Писатели и издатели

Норман Мейлер. Всегда хочется быть выше этого страха, но порой я по-прежнему думаю: «Отзывы будут хуже некуда. То, что я пишу, никого не порадует, а кое-кого очень даже опечалит». С другой стороны, риск захватывает и дарит ощущение свободы.

Иногда с самого начала понятно, что замысел обречен на провал. В случае с книгой о Древнем Египте было бы куда интереснее, если бы ее написал какой-нибудь неизвестный автор. Читатели сгорали бы от любопытства: что это за новый оригинальный писатель? Когда я работал над «Вечерами в древности», я заранее знал, что первые страниц пятьдесят читатель будет листать книгу, недоумевая: «О чем это пишет Мейлер»? Это выведет его из равновесия, ведь в наши дни каждый хочет прослыть проницательным человеком. Приятно думать, что полностью контролируешь ситуацию. А если кто-то поступает вопреки ожиданиям, это здорово раздражает.

М. Ш. Что вас спасает в таких ситуациях?

Н. М. Уверенность в себе как профессионала. Не самонадеянность, а именно уверенность. Если я не умнее своего рецензента, проблем не избежать. В конце концов, я лучше всех знаю свою книгу. Поэтому, читая дурной отзыв, я просто о нем забываю. И это помогает, кроме тех случаев, когда помочь уже невозможно. Потому что если нет ни одной положительной рецензии, это катастрофа.

Как правило, не важно, хороша ваша книга или плоха. В любом случае хороших и плохих отзывов будет примерно поровну. Самая отвратительная книга наверняка получит три положительных рецензии из десяти, в то время как гениальная получит шесть. Случается, что по всей стране книга получает исключительно хорошие или исключительно плохие отзывы; это происходит в том случае, если она импонирует или противоречит каким-то общенациональным ценностям — обычно такое не остается без внимания прессы. Грубо говоря, это может быть роман, цинично отзывающийся о трагедии 11 сентября.

Громкий литературный успех — дело случая. Роман «Нагие и мертвые» был моей крупнейшей литературной удачей. В 1946 году люди уже не так интересовались книгами о войне. Однако «Нагие и мертвые» вышли в 1948-м, и к тому времени читающая публика уже созрела для очередного военного романа. Выйди книга раньше, не уверен, что она пользовалась бы таким же успехом.

С другой стороны, когда я заканчивал «Вечера в древности» (на которые у меня ушло одиннадцать лет), я жалел, что работал недостаточно продуктивно и не завершил книгу на год раньше. Это дало бы мне определенное преимущество. За год до выхода книги Египет был в моде. В музее «Метрополитен» в Нью-Йорке прошла большая выставка, которая потом отправилась путешествовать по стране. Но когда «Вечера в древности» увидели свет, было уже поздно. Интерес практически пропал. То же самое произошло с «Призраком Проститутки»[10]. Роман был опубликован в 1992-м, «холодная война» уже закончилась. Тема утратила актуальность. Между тем семью годами раньше, когда я брался за книгу, ЦРУ еще вызывало интерес. Вывод: не пишите с расчетом на то, что читателей заинтересует тема книги — и, соответственно, возрастут объемы продаж. К тому моменту, когда книга будет готова к печати, все может измениться. Расчет здесь бесполезен, полагаешься только на случай.

Ах, популярность! Писатель приносит книгу, издатель решает ее прорекламировать, — появляется слабая надежда, что она станет бестселлером, — и вот автор соглашается поехать в рекламный тур, чтобы привлечь внимание читателей.

Я думаю, что любой писатель, к которому рано пришел успех — Капоте, Видал, Стайрон[11] да и я сам, — сталкивался с тем, насколько нелегко проявлять живой интерес к людям, когда сам оказываешься объектом всеобщего интереса. Подобное тщеславие особенно остро ощущается во время рекламного тура. Вы становитесь центром внимания. Обратная сторона медали — вас начинают использовать всеми возможными способами. Ведь карьера журналиста напрямую зависит от того, сможет ли он взять вас в оборот.

