неожиданными поворотами сюжета, познавательными экскурсами в историю и литературу раннего средневековья Англии. И что из этого получилось?! Чудовищные обвинения, предвзятые суждения и несправедливые подозрения! Вот так, пришел человек в гости, сидел чинно, культурно отдыхал, в скатерть не сморкался, и на тебе!

Ни с того, ни с сего, внезапно выясняется, что им интересуются люди из одного широко известного ведомства. Что делать? Как жить дальше? Вот и поздравляй после этого знакомых девушек с праздником…

– Зачем товарищ из органов хотел познакомиться с Продавцом фокусов? – обвела Любаша нас широко открытыми глазами.

– Я думаю, – веско ответила баба Вера. – Что государственным людям тоже требуется широкий ассортимент фокусов для решения внутри-и внешнеполитических задач. Боюсь, Оптовому поставщику чудес грозят крупные неприятности. Догадываюсь, что для осуществления своих планов, они не остановятся ни перед чем. Что там может быть: шантаж, угрозы, подкуп, похищение… Вы, Илья, находитесь в серьезной опасности.

Тот дернул себя за ухо, тряхнул головой и воспрял духом.

– Ерунда! – весело отмахнулся он от мрачных тетушкиных предсказаний. – Разве могут они справиться с Продавцом фокусов?! Он не уловим. Применит на практике свои фокусы, разные, там, кепки-невидимки, стреляющие яблоки и летающие веники, и обведет товарищей из органов вокруг пальца. И потом, я надеюсь на Машу. Ведь ты не предашь меня? – просительно заглянул он мне в глаза, и столько в них было мольбы и надежды, что я чуть не кинулась ему на шею, уверяя, что никогда и никому не отдам его по собственной воле.

Мой душевный порыв прервали трели мобильного телефона. Виктор приложил аппарат к уху, несколько раз солидно ответил в трубку: "Ну!", и встал.

– Служба, – развел он руками в ответ на наши уговоры отведать кофе. – И ты собирайся, – велел он Любаше. – Со мной поедешь, мне так спокойней будет.

Мы все столпились в прихожей. Мужчины крепко жали друг другу руки, баба Вера еще раз расцеловала нашего спасителя, и торжественно поклялась, что никогда не забудет его благородного поступка. Любаша выглядывала из-за спины своего милого и корчила мне какие-то смешные рожицы, рисовала пальцем в воздухе прямоугольник и беззвучно артикулировала непонятные слова. Я ей кивала головой и желала счастливого пути. Наконец, влюбленные покинули наш дом. Тут и Илья засобирался. Мы топтались возле вешалки и смущенно обменивались незначительными фразами.

– Сходи, Маша, проводи гостя, – не выдержала тетушка, сунула мне в руки дубленку и вытолкала нас за дверь.

Снег прекратился. Подморозило. Город укрыла белая шкура Большой медведицы. Под ногами хрустело снежное стекло. Магниевые искры вспыхивали каскадом фейерверка, отражая свет одинокого фонаря. Дыхание нежным облачком срывалось с губ и растворялось ангелом в холодном воздухе.

Мы, не спеша, обогнули двор, и подошли к трансформаторной будке, возле которой Илья оставил свою машину. Пикап сладко спал в берлоге под снежной периной. Жаль было его будить. Мы сделали еще один круг по двору и остановились возле детских качелей. Мне показалось, что количество машин в нашем дворе увеличилось. То ли благосостояние соседей возросло, то ли многочисленная родня посетила жильцов нашего дома, чтобы встретить День независимости в тесном семейном кругу.

Двор выглядел сценической площадкой к какой-то очень знакомой пьесе.

Невидимый режиссер взмахнул рукой, и софит луны вынырнул из-за туч, осветив нас ярким лучом. Мы были одни на сцене. Статисты скрывались где-то за кулисами, даже собачников не было видно. Ночную тишину прерывали лишь редкие звуки проносящихся по далекой улице машин и трамваев.

– Ты все еще ее любишь? – самым безразличным тоном, на какой была способна, спросила я.

– Кого ты имеешь в виду? – прекрасно понял он, о ком я говорю.

– Твою бывшую жену, – все также безразлично уточнила я.

– Разве можно любить ураган, извержение вулкана или какое-нибудь другое стихийное бедствие? – удивился он, взял мою ладонь и приложил к своей щеке.

