Азбучная история

— Йоаким, ты слушаешь?

— Да.

— Скажи мне хоть что-нибудь.

— Не знаю я, что сказать.

— Я не хотела выгонять тебя. Ты же понимаешь, правда?

— Понимаю.

— Я не могу без тебя. — Она не на шутку разрыдалась. — Без тебя моя жизнь — сплошной хаос. Без тебя я вообще ничто.

— Но ведь я с тобой.

Сюзанна, однако, словно и не слышала, что он сказал.

— Без тебя все просто разваливается. Дитте и малыш, да и вообще все мне без разницы. Я больше не хочу жить.

— Перестань, Сюзанна.

— Лучше мне умереть.

— Сюзанна.

— Умереть, — шептала она. — Умереть, умереть, умереть.

Он стоял с трубкой в руке, слушал, длинными пальцами другой руки поглаживая подсвечник на столе.

— Ты приводишь меня в замешательство, — тихо сказал он, и рыдания мгновенно умолкли. Секунду на том конце линии царила тишина.

— В замешательство? — нерешительно повторила она, но Йоаким не ответил, поэтому возникла долгая пауза. — Почему ты ничего не говоришь? — наконец спросила она, а поскольку он по-прежнему молчал, немного погодя добавила: — Ты такой холодный. Порвать со мной решил, да? В таком случае могу сказать, что ты распрощаешься не только со мной, но и с ребенком.

— Я больше не могу, Сюзанна. Разговор окончен.

Она что-то выкрикнула ему в ухо, Йоаким не разобрал что именно, а через десять секунд телефон зазвонил опять. На сей раз он трубку не снял, звонки умолкли, но тотчас возобновились. Тогда он выдернул шнур из розетки и отключил мобильник.

— Она сумасшедшая, — прошептал он, отчетливо понимая, что ее сумасшествие, каково бы оно ни было, передалось и ему.

Ночью он глаз не сомкнул. А утром, придя на работу, обнаружил на столе записку: секретарша сообщала, что в восемь звонила Сюзанна. Сызнова вести сумасбродные разговоры ему не по силам, вдобавок он сознавал, что, позвонив ей, лишится той малой толики сосредоточенности, какую худо-бедно сумел восстановить, а потому отключил свой телефон и предупредил, чтобы его не беспокоили.

Но смятение одолевало его все сильнее. И в час дня, когда, собственно говоря, вышел пообедать, он неожиданно очутился у Сюзанниной двери и нажал кнопку звонка; сердце у него больно сжалось, когда она открыла, заплаканная, неприбранная, в халате, ведь сразу было видно, что ей пришлось намного хуже, чем ему самому.

5

В дальнейшем стало поспокойнее. Крупные ссоры прекратились, и они начали поговаривать о том, чтобы съехаться. В Сюзанниной квартире и без того теснота, так что надо перебираться к нему. Там у Дитте будет своя комната, и для малыша есть где устроить детскую. Места полно. Но Сюзанна долго упиралась, ведь это означало, что Дитте перейдет в другую школу, а как же тогда все ее товарищи? Менять школу необязательно, говорил Йоаким. Он будет провожать девочку, пока она не привыкнет ездить надземкой.

Но, как выяснилось, дело было не только в этом. Сюзанне не нравилась идея отказаться от собственной квартиры.

— Неужели ты не понимаешь? — говорила она. — В твоих руках все, а я сижу ни с чем! У меня же нет никаких гарантий. Если мы тебе наскучим, ты можешь выставить нас на улицу. И куда нам деваться? Пойми, Йоаким, я уже прошла через развод.

Йоаким все прекрасно понимал. И ему не нравились упоминания про ее развод. У него и в мыслях не было обманывать Сюзанну, выбивать у нее почву из-под ног. Наоборот.

— Послушай, — сказал он, — это легко уладить. Я сделаю тебя совладелицей квартиры. Тогда мы будем на равных.

— Ты серьезно?

— Разумеется. Дело касается нас всех. Мы же семья — ты, я, Дитте и будущий малыш.