При этом учтите, что три журналиста из четырех вашу книгу не читали. На то, чтобы задать вам вопрос, они потратят два процента своей энергии, вам же для ответа понадобятся остальные девяносто восемь. Например: «Расскажите о вашей книге». Ответьте несколько раз на этот вопрос — и почувствуйте себя так, будто толкаете в гору лимузин, у которого заглох мотор.

Для читателя, стесненного в средствах, покупка хорошо изданной книги — сакральный ритуал, поэтому он должен испытывать к вам как к автору определенное уважение, граничащее со священным трепетом. Если репутация у вас скандальная, — и неважно, что ваше имя у всех на слуху, — ваши книги будут продаваться гораздо хуже, чем вы ожидаете. Успешные писатели, как правило, стараются не провоцировать читающую публику — например, Сол Беллоу или Джон Апдайк. Лишь немногие могут нарушить этот закон. Например, Капоте. Или Видал. Я — не могу.

Каждый раз, когда обо мне пишут в газетах, я чувствую, что мне как писателю это вредит. Тут ничего не поделаешь. Одна из причин, почему обо мне всегда пишут, такова: журналисты вообще пишут об одних и тех же людях. Это игра, в которой не больше нескольких сотен участников. Если представить их в виде колоды Таро, мне досталась бы карта Шута. Раньше я пытался провести жесткую границу между тем, что обо мне пишут, и тем, каков я на самом деле. Однако с возрастом все чаще чувствуешь себя эдаким чудаком в прохудившихся ботинках, затерянным где-то в Майами. Уже бесполезно бороться с тем, что стал легендой. Теперь же это бальзам на душу.

Если вам когда-нибудь, в силу коммерческого успеха вашей книги, придется работать с киностудией, не пытайтесь завоевать расположение начальника (начальницы) Номер Один. Добейтесь одобрения у начальника Номер Два. Потому что если Номеру Один понравится ваша книга, а Номеру Два — нет, дело не сдвинется с мертвой точки. Номер Один привык во всем соглашаться с Номером Два.

Здесь есть своя логика. Если Номер Один настоял на том, чтобы снять фильм по вашей книге, и этот фильм провалился, Номер Два ощущает свое превосходство. В случае, если компания понесла большие убытки, Номер Два имеет все шансы в скором времени стать Номером Один. Напротив, если фильм оказался прибыльным, Номер Два никогда не простит Номеру Один подобной проницательности.

Предположим, Номер Один согласился с Номером Два и не стал снимать фильм по вашей книге. Фильм сняла другая компания и потерпела неудачу. Тогда Номер Два гордо заявит: «У меня отличный начальник, который прислушивается к моим советам и уважает меня. Ведь он знает, что я всегда прав». Конечно, если фильм успешен, Номер Два окажется в незавидном положении.

Вывод: ищите начальника Номер Два и молитесь, чтобы ему понравилась ваша книга.

С другой стороны, если вы уже написали все, что могли, забудьте об этих правилах. Я потратил пятьдесят лет на то, чтобы их усвоить. А в сущности, оно того не стоит. Я до сих пор не знаю, как найти начальника Номер Два.

Приведу еще пример из своей практики. «Американская мечта» была опубликована в 1964 году в журнале «Эсквайр». В одном из эпизодов герой, чернокожий, двадцать раз произносил слово «дерьмо». Сейчас мне бы вполне хватило и двенадцати, но я знал, что, употреби я это слово двенадцать раз, редакторы убрали бы пять. Поэтому я написал слово «дерьмо» двадцать раз. Редакторы подняли крик, и я остановился на двенадцати. Они были счастливы, я тоже.