– Давай больше не будем затрагивать эту тему… У меня такое чувство, что все, что было со мной раньше, теперь не имеет никакого значения.

– Что же теперь имеет значение? – тихо спросила я, ощущая, как бешено колотится мое сердце.

– Некая девушка с глазами лесной нимфы, – наклонился Илья к моим губам.

– Которая околдовала меня с первого взгляда.

– Так ты не будешь распиливать меня на две половинки? – потянулась я ему навстречу.

– Нет, конечно, – поцеловал он меня в уголок губ.

– И ты не Продавец фокусов? – таяла я сосулькой в его руках.

– Нет… – выдохнул он.

– Так кто же ты? – прикрыла я в истоме глаза лесной нимфы.

– Я – фотограф… – чуть слышно откликнулся он.

– Как?! – отшатнулась я в ужасе. – Так это ты подсматривал за мной и фотографировал для шантажа? Извращенец! Ненавижу!!!

Я залепила ему хорошую пощечину и опрометью бросилась домой, совершенно не понимая, что случилось с моими глазами, почему все декорации вокруг преломляются как в искривленном зеркале, отчего моим щекам мокро, и откуда на губах появилась соль морского прибоя. Илья так и остался стоять возле детских качелей, потирая щеку и растерянно глядя мне вслед. Луч лунного прожектора освещал его одинокую фигуру. Символом боли и отчаяния казались на снегу резкие тени… Занавес…

Именно горячие слезы и были виноваты в том, что приключилось дальше. Я влетела в подъезд и не обратила внимания на то, что что-то изменилось на площадке первого этажа. Нечто большое и громоздкое заслонило свет лампочки.

Какая-то мохнатая лапа опустилась на мое лицо и прикрыла рот и нос. В доме начались сейсмические подвижки, потолок полетел вниз, а стены ринулись навстречу друг другу. Вязкий туман окутал мое тело, и наступила Вселенская тьма. Время закрутилось спиралью и ухнуло в Черную дыру.

Кривые буквы плясали лезгинку, строчки лихо отплясывали гопака. С большим трудом мне удалось утихомирить их, выровнять в прямую линию и понять, что там написано: "… перестанет быть нарицательным.

Я подхожу к самому напряженному моменту повествования. Ночь в Гефсимании… Христос велел Иуде привести стражу в глухой сад за Кедроном, где Учитель часто уединялся с Апостолами. До назначенного часа еще было немного времени. Ученики, осоловевшие после сытного Пасхального ужина, быстро уснули. Иисус позвал Петра, Иакова и Иоанна и отошел с ними в глубь сада. "Душа Моя скорбит смертельно, – сказал Он. – Побудьте здесь и бодрствуйте". Однако тех одолела дремота.

Отойдя "на расстояние брошенного камня", Назарянин принялся молиться.

Но молился ли Он? Слова, которые долетали до учеников, были полны смертной муки. "Авва, Отче, все возможно Тебе! Пронеси эту чашу мимо Меня! Но не чего Я хочу, а чего Ты… Не Моя воля, но Твоя да будет". Отчего так страдал Иисус? Был ли то естественный страх перед физической болью и смертью? Но ведь его побеждали и более слабые. Почему так мучился Человек, все уже давно решивший для Себя? Что-то было такое, отчего Он плакал, въезжая на ослице в Иерусалим, отчего душа Его "была смущена" и отчего ночь в Гефсимании стала для Него настоящей пыткой!

И я знаю, что это было: любовь к женщине! Да! Огромная, всепоглощающая, внезапная, как лавина, она обрушилась на Него, сметая все на своем пути.

Сердце и разум рвали Его душу на части. Первая любовь почти сорокалетнего Мужчины, Который никогда ничего не чувствовал и не делал вполнакала – это, я вам скажу, серьезная вещь!

Он отчаянно не хотел умирать! Он хотел жить, любить и быть любимым, как бы это не звучало банально. Тот, Который говорил: "Я и Отец – одно", хотел земного счастья! Недаром важнейшая Заповедь, которую Он щедрой рукой подарил миру в последние дни Своей жизни, говорит о любви: "Возлюби ближнего своего, как самого себя". Сейчас мы понимаем эту Заповедь в широком смысле слова, но тогда, я уверен, перед Его мысленным взором стоял конкретный человек, которого Он возлюбил. Невозможно представить, каких титанических усилий Ему стоило принять окончательное решение! Вот почему Он сказал Петру, разбудив того под оливковым деревом Гефсиманского сада: "Дух бодр, но плоть слаба".

