Раскрытие тайны

— Да? А что насчет Спиридоныча? — неторопливо спросил Гаршин.

— Есть у меня, понимаешь, подозрение, — он приподнялся, наклонился через стол ближе к Гаршину и, доверительно понизив голос, продолжал: — Спиридоныча-то убили в пятницу, а в четверг я шел, как всегда, по своему участку и уже добрался до кочетковского, вижу — парень там разгуливает. Я его еще издалека узнал и кричу: «Ты, что, бездельник, в рабочий день здесь ходишь?» А Бражник отвечает…

— Какой это Бражник? — выйдя из-за стола, спросил Гаршин — ему даже показалось, что он ослышался.

— Да этот хлопец из депо, слесарь Васька Бражник, тут его все знают, раньше настоящим раклом был, а теперь, сказывают, в люди выбился…

— И что же он делал на полотне?

— Я его тоже об этом спросил.

— А он?

— Ну, а он вот что сказал: «Не видишь разве, старик, погода-то какая! Вот я с бабой и забрался на прогулку, где лес погуще. Только молчи, старик, она жена мужняя, беда будет», — и пошел в посадку.

— А почему же ты, Петр Никандрович, сразу, в первый же день после убийства Спиридоныча не пришел к нам и ничего не сказал об этом? — спросил Гаршин.

Но оказалось, что Васильков утром в день происшествия уехал в город к своей дочери — она родила сына — и вернулся вот только несколько часов назад.

— Кабы знал, что такая беда, бегом бы прибежал тогда же, — сокрушенно отвечал обходчик.

— А каков он с виду будет — этот самый Бражник?

— Молодой, а здоровенный мужик, не в каждую дверь войдет, — неприязненно сказал Васильков, не подозревая, что его слова завершили словесный портрет врага, мысленно уже давно нарисованный подполковником.

Гаршин поблагодарил Василькова за ценные показания, пообещал всё проверить и попросил обходчика нигде и никому не рассказывать о виденном.

— Понимаю, как же, понимаю, — сказал Васильков и, попрощавшись, ушел.

— Так вот, Иван Иванович, как складываются обстоятельства, — обращаясь к самому себе, задумчиво проговорил Гаршин. — Простые наши люди не дают врагу жить на нашей земле.

Он вызвал машину и поехал в депо к начальнику отдела кадров.

— А вон и сам Бражник, — получасом позднее сказал Гаршину начальник отдела кадров депо, когда подполковник приехал к нему. Из окна отдела кадров хорошо были видны огромные деповские ворота, откуда только что вышел высокий, широкоплечий человек в замасленной спецовке паровозного слесаря. Лицо у него крупное, скуластое, шаг широкий, походка тяжелая Бражник шел с опущенной головой, как обычно ходят люди, погруженные в свои переживания. Гаршин долго следил за ним взглядом, пока тот не скрылся за поворотом депо.

Да, облик Бражника всё больше совпадал с представлением Гаршина о том человеке, который совершил преступление на линейном участке. Наблюдая сейчас за Бражником, подполковник на какое-то мгновение представил, как тот нес на себе убитого Спиридоныча.

— Так… Давайте, товарищ Шмелев, познакомимся с его личным делом, — обратился к начальнику отдела кадров Гаршин.

Личное дело Бражника не содержало ничего такого, что могло бы дать в руки подполковника какие-либо новые важные факты.

Бражник — уроженец одного из местных сел. В 1945 году окончил ремесленное училище и с тех пор стал работать в депо. Был вначале комсомольцем, но ненадежным: возились ребята с ним долго, и уговаривали, и прорабатывали, но тот частенько хулиганил, один раз даже был уличен в мелкой краже. «Мало зарабатываю», — оправдывался он тогда. Но вот уже больше года, как Бражника не узнать. На работе на него не жалуются, стал исполнительным Смотрит за собой, деньги, видно, всегда имеет и немалые.

Все эти последние подробности Гаршин узнал из рассказа зашедшего по его просьбе в отдел кадров начальника депо Голубкова.

— А откуда у него деньги? — спросил Гаршин Голубкова.

— Я, правда, этим особенно не интересовался, но в депо у нас заработки неплохие, люди, сами знаете, покупки всякие хозяйственные делают, вон сколько домов новых только в этом году понастроили, и каких домов!