Шлюха

Помню, много лет назад мы с Гором Видалом говорили о судьбе романа. Мы вспоминали наше мрачное прошлое: пиратов, головорезов, вымогателей, наемных убийц, сутенеров, насильников и прочих негодяев, с которыми нас сводила судьба во время путешествий по литературным мирам, и в результате констатировали — Гор с желчной радостью, а я с тревогой, — что за последние годы наше ремесло пришло в упадок. Мы исходили, так сказать, из интересов профсоюза. Дело было не в том, что современные романы стали хуже по сравнению с послевоенными, а наши знакомые перестали ими интересоваться. Ухудшились условия работы. Редко когда можно было услышать хороший отзыв о романе. Хвалили, в основном, журнальные эссе или пьесы, причем само обсуждение занимало не более пяти минут, а затем писатели весь ужин говорили об актерах, чиновниках, друзьях, обществе или, не дай бог, о внешней политике. На романах больше нельзя было заработать. Прежде это, за редким исключением, тоже было невозможно, однако всегда оставался призрачный шанс, что книга станет бестселлером. Теперь, с появлением изданий в мягкой обложке, большой удачей (даже для автора серьезного романа, собравшего хорошие отзывы) была продажа тридцати-сорока тысяч экземпляров. Большинство читателей предпочтет подождать год, пока книга не выйдет в более дешевом издании.

Итак, мы смирились с этим, а также с посредственностью книжных обозревателей, безразличием издателей, разобщенностью самих писателей, клеветой, готовностью большинства из нас слушать про чужие неудачи, ужасами писательской профессии — часами одиночества, ревнивыми соперниками, претензиями друг к другу, уязвленным авторским самолюбием, предательским непостоянством вдохновения, изменчивостью литературной моды. Поскольку мы оба, поработав несколько лет в других жанрах, снова вернулись к романам, в наших словах звучала веселая ирония. Мы были настроены вовсе не так пессимистично, как могло показаться.

Наконец я рассмеялся: «Гор, признайся, роман для писателя — все равно что хорошая шлюха. Кажется, ты выбросил ее из головы, знакомишься с другими женщинами и чувствуешь, что можешь наслаждаться жизнью, что наконец-то избавился от нее и больше не будешь страдать. А потом сворачиваешь за угол — а там она, ждет, улыбается, — и ты снова оказываешься в ее ловушке. Мы с тобой по-прежнему в ее руках».

Видал криво усмехнулся — так он выражал восхищение, когда собеседнику приходил в голову удачный образ. «Действительно, — сказал он, — роман — это хорошая шлюха».

Каждый романист, стоит ему переспать с такой шлюхой (муза приходит только к поэтам или к тем, кто пишет рассказы), начинает потом хвастаться, как солдат, вернувшийся из борделя: «Ну я ее сделал!» В то время как шлюха, лежа на пустой постели, усмехается: «Сначала он был такой милый, а под конец совсем — п-фф! — сдулся».

Писатель показывает в романе собственный характер. Его лень, жеманство, легкомыслие, самодовольство, трусость, непомерные амбиции и так далее в силу самой логики повествования найдут отражение в книге. Некоторые авторы умеют скрывать свои слабости; некоторые гениальным образом превращают их в своеобразие стиля. Как бы то ни было, ни один писатель не может полностью спрятать свой характер. Для начинающего романиста это, наверное, худшее открытие.

Еще пару слов о шлюхе. Один мой приятель, прочитав этот текст, сказал: «По-моему, хорошее название для книги: „Я ее сделал“». В ответ я уверил его, что едва ли когда-нибудь решусь на такой заголовок.

Мордехай Рихлер

Дневник гастролирующего писателя

Водевиль не умер. Просто на смену традиционному кордебалету, юмористам, жонглерам и дрессированным собачкам пришли нудные писатели: не успевая опомниться от многочасовых перелетов, они читают отрывки из своих романов в каком-нибудь книжном магазине, где наберется едва ли с десяток потенциальных покупателей. Как сообщает «Книжное обозрение Лос-Анджелес таймс» от 29 октября 1997 года, в одном только Лос-Анджелесе на этой неделе проходит около восьмидесяти выступлений. В числе прочих заявлены Питер Дж. Харрис, автор «Госпела для вампира», Молли Катцен с ее «Вегетарианским раем», Терри Берланд с книгой «В мире телерекламы», Джаред Даймонд с бестселлером «Почему нам так нравится секс», а также весьма сомнительный «Литературный семинар для девочек» в галерее на бульваре Венеция. Впрочем, есть в афишах и общепризнанные гении: Джон Берджер, Джеймс Эллрой, Джудит Росснер, Арундати Рой и Уилл Селф[12].