Дальше все пошло по плану…".

Буквы стали съеживаться, терять четкость и взрываться маленькими бомбочками. На месте взрывов появлялись неоновые цветы. Маленький кусочек времени вынырнул из космической воронки, и Вселенская тьма немного расступилась. В поле моего зрения оказалось пухлое белое облако. На нем, как на лежаке курортного побережья Черного моря, уютно устроился Лаврентий Палыч. Он лежал на спине, заложив передние лапы за голову. Одна задняя лапа была согнута в колене, и на ней покоилась другая конечность. Полосатый хвост свешивался с облака, покачиваясь из стороны в сторону вялым маятником.

Лаврентий мечтательно глядел куда-то ввысь, явно наслаждаясь негой и покоем.

– Товарищ Берия, – позвала я его. – Я вижу, Вы самоустранились от решения важных стратегических задач. Мы не можем предаваться ленивому созерцанию темноты в период резкого обострения внутрипартийной борьбы. Наша задача – мобилизовать внутренние ресурсы для достойного отпора неведомым врагам. Каковы будут Ваши предложения?

Лаврентий вынул лапу из-под головы, поковырял когтем между зубами, цыкнул языком и скосил глаза в мою сторону.

– Вся жизнь – борьба, покой нам только снится, – процитировал он. – Вот и нежный мотылек, трепеща в нетерпении крылышками, порхает в сторону лампы накаливания. Не ведая сомнений, он стремится в Геенну Огненную. И ждут его там протуберанцы боли и бесславный конец карбонизированного белкового соединения. Стоит ли ускорять процесс круговорота жизни и смерти? Кому нужен бездумный героизм?.. Не слышу ответа! Ага, Вам нечем крыть, милая Мария Сергеевна! Так послушайте, что я Вам скажу… Рациональный подход к решению многоходовой задачи – вот гарантия победы в рыцарском турнире, где нет правил боя, где коварство и обман – главные добродетели, а подлость возведена в ранг доблести. Более того, скажу я Вам, уважаемая Мария Сергеевна, все так усложнилось, что черное кажется белым, а белое – черным.

Правда и ложь переплелись в таком замысловатом узоре, что даже по внешнему виду, Вы не сможете определить своего противника. Доспехи скрывают фигуру, забрало прячет черты лица. Геральдические знаки на щите покрылись патиной от времени. Тридцать три рыцаря твердой рукой в железной перчатке сдерживают своих закованных в латы коней. Тридцать три рыцаря держат по тяжелому копью, и уперты те копья в надежную опору. Кто из них враг? Стоит ли идти напролом и ломать копья в неравном бою? Не лучше ли отступить, дождаться арьергарда, обойти противника с фланга и ударить в тыл, используя преимущества внезапной атаки? Что скажете, Мария Сергеевна?

Лаврентий перевернулся на живот, вытянул задние лапы и подпер голову передними. Хвост он задрал вверх восклицательным знаком.

– Хм… – растерялась я. – А Вы уверены, Лаврентий Палыч, что противник не выдаст себя неосторожным движением или голосом? Если внимательно присмотреться, то всегда можно отличить друга от врага.

– Ах, молодость, молодость… – покачал он головой. – Как все кажется просто и логично в Вашем возрасте! Вы забываете об иллюзорности трехмерного пространства. Тот, кто владеет тайной оптического обмана, кто подчинил себе мираж фокуса, тот и диктует правила турнирного боя. Позвольте проиллюстрировать мою мысль на примере одного стихотворения уже упоминавшегося однажды поэта, – Лаврентий взбил облако, как подушку, вальяжно развалился на нем в позе тучного этруска и, дирижируя себе передней лапой, начал:

– Гаснет свет. Окончен бал…

Человек ботинки снял.

Снял цилиндр, фрак, живот – Он ему немного жмет.

Отцепил свои часы, Уши, бороду, усы.

И улыбку до ушей Спрятал в ящик от мышей.

Снял копну густых волос.

Положил на полку нос.

И, вздыхая, лег в кровать…

Завтра снова надевать!