— Мы занимались проверкой, кто из работников станции в пятницу вечером, когда произошло убийство Кочеткова, был свободен от дежурства по смене, — заговорил Гаршин. — Я снова просмотрел список не занятых в тот вечер на смене людей и обнаружил в нем фамилию Бражника. Но тогда, при проверке, он, по-видимому, не вызвал у нас никаких подозрений. А вот теперь очень важно установить, что же он делал и где был в те часы.

— Бражник в тот вечер работал, — неожиданно сказал Голубков.

— Как работал? — горячо спросил Гаршин.

Голубков рассказал о том, что в пятницу вечером он дал указание «расшить узкие места» в депо — срочно заканчивали ремонт двух паровозов. Для этого на вторую смену была оставлена бригада паровозных слесарей, в том числе и Бражник.

— Правда, я припоминаю, мастер мне в тот день говорил, что Бражник и еще двое слесарей отказывались остаться на вечернюю смену из-за своих личных дел, но через некоторое время Бражник пришел к мастеру и сказал, что будет работать.

— Значит, совершенно точно, что Бражник работал весь вечер и никуда не отлучался?

— Совершенно точно. Это может подтвердить наряд и мастер Шубин.

«Выходит что-то не так», — подумал Гаршин. Рушилось здание обвинения, которое уже было подготовлено у него в мыслях.

Так это не Бражник совершил преступление на линейном участке? Значит, должен быть кто-то другой. Но кто? Ведь еще несколько минут назад Гаршин считал, что для него уже почти всё ясно. Он полагал, что имеет все основания для того, чтобы немедленно задержать Бражника, произвести у него обыск. Что же теперь?

— Значит, вначале, говорите, товарищ Голубков, Бражник отказался остаться на вторую смену, а потом пришел? — снова обратился к начальнику депо и мастеру Гаршин.

— Да, так именно оно и было, — сказал Шубин.

Теперь у Гаршина созрело новое решение и, попрощавшись, он быстро вышел к машине.

Был уже поздний вечер. В открытые окна машины теплый ветер доносил запах наступившей осени. Кругом в домах гостеприимно мелькали электрические огни. Под цветными абажурами в покое домашнего уюта люди отдыхали, строили планы на будущее. По аллеям оставшегося позади парка еще прогуливались запоздалые парочки. А Гаршин снова, уже который день без отдыха, торопился к себе в кабинет.

— Самарцева! — бросил он на ходу дежурному, зная, что лейтенант никогда не уйдет домой раньше его самого. — Немедленно, не теряя ни минуты, установить тщательное наблюдение за слесарем Бражником, — говорил Гаршин, когда появился в его кабинете лейтенант. — Не терять из виду ни днем, ни ночью. Надо знать, где он бывает, с кем встречается. Понимаете меня?

— Так точно, товарищ подполковник, разрешите выполнять? — И Самарцев тут же вышел.

3. Тайное становится явным

Целую неделю люди лейтенанта Самарцева невидимой тенью почти по пятам ходили за Бражником. Они видели, когда их подопечный ложился и вставал, когда ходил на работу и когда возвращался. Но странное дело, за всё это время Бражник ни с кем не встречался, ни к кому не заходил, не посещал ни кино, ни клуба, хотя раньше был завсегдатаем этих мест. Возвратившись после работы домой, он обычно ложился на старенький диван и часами лежал, как тяжело больной. Чувствовал ли он, что за ним следят, или просто переживал какую-то душевную травму — установить это удалось только позднее. На восьмой день заведенный им порядок был нарушен. Поздним вечером, когда кругом уже погасли огни, Бражник неожиданно вышел на улицу, медленной и тяжелой походкой пошел он к одной из боковых улиц. Потом свернул в ближний переулок и, дойдя до соседней улицы, остановился у высокого забора. Оглянулся направо, налево, спокойно свернул за высокий дощатый забор и вошел в калитку ближнего дома под железной крышей с деревянным крыльцом. Постучался в дверь. Подождал около минуты. Снова постучал. Его встретил такой же крепкий, коренастый, но годами постарше рыжеголовый человек. Он ввел Бражника в полуосвещенную продолговатую комнату, которая напоминала жилье какого-то захудалого холостяка. Здесь всё, по-видимому, говорило о самом хозяине: и три жестких стула, стоявших у стены, и рассохшийся письменный стол, и плоская кровать, застланная серым суконным одеялом, и ничем не покрытый сундук, окованный давно поржавевшим железом. Только висевшая на стене в бронзовой рамке литография с картины, написанной по известному стихотворению Лермонтова «На севере диком…», говорила о том, что в душе человека, живущего в этой комнате, есть еще крупицы чего-то живого…