На том и порешили. Сюзанна отказалась от своей квартиры и в сентябре вместе с Дитте переехала на Азбучную улицу. И конечно же его жилище сразу изменилось. Квартира выглядела уже не такой просторной, как раньше. Повсюду теснилась мебель, поскольку ни у него, ни у Сюзанны рука не поднималась что-нибудь выбросить. На протяжении многих лет он тщательно подбирал и покупал свои вещи, на аукционах или просто по выгодным ценам. Мог месяцами ходить вокруг стола или стула, прежде чем решался на покупку. С Сюзанной, по ее словам, обстояло точно так же. Каждый предмет имел свою историю. Белый платяной шкаф без дверок достался ей от бабушки по отцу. Голубой кухонный стул она нашла в мусорном контейнере и сама привела в порядок. Йоаким давно уже убедил себя, что прежний образ жизни сохранить не сможет. Попрощался с размеренным существованием, шагнул навстречу новой жизни, которая казалась ему куда более привлекательной, и чуть ли не блаженствовал, глядя на шаткий красный телефонный столик Сюзанны, стоящий рядом с креслом от Эгге.

Каждое утро он провожал Дитте в школу, потом ехал на работу, а после работы, по дороге домой, забирал девочку из продленки. В ее воспитание он не вмешивался. Попробовал раз-другой объяснить Дитте, как нужно вести себя за столом, внушить ей, что надо говорить «спасибо», здороваться. Словом, научить ее самым простым вещам. Однако ничего хорошего из этого, увы, не вышло. И Йоаким предпочел устраниться. Так будет лучше, думал он. Спешить некуда. Постепенно они привыкнут друг к другу, и все станет на свои места.

И на прочие огорчительные мелочи опять-таки лучше не обращать внимания. К примеру, по выходным обе они готовы были спать чуть не целый день. Сам он вставал рано, пил кофе на кухне, глядя на сушилки для белья в маленьком асфальтированном дворе или на небо. В хорошую погоду он надеялся, что можно будет прогуляться к озеру или в зоопарк. Но из спальни не долетало ни звука. Заглянув туда, он видел их обеих: лежат рядышком, закутавшись в перины, с открытым ртом и всклокоченными волосами, объятые тяжелым затхлым оцепенением, которое грозило заполонить всю квартиру.

Кроме того, Йоакима смущало, что, как правило, мать и дочь не различали, где чья одежда. Зачем путать возрасты, это же противоестественно, думал он, когда Дитте надевала сапоги на каблуках, а Сюзанна облачалась в коротенькое розовое платьице с изображением Минни-Маус. У обеих в левое ухо были продеты три пуссета с голубыми камешками. А вдобавок Сюзанна, выкрасив свои волосы в рыжий цвет, перекрасила и Дитте.

Нет, я все сваливаю в одну кучу, думал Йоаким. Ревную. Так и есть, ревную. На самом деле мне просто хочется в одиночку владеть Сюзанной. Причем без прошлого, чтобы формировать ее по своему желанию. Мне нужен материал для лепки, а не живая женщина. Ну что я за человек?! Стыд меня, видите ли, обуревает и презрение. Ненависть, злоба, сказал он себе. Стоп. Прекрати. Меня же обуревает любовь.

Сюзанна была уже на седьмом месяце, и это доставляло ей массу хлопот. Любая практическая задача превращалась в мученический подвиг. Например, утром спустить ноги с кровати. И губы у нее распухли, жаловалась она, и ни одни туфли на ноги не лезут. Поэтому она целый день ходила в домашних тапочках. Впрочем, и на улицу спускалась редко. Ей, мол, недостает травки. Сплошной асфальт кругом, из-за которого ноги еще сильней отекают.