16 сентября 1997 года, Монреаль

По всем приметам мой рекламный тур по Канаде обречен на провал. Вечером, накануне отъезда, по дороге в любимый бар на Кресент-стрит меня настиг какой-то господин из Ванкувера.

— Вы Мордехай Рихлер?

— Да.

— Разрешите пожать вам руку. Я прочел все ваши книги, вы отличный писатель.

— Спасибо.

— Скажите, а на жизнь вы чем зарабатываете?

В тот же день пришло письмо из Гамильтона, провинция Онтарио, предлагают выступить в колледже: «Ваша книга „Ученичество Дадди Кравица“ уже много лет входит в обязательную программу по литературе. Студенты так удивились, узнав, что вы еще живы».

17 сентября, Торонто

Читаю лекцию в фонде Уильяма Доннера. За ланчем перед лекцией у меня берет интервью некая Янь Вон из «Глоб энд мейл».

— Какой у вас рост?

— Метр семьдесят три, — потрясенно отвечаю я.

— А у вашей жены?

— А зачем это вам?

— Читателям нужен ваш словесный портрет.

Продолжая литературные изыскания, она спросила, получают ли наши дети традиционное еврейское воспитание. При этом сообщила, что ее муж — еврей, и с самодовольной улыбкой заметила:

— Мы проводим седер[13] каждую пятницу.

— Очевидно, это какой-то еврейско-китайский обычай. У нас седер только раз в год, на Пейсах.

Наконец, я ей надоел, и она заявила:

— Вы не оправдываете свою репутацию. И вам не следовало столько пить — хотели, наверное, произвести на меня впечатление.

Между тем в гостинице меня поджидал шестистраничный факс. Привет от издательства «Кнопф Канада». В факсе — список интервью и презентаций, которые я должен провести во время поездки. Вообще-то я осторожно отношусь к утренним телешоу, с тех пор как одна не в меру жизнерадостная девица впихнула мое выступление между кулинарным мастер-классом и интервью с экстрасенсом. Размахивая моим романом, она вопрошала: «Это реальная история или вы ее просто выдумали?»

Конечно, выход книги не всегда был сопряжен с такой пыткой. Прежде, будучи молодым лондонским писателем, я приносил издателю рукопись и тут же слышал, что успех моей предыдущей книги был явно незаслуженным. А девять месяцев спустя, когда книга выходила, заботливые друзья сами зачитывали мне по телефону разгромные рецензии, а то мало ли, вдруг я что пропустил. Были, были времена, когда писателям не оставалось ничего другого, как мотаться по всей стране с доверху набитыми чемоданами, пытаясь продать собственные книги. Много воды утекло с тех пор. В последний раз в Нью-Йорке я, как и все остальные писатели, катался на лимузине из магазина в магазин, раздавая автографы. Известно, что магазин может вернуть нераспроданные экземпляры в издательство, однако к подписанным книгам это не относится. Поэтому обычно сопровождающий агент договаривается с писателем: «Я буду забалтывать продавцов, а ты пока подпиши побольше этих чертовых книг».

Брюс Джей Фридман однажды рассказал мне, как проходила презентация его нового романа, на который ровно за день до мероприятия вышла блестящая рецензия в «Бостон глоб». Посетителей — ноль. «Как вы думаете, — спросил Фридман продавца, — что было бы, если бы в „Бостон глоб“ книгу разругали?»