Первым нерешительно заговорил Бражник. Вскоре его перебил хозяин дома, слесарь больше не проронил ни слова. А тот говорил тяжелыми словами, точно вбивал гвозди в стену. И Бражник казался по сравнению с ним беспомощным слюнявым мальчишкой.

Через полчаса Бражник вышел, окинул взглядом улицу и направился домой, сопровождаемый невидимым спутником, — один из сотрудников остался у дома с деревянным крыльцом. Другой к тому времени уже был у лейтенанта Самарцева. Через несколько минут лейтенант докладывал Гаршину:

— Гусый Иван Гурьевич, помощник машиниста…

Гаршин посмотрел на часы. Стрелки показывали половину второго.

— Поздновато беспокоить, но надо. Берите машину и поезжайте домой к начальнику отдела кадров депо. Доставьте мне сюда личное дело Гусого, — распорядился подполковник.

Через час Гаршин перелистывал давно пожелтевшие страницы личного дела Гусого. Он тщательно изучал все, что могло привлечь внимание. 1910 год рождения. Родился в Хабаровске. Прибыл на работу с Южно-Уральской железной дороги. Военнообязанный. Одинок. В годы Великой Отечественной войны работал на одной из крупных станций Южно-Уральской дороги. За службу на станции Сосновка премирован, имеет две благодарности по приказу. Как будто все в полном порядке, но… У Гаршина вызвало недоумение, почему военнообязанный Гусый никогда не служил в армии. Допустим, он имел бронь в годы войны как работник железнодорожного транспорта, но до войны должен был отслужить положенный срок в Красной Армии. Гаршин немедленно отправил телеграфный запрос на Южно-Уральскую дорогу: когда и кем работал там Гусый Иван Гурьевич.

Ответы в таких случаях не заставляют себя долго ждать. Гаршин приехал домой на рассвете и не успел еще отдохнуть после бессонной ночи, как выполняя его распоряжение, по телефону позвонил Самарцев.

Через двадцать минут Гаршин уже был в своем кабинете. На столе его лежало лаконичное сообщение: Гусый на Южно-Уральской дороге не работал.

— Чудесно. Вот, значит, в чем дело, — сказал подполковник Самарцеву и показал ему официальную справку из личного дела Гусого, в которой значилось, что тот в 1949 году окончил курсы помощников машинистов уже на Томской железной дороге.

— Можно полагать, что и эта справка чистой воды фикция, — заметил Гаршин.

И снова запрос. И снова тот же ответ: Гусый никогда на курсах помощников машинистов не учился и даже не числился в личном составе железнодорожников Томской дороги.

Теперь тайное становилось для Гаршина всё более и более явным. Правда, материалы, которыми он к тому времени располагал, не позволяли еще окончательно утверждать, что подозреваемые являются теми преступниками, которые готовили крушение воинского эшелона. Но внутренне Гаршин в этом уже не сомневался. Он теперь имел все основания для задержания Бражника и Гусого, для производства у них обыска: первого по подозрению в том, что он перевел стрелку на занятый путь и пытался вызвать столкновение поездов, второго — за то, что пользовался подложными документами. Даже если подозрение в отношении Бражника было не основательным, то его тайные встречи с Гусым, прошлые преступления которого были скрыты за подложными документами, опять-таки давали повод для задержания. Конечно, надо было бы повременить, понаблюдать за обоими, особенно за Гусым. Не тянется ли от него куда-нибудь ниточка. Но нет, медлить нельзя. Опытные преступники никогда не станут ждать. Они могут скрыться, и снова ищи ветра в поле.

«Они могут совершить новое злодейство, мы должны обезвредить их, обезопасить наших людей», — рассуждал Гаршин.