Йоаким понятия не имел, чем она занимается днем, пока он на работе. Насколько он мог видеть, за девять часов его отсутствия в квартире ничего не происходило: немытая посуда после завтрака так и стояла на кухонном столе, волосы у Сюзанны небрежно сколоты на затылке, как утром, когда она целовала его на прощание, и одета она по-прежнему в черное шелковое кимоно, расшитое бирюзовыми драконами. Иной раз, когда он в пять-полшестого входил в квартиру и видел голые бледные ноги Сюзанны, выглядывающие из-под кимоно, его охватывало легкое отвращение, и он спешил заключить Сюзанну в объятия, прижать к себе. Тогда это неприятное ощущение сразу проходило.

Но ведь чем-то она, наверно, занималась. Про английский ему спрашивать не хотелось, хотя он надеялся, что она делает успехи. Учебники лежали на письменном столике в комнате, предназначенной для малыша, и временами то один, то другой бывал открыт. По телефону Сюзанна вряд ли разговаривала. С единственной ее подругой, коллегой по детскому саду, днем не поболтаешь. Телевизор она определенно тоже не смотрела, поскольку телепередачи ее не интересовали.

Он пробовал осторожно посоветовать ей, чем можно заняться:

— В твоем распоряжении весь день. Ты сама себе хозяйка. Можешь пойти в кафе. В Ботанический сад. Можешь сесть на автобус, съездить в Луизиану[2]. Или сходи в кино, на послеобеденный сеанс. Никаких усилий от тебя не требуется, Сюзанна. В общем, есть масса чудесных занятий, — говорил он с притворным энтузиазмом, и, к сожалению, она тотчас замечала фальшь.

— Кончай разыгрывать педагога-психолога, — обиженно отвечала она. — Я взрослый человек. И прекрасно знаю, на что употребить свое время.

— И на что же ты его употребляешь, Сюзанна?

— Беременность отнимает столько сил. Тело работает без передышки. Сердце бьется за двоих. Я отдыхаю.

Вот, значит, как. Сюзанна просто отдыхала. Куда девалась ненасытная девчонка, в которую он влюбился? Чертенок с темными раскосыми глазами, что всматривались в его собственные и дарили утешение в глубокой бессловесной печали, о масштабах которой он раньше даже не догадывался. Та, чьи пальцы расстегивали ему рубашку, та, что целовала его в кадык, ласкала его язычком. Девчонка с отчаянным взглядом, которая сражалась изо всех сил, чтобы одержать решающую победу.

Нет ее больше, исчезла. Чтобы позднее вернуться, с оптимизмом думал Йоаким. И много ли по большому счету ему известно о том, каково ей быть беременной? И вообще, что он знает о женщинах? Если верить Сюзанне, совсем мало.

— Ты воображаешь, что мужчины и женщины думают одинаково, — говорила она. — И когда оказывается, что я не похожа на ту, какой, по-твоему, должна быть, ты смотришь на меня так, будто я немыслимый пришелец из космоса. Опасный и подозрительный. И неплохо бы тебе об этом знать.

Он прочитал несколько книжек о беременности. Узнал о разного рода сопутствующих явлениях. Помимо физических недомоганий, беременные женщины страдали перепадами настроений. Как правило, их мучила ответственность за будущего ребенка. Иные впадали в угнетенное состояние. Вот таково чудо жизни. С одной стороны, радостное, прекрасное, с другой — тяжкое, жестокое, непонятное. Эти слова утешили его. Ведь речь шла не о влюбленности. Влюбленность — своего рода безответственность, то бишь полная противоположность тому, что требовалось от него сейчас. Или тому, чего он требовал от нее. Глупо было предлагать ей пойти в кафе или в кино.

— Не пора ли нам подготовить детскую, а? — сказал Йоаким, и Сюзанна восприняла эту идею с живым интересом. Несколько дней обдумывала, в какой цвет покрасить стены — в розовый или в голубой. Они же не знают, кто родится — девочка или мальчик. В конце концов он предложил покрасить комнату желтым, и она согласилась: удачная мысль.