Похожая история случилась и со мной. Лет десять назад меня пригласили на ежегодный книжный салон в Монреале, где я вместе с переводчиком должен был представлять новое издание «Ученичества Дадди Кравица» на французском языке. Наш стол был заставлен книгами, и вот многотысячной толпе объявили, что на двенадцатом стенде раздают автографы. Проходит десять минут — никого нет. Наконец, у нашего стола останавливается какой-то мужчина, протягивает мне сигарету и спрашивает: «Огоньку не найдется?»

18 сентября, Торонто

Расписание встреч от «Кнопф Канада»:

«12.30 — интервью с Лиз Рензетти для общенациональной газеты „Глоб энд мейл“ в ресторане „Авалон“ (отдельный зал, курить разрешается и т. д.)».

Отдельный зал? И так далее?! Интересно, чего они от меня-то хотят?

«15.00–16.00 — интервью для местной газеты „Ай уикли“ с Робин Гиллэм (жен.)».

Что ж, теперь я стареющий мэтр (муж.), умудренный опытом писатель (общенационального значения) и больше не делаю наивных ошибок. Например, не участвую в радио- и телепередачах. Как-то раз в Чикаго меня, вместе с двумя другими писателями, пригласили выступить в ночном ток-шоу. Сели мы за стол и вдруг видим, как звукорежиссер в аппаратной разворачивает перед нами плакат с надписью «Помни, Дейв, сегодня полнолуние». Когда до меня дошла очередь, я начал, как полагается, рассказывать о муках творчества, о боязни чистого листа и так далее. И тут кто-то из телеслушателей задает мне вопрос: «Все это здорово, Морд, но мне интересно, почему у нас в Норд-сайде целую неделю не вывозят мусор?»

Вот уже несколько дней я разъезжаю по стране и, признаться, порядком устал от повторяющихся вопросов:

— Почему вы пишете от первого лица?

— А почему бы нет?

— Вы пользуетесь компьютером, мистер Рихлер?

— Нет, каждое утро надеваю шелковый халат от Армани, бархатные тапочки с фамильным вензелем от Диора и беру в руки гусиное перо.

25 сентября

Летим с женой в Лондон на презентацию «Версии Барни»[14]. Хорошие новости: «Дейли телеграф» и «Санди таймс» опубликовали блестящие рецензии на книгу. Плохие новости: Мелвин Брэгг отменил мое выступление на Би-би-си в «Начале недели», а Джон Уолш из «Индепендент» отказался со мной обедать в «Плюще», потому что я пообещал интервью Марку Штейну из «Дейли телеграф» в «Монреале».

Лондон по-прежнему оплакивает принцессу Диану, чья смерть стала большой удачей для газетчиков, взвинтивших цены на двадцать процентов, а также для продавцов цветочных магазинов. Один мой приятель через несколько дней после трагедии зашел купить букет жене и услышал: «Извините, сэр, на этой неделе всё в полтора раза дороже».

1 октября, Манчестер

Мои издатели, Чатто и Уиндус, устроили презентацию в книжном магазине «Уотерстоун», но, поскольку она совпала с Рош Ха-Шаной[15], почти никто не пришел. В соседнем зале «Уотерстоуна» выступала воинствующая феминистка Андреа Дворкин. В порыве неисцелимого романтизма она написала: «Соитие — это один из способов, точнее даже вернейший способ, заставить женщину почувствовать свою физическую неполноценность. Сознание собственной подчиненности постепенно проникает в нее, подавляет личность, заставляя уступить мужчине». Тем не менее она не всех мужчин считает насильниками, что очень мило с ее стороны.

Журналисты «Санди индепендент» устроили акцию в поддержку закона о легализации марихуаны. На их призыв откликнулись более ста известных деятелей искусства, науки, политики и бизнеса, в том числе писатели Гарольд Пинтер, Мартин Эмис, Оберон Во и Фэй Уэлдон, режиссеры Майк Ли и Питер Гринуэй, врачи и психиатры с самой безупречной репутацией, а также маркиз Батский и маркиза Уорчестерская. Сдается мне, что один из сторонников законопроекта рискует остаться без работы. Я имею в виду преподобного Скотта, окфордского магистра, который четвертый год служит в исправительной колонии для наркопроизводителей.