Получив согласие начальника Управления и санкцию прокурора дороги, он отдал распоряжение Самарцеву: слесаря Бражника и помощника машиниста Гусого немедленно задержать, на дому каждого произвести обыск.

— Будьте осторожны. Надо полагать, что оба имеют оружие, — добавил он, когда лейтенант покидал его кабинет.

* * *

Когда подполковник Гаршин спросил Бражника на допросе, что он делал на участке обходчика Кочеткова накануне его убийства, Бражник повторил то же, что сказал Василькову.

— А мы знаем, что в этот день вы были одни и то, что вы мне сказали, не сумеет подтвердить ни одно подставное лицо, понятно? — Такой женщины нет! — отчеканил Гаршин. — А зачем, — продолжал он, — вы ходили позавчера в час ночи к Гусому?

При имени Гусого Бражник вздрогнул. На лбу у него выступила испарина.

— Хорошо, может быть, в таком случае, — как бы не замечая замешательства Бражника, сказал Гаршин, — вы назовете автора этой записки, обнаруженной в кармане вашего плаща? — и Гаршин положил на стол перед глазами Бражника измятый клочок бумаги, на котором автоматической ручкой было написано всего несколько слов:

«Приходи, как обычно. Л. 12 октября».

— Записка эта от той женщины. Имя ее я назвать не могу.

— Снова всё связано с женщиной. И не называйте. А я назову. Правда, эта женщина с усами! И фамилия ее… Гусый! — четко произнес Гаршин.

При этих словах Бражник совершенно растерялся и неожиданно даже для Гаршина спросил:

— Он признался?

— Нет, он пока не признался, но зато вы сейчас признались. Вот полюбуйтесь — криминалистическая экспертиза установила, что эта записка написана Гусым. Ему от этого не отвертеться. Но дело не в этом. Важно другое. Записка вам была вручена накануне того дня, когда вас видели на участке Кочеткова. Значит, вы готовились к выполнению задания? Кто дал вам задание убить обходчика, разобрать рельсы?

— Я не убивал, не убивал я! — закричал вдруг Бражник, стуча кулаком по груди.

— Только, пожалуйста, без истерики! А теперь выкладывайте и без вранья! Вранье не поможет ни вам, ни Гусому, ни его хозяину.

Но Бражник опять замолчал. Он как-то весь обмяк, осунулся, нижняя губа заметно дрожала.

— Так что же? — жестко спросил подполковник, закуривая папиросу.

И Бражник заговорил. Он сидел, облокотясь о стол и, опустив голову, говорил. Год назад он «сошелся» с Гусым. Тот его поймал на краже спецодежды из склада, затем потребовал выполнения любых заданий. Сказал, что платить за это будет наличными. Гусый потребовал, чтобы он, Бражник, перестал заниматься мелким хулиганством и не думал о кражах, чтобы он был на хорошем счету у начальства. Да, Гусый двенадцатого октября дал ему задание пустить под откос эшелон с призывниками, но ему, Бражнику, в тот день неожиданно пришлось остаться на вечернюю смену — отказаться, значит, вызвать подозрение. И потому на участок отправился сам Гусый.

— А кто давал задание Гусому?

— Этого я не знаю и знать не мог.

— Хорошо, а теперь скажите, это ваше хозяйство? — и Гаршин быстро положил на стол сапог и оторванный каблук.

Бражник поднял голову, ошалело выпучил глаза и взглянул на подполковника, как бы защищаясь от нового тяжелого обвинения, и молча снова понурился.

— Я хотел порвать с Гусым, — не отвечая на поставленный вопрос, проговорил Бражник, — и пошел к нему позавчера ночью. Он сначала угрожал, что выведет меня на чистую воду, а потом вынул пистолет и сказал: выбирай!