Кот подмигнул мне одним глазом, наклонился к краю облака и сделал лапой движение гребца. Белая подушка поплыла плоскодонкой по волнам невидимого потока. Течение подхватило воздушный плот и резво унесло его прочь из моего поля зрения.

– Куда же Вы, товарищ Берия? – растерянно промямлила я, наблюдая стремительное исчезновение плавсредства.

Тут Вселенская тьма опять окутала меня шелковым коконом, и маленький осколок времени засосало в космический пылесос.

Глава 17

– Где я? – поинтересовалась я у Тьмы, особо не рассчитывая на ответ.

– В гостях у покойного Куприяна, – ответила Тьма Любашиным голосом.

– Что, уже на кладбище? – ужаснулась я.

– Нет еще, но скоро там будем, – порадовал меня Голос.

Моя душа прислушалась к своим ощущениям и была вынуждена признать, что не чувствует давящей духоты могилы. Вокруг было просторно. Запахи процессов гниения не портили окружающую среду, и мерзкие черви не приступили к своему пиршеству. Видимо, телесную оболочку уже кремировали, а душа была еще не в курсе событий и беседовала с другими ангелами.

– Вот и верь после этого людям, – проворчала я. – Где обещанный туннель, яркий свет, музыка?

– Зачем тебе свет? Ты что, собираешься здесь книжки читать? – ехидно поинтересовался мой невидимый собеседник.

– Действительно, – согласилась я, ощущая грусть и неземную мудрость. – Теперь это не имеет никакого значения. Земные знания нам уже ни к чему.

Отныне наш удел – бороздить безбрежный океан Космоса и наблюдать людскую суету с философским спокойствием. Жаль, что здесь так пусто и темно. Я представляла себе это несколько иначе. Ну, скажем, комфортабельные облака, ровный климат, элегантное одеяние, сияние нимба над головой… Вот и крылья подсунули какие-то неудобные, третьесортные, – пожаловалась я, чувствуя в районе лопаток жесткую ребристость.

Рядом послышалось непонятное хрюканье, всхлипы, тонкое повизгивание и возгласы: "Ой, мамочки, держите меня…". Потом все это переросло в гомерический хохот и закончилось икотой. Ну, надо же, какая у Любаши неунывающая душа! Даже после смерти она пребывала в хорошем настроении.

– Так ты думаешь, что мы в раю? – давился смехом Голос. – Что мы – ангелы?

– А-а! – окатило меня волной ужаса. – Ну, конечно, как я могла помыслить об этом! Грехи наши тяжки…

Я тяжело задумалась, припоминая все свои прегрешения, начиная с тайком съеденной конфеты в четырехлетнем возрасте, и заканчивая переходом улицы в неположенном месте на красный свет светофора в зрелые годы. И гореть мне отныне мотыльком в Геенне Огненной! Да, это заслуженная кара! Если бы не гордыня, я бы сразу поняла, где нахожусь. В темноте пахло сыростью, не полностью сгоревшим газом и нежилым помещением. С разных сторон доносились до меня булькающие и журчащие звуки. Что-то гудело с трансформаторной монотонностью и дышало влажным паром.

– Так-так, Круг первый – некрещеные младенцы. Нет, не подходит. Не та возрастная категория… Круг второй – сладострастники. Ну, это они хватанули!.. Круг третий – чревоугодники. Уже ближе, но только по праздникам… Круг четвертый – скупцы и расточители. Это вряд ли… Круг пятый – гневные. Тоже не похоже… Круг шестой – еретики. Совсем не в ту сторону…

– Что ты там бормочешь? – поинтересовался хихикающий Голос.

– Не мешай, – отмахнулась я. – Вспоминаю классификацию Адовых кругов по Данте… Круг седьмой – тираны, убийцы, разбойники – в первом поясе, самоубийцы и моты – второй пояс, богохульники и содомиты – в третьем поясе.

Фу, гадость какая!.. Круг восьмой – сводники и обольстители, льстецы и прорицатели, мздоимцы и лицемеры, воры и лукавые советчики, зачинщики раздора, поддельщики металлов, денег и слов… Ну, разве что поддельщиков слов нам можно инкриминировать, да и то с большим натягом… Круг девятый – предатели родных, предатели родины и единомышленников, предатели друзей и сотрапезников, предатели благодетелей, и, наконец, предатели величества божеского и человеческого. Это отметаю категорически… Ерунда какая-то!..