Сам я испытываю по этому поводу смешанные чувства. С одной стороны, я не против легализации, но, с другой стороны, этот шаг, благоприятный для северных штатов Америки, сильно подорвет экономику Флориды, а полицейским Монреаля и вовсе придется жить на одну зарплату. Не исключено также, что свободная торговля приведет к расшатыванию трудовой дисциплины среди уличных воров, в том числе и за пределами Америки.

В начале октября в Лондоне по-прежнему тепло и в кафе полно народа, но кое-что все же изменилось. Проходя по Кингз-роуд, я замечаю, что на улице стало больше лысых женщин. Что это: новая мода, прямо скажем, довольно нелепая, или способ борьбы со вшами, — не знаю. Так или иначе, меня такая мода не впечатляет.

5 октября, Монреаль

Разгребаю почту за неделю. Профессор из Онтарио пишет статью о второстепенных писателях и просит заполнить анкету из двадцати шести вопросов. Музей оптики в Теннеси хочет заполучить в коллекцию мои старые очки. Приглашение прочитать лекцию, начинающееся словами «Мы некоммерческая организация…», я даже не смотрю.

Сотрудник «Кнопф Канада» зовет выступить в музыкальном хит-параде на радио СВС.

«Это интервью посвящено интересам и предпочтениям Мордехая Рихлера. В студию поступили следующие вопросы.

1. Ваша любимая мелодия.

2. Ваша любимая книга.

3. Где бы вы хотели провести последние дни своей жизни (например, дома, или в горах, или на необитаемом острове и т. д.)».

6 октября, Оттава

Чтение и раздача автографов в Национальной публичной библиотеке. Один читатель просит меня подписать книгу некой Джудит и непременно добавить пару строк от себя. «Придумайте что-нибудь остроумное», — просит он. Я отвечаю, что совсем не знаю Джудит, поэтому никаких личных посланий.

— Я не уверен, что она вообще дочитает до конца, — говорит мужчина, вырывая у меня из рук книгу. — У нее последняя стадия рака.

18 октября, Виктория, остров Ванкувер

Во время выступления в галерее «Опен спейс» посреди чтения из колонок раздался рок с местной радиостанции. Первый раз в жизни выступал с музыкальным сопровождением. На автограф-сессии симпатичная девушка заявила: «Моя мама без ума от ваших книг». Еще одна читательница сказала: «Мой муж учился с вами в одном классе в школе Бэрон Бинг[16]. Он не смог сегодня прийти — сердечный приступ. Читал за завтраком „Глоб энд мейл“ и вдруг упал замертво». Я ответил, что хорошо его помню, хотя имя мне ничего не говорило.

19 октября, Ванкувер

В последний раз, когда я здесь был, власти жаловались на засилье китайцев из Гонконга, вызвавшее рост цен на недвижимость. Теперь те же самые люди возмущаются, что китайцы уезжают, потому что это может привести к вводу налогов на заграничные доходы. Недвижимость, напротив, дешевеет. Как сказал мой агент, «родители оставляют детям дом, дают им 40 000 долларов и возвращаются в Гонконг. А дети постепенно раздают эти деньги своим вымогателям-одноклассникам».

Давал интервью еврейской газете «Вестерн джуиш». Журналистка спросила, правда ли, что я антисемит.

Тут же вспомнил историю, которую рассказал мне один голливудский кинорежиссер. Много лет назад талантливый писатель Дэниэл Фукс писал сценарий вместе со своим кумиром Уильямом Фолкнером. Фолкнеру, человеку тонкой душевной организации, в Голливуде приходилось нелегко. Большую часть времени он пил. Спустя две не самые простые недели обидчивый Фукс заявил:

— Мистер Фолкнер, мы с вами не сработаемся…