Когда допрос был окончен, Гаршин вызвал дежурного сотрудника, и Бражник вышел, тяжело ступая, сопровождаемый конвоиром…

Гусый дважды уже побывал в кабинете Гаршина, но каждый раз категорически отрицал свое участие в подготовке диверсии, хотя отрицание это было явно несостоятельным. При обыске у него был найден пистолет парабеллум, две обоймы патронов к нему и пять патронов к пистолету «ТТ». Эксперт-криминалист Чеботаренко установил, что именно из пистолета Гусого были выстрелены гильза, найденная на месте убийства, и пуля, извлеченная из тела Кочеткова. Экспертиза также установила, что обнаруженные на месте происшествия следы подошв «елочка» оставлены сапогами Гусого и что именно правый рукав его дождевика оттиснул на песке в лесозащитной полосе след. Можно было предать суду и без признания… И теперь Гусый держался, как в первый раз, вызывающе, на вопросы подполковника отвечал нагло и зло, с усмешкой. Только часто сжимавшиеся в кулаки его покрытые рыжими волосами руки говорили о том, что он далеко не уверен в себе. «Нервничает», — думал Гаршин, незаметно наблюдая за Гусым.

После признаний Бражника картина готовившейся на дороге диверсии и убийства Кочеткова для Гаршина была вполне ясна. Поэтому третий допрос Гусого Гаршин начал неожиданно для диверсанта с другой стороны.

— Не знаком ли вам юноша, изображенный на этом фотоснимке? — спокойно спросил Гаршин, как бы продолжая прерванный разговор, и показал Гусому фотоснимок еще совсем юного лица, на котором виднелась выцветшая немецкая вязь и рядом перевод:

«Агент I-V Буйвол».

Глаза Гусого внезапно широко раскрылись, правая рука цепко ухватилась за край стола. Но в ту же минуту он снова овладел собой.

— Не понимаю, — вызывающе сказал он.

— Не хотите признать своей молодости? Напрасно. Здесь вам всего двадцать два года. Не можете вспомнить? Да, давно это было и далеко. Очень далеко на Востоке. Молчите? Хорошо, тогда обратимся еще к одному фотоснимку и вообще к некоторым документам.

И Гаршин начал предъявлять сидящему перед ним один за другим факты — точные, веские, жесткие и неопровержимые.

Когда Гусый был уже арестован, к Гаршину поступило сообщение, что Комитет государственной безопасности разыскивает некоего Рудого Вячеслава Григорьевича, состоявшего в годы войны на секретной службе в гестапо. Он активно участвовал в карательных экспедициях против партизанских сил Белоруссии. Затем ему удалось скрыться.

В ответ Гаршин запросил подробные данные и личную карточку предателя. Карточка прибыла. На ней имелся отпечаток указательного пальца правой руки. Дактилоскопическая экспертиза, проведенная Граниным, показала, что этот отпечаток оставлен указательным пальцем правой руки Гусого. Но тут встал новый вопрос — откуда у гитлеровцев появился Рудый? Опять поиски. Они привели к обнаружению в архивах бывшей квантунской армии новой карточки. В ней расшифровывались иероглифы «Агент I-V Буйвол». Под этой кличкой скрывался уже не Рудый, а Рудницкий Владимир Григорьевич, сын штабс-капитана семеновских банд, бежавшего в Маньчжурию. Сын оказался достойным своего отца и стал секретным японским агентом. Он репатриировался в Советский Союз и прибыл на Урал еще в 1932 году.

— Уже доказано, — продолжал Гаршин, — что юноша на фотоснимке и вот этот человек, — подполковник при этом положил на стол последнюю фотографическую карточку Гусого, — одно и то же лицо. Хотя разрыв во времени и составляет двадцать три года, но криминалистическая экспертиза установила тождество личности. Вот вам заключение экспертизы.

И на стол лег еще один документ. В нем сообщалось, что эксперт Чеботаренко путем совмещения негативов и сравнения примет установил — на фотоснимках изображено одно и то же лицо.

— А теперь, когда для нас обоих всё ясно, может быть, вы, Рудницкий, ответите прямо на последний вопрос, — жестко спросил Гаршин.

— Говорите, — бросил диверсант.

— Кто ваш новый хозяин? Мы это знаем, но хотим еще от вас услышать, кому вы продались в третий раз?

Арестованный не отвечал.

— Мы изъяли при обыске у вас письмо, якобы от брата, который вызывал вас на свидание к поезду, проходящему на юг. Но нам известно — никакого брата у вас нет. Может быть, вы скажете, кто автор этого письма? Тем более, что оно было получено вами за три дня до происшествия на дороге.

Гусый-Рудницкий долго не отвечал. Потом поднялся, сверкнул из-под рыжих бровей глазами и снова бросил:

— Один господин из-за моря, но вам до него не дотянуться.