Мы не проходим ни по одной статье! Нас некуда приткнуть! И куда подевался Харон? Лодку латает? Прохудилась что ли? Черти что! И у Люцифера в доме уже нет никакого порядка!.. И где врата Ада?! Только не говори мне, что их поставили на капитальный ремонт!

– Прекрати сейчас же! – всхлипнул Голос и опять закатился смехом.

Минут пять я слушала стоны, всхрапы, вой и истерический хохот. Печально было сознавать, что несчастная Любашина душа лишилась последнего разума.

Видимо, страшные испытания выпали на ее долю в Преисподней. А может быть, мы с ней обе обезумели, и нас приняли в отряд молодых бесенят?! Ну, конечно, как еще объяснить отсутствие котлов, кипящей смолы и раскаленных сковородок!

Раз мы не грешницы, значит, мы черти на стажировке.

– Ты не знаешь, – поинтересовалась я. – Почему, когда отрастают рога и хвост, то в голове стоит звон, во рту противный привкус, ломота в теле и очень хочется пить?

– Ой, не могу больше!.. – простонал Голос и перешел на изможденные хрипы.

– Ты можешь мне по-человечески объяснить, – обиделась я. – Как мы сюда попали, куда подевались все черти, почему мы тут сидим в одиночестве и где мой трезубец?

– Отвечаю по порядку, – взял себя в руки веселый Голос. – Тебя сюда принес на плече какой-то бугай и сбросил на пол, как мешок с картошкой.

Чем-то они тебя усыпили… Лично мы с Виктором приехали в загородный дом Куприяна по собственной воле. Тут-то нас и ждали! Мешок на голову, руки за спину и сюда, в подвал… Все черти наверху… А в одиночестве сидим, потому что Виктора в другую сторону поволокли и куда его кинули, мне не ведомо, – тут Голос шмыгнул носом и трубно высморкался. – Насчет трезубца ничего сказать не могу. Но, когда тебя сюда притащили, никакой вилки при тебе, точно, не было.

– А-а! – озарило меня. – Так мы живы?!

Я несмело пошарила рукой и удостоверилась, что дубленка с моим телом внутри – на месте. Рога на макушке и хвост в положенном месте – не прощупывались. Попутно выяснилось, что лежу я на бетонном полу, а под головой у меня что-то мягкое, похожее на Любашину куртку. Прилив храбрости позволил мне приоткрыть глаз и оглядеться.

Мы находились внутри полутемного бетонного куба. Под потолком имелось вентиляционное отверстие, забранное решеткой, через него в темницу проникал электрический свет. Любашина душа, облаченная в телесную оболочку, обнаружилась рядом. Она сидела на деревянном ящике из-под стеклотары. Нас окружали водонагревательные аппараты и цистерны, а вдоль бетонных стен тянулись трубы разнообразного калибра. Местом нашего заточения оказалась бойлерная. С каждым разом тюремные условия становились все более гуманными и комфортабельными. Мне было тепло и запахи не вызывали реакцию отторжения.

Если так пойдет и дальше, то, в конце концов, мы сможем рассчитывать на башню слоновой кости.

– Так мы опять в плену?! – обрадовалась я. – Вот счастье! И давно мы здесь?

– По мне, так сто лет, – разом погрустнела моя подруга. – А главное, неизвестно, чего хотят похитители. И сумку у меня конфисковали вместе с мобильником… Прошлый раз в Малаховке не в пример лучше было. Я уже прикидывала, выпиливать здесь нечего – дверь железная, и подкоп не получится – кругом бетон. Необходим принципиально новый подход к решению проблемы. Что будем делать?

– Песни петь, – буркнула я, понимая, что теперь мы попали к серьезным людям.

Любаша поняла меня буквально и затянула во всю мощь своих легких:

"Степь да степь кругом, путь далек лежит, в том краю глухом умирал ямщик".

Получалось красиво. Ее голос отражался от бетонных стен, резонировал от труб и приобретал мягкие полутона. Я подхватила слова, но, лежа, петь было неудобно. Пришлось сесть. В голове все еще гудел набат, и чувствовалась сухость во рту, однако, тошнота прекратилась. Песню мы закончили профессиональным дуэтом. Еще несколько репетиций, и мы смело можем давать концерты на тюремных подмостках.