Он купил краску, освободил комнату от мебели, выставил все на черную лестницу. Застелил пол и плинтусы и взялся за работу. Дитте тоже вооружилась кисточкой, красила стены на высоте своего роста, а вдобавок нарисовала множество сердечек, и он с трудом добился от нее разрешения закрасить их. Малярные работы заняли у них целый уик-энд. Сюзанна тем временем изучала каталоги детских магазинов, на первых порах с энтузиазмом, однако час шел за часом, она лежала одна в гостиной, из детской доносились голоса Дитте и Йоакима, и настроение у нее испортилось, так что, когда Йоаким хотел обсудить с нею, какие покупки надо сделать, она встретила его молчанием.

— Внизу, в подвале, я видела детскую кроватку с сеткой, — наконец сказала она. — А мой письменный стол сгодится как пеленальный. Можно обойтись и без изысков, Йоаким.

Но на это ни Йоаким, ни Дитте не согласились. На следующей неделе они купили белую кроватку с сеткой, которую можно было поднимать и опускать, дорогую синюю коляску, детскую ванночку, пеленальный столик и четыре полки, где Йоаким предполагал держать игрушки и пеленки. Дитте смастерила мо́биль из рыбок металлически-зеленого цвета, чтобы повесить над столиком.

— А еще, — сказала она, — нам нужен плакат, на который сестренка будет смотреть.

— Непременно, — кивнул Йоаким.

— И шторы, — добавила Дитте. — Пусть мама сошьет.

Однако Сюзанна не имела ни малейшего желания шить шторы.

— Какой материализм! — воскликнула она. — У тебя на уме одни только детские ванночки и прочая ерундистика. А ведь здесь, — она положила ладонь на свой округлившийся живот, — здесь человек. Надеюсь, тебя это не разочарует, — с театральным пафосом произнесла она. — Надеюсь, ты понимаешь, что на свет появится не дизайнерская кукла, а ребенок, который писает, какает, кричит, постоянно требует еды. И все это, стало быть, ляжет на мои плечи, в то время как ты будешь себе сидеть на работе.

Дитте выслушала эту тираду с испугом, подбежала к дивану, где лежала мать, обняла ее.

— Мама, мы ничего больше делать не будем! — дрожащим голосом воскликнула она.

Йоаким чувствовал, как внутри закипает негодование, но смолчал. Во-первых, не хотел затевать ссору при Дитте, а во-вторых, ему всегда было очень трудно спорить с Сюзанной. Ведь, в сущности, она, что называется, ловила его с поличным, снова и снова.

Однажды вечером в пятницу, в начале декабря, Йоаким повел Дитте на площадь Конгенс-Нюторв покататься на коньках. Он хорошо помнил, сколько радости сам получал в детстве от катания на коньках, и хотел научить Дитте, ведь девочка никогда раньше на катке не бывала.

Они взяли напрокат коньки, сели на деревянное ограждение, переобулись, меж тем как Дитте без умолку рассказывала про всякие происшествия на продленке. В воздухе густо мельтешили крупные хлопья снега. Держась за руки, они ступили на лед и медленно, неуверенно двинулись к середине катка. Йоакима удивляла собственная неуклюжесть. За минувшие годы он стал намного выше, и теперешний рост, похоже, не соответствовал тем движениям и точке равновесия, какие помнило тело. Вдобавок другие конькобежцы постоянно грозили сбить его с ног. Кругом кишмя кишели скользящие во всех направлениях темные фигуры. Йоаким с трудом ковылял вперед, думая лишь о том, как бы ни с кем не столкнуться и не упасть. Дитте была в восторге. После двух-трех первых кругов она уже ловко приплясывала вокруг него, высунув язычок, чтобы ловить снежинки.

— Смотри, Йоаким! — кричала она. — Смотри! У меня получается!

От радости девочка нарочно с разбегу врезалась в Йоакима, он не устоял на ногах, вместе с нею рухнул навзничь и рассмеялся:

— Вижу. У тебя правда получается!

Скоро Дитте надоело дожидаться его. Она пулей срывалась с места и вдруг снова была рядом, выныривая то с одной стороны, то с другой.

— Эй! Как дела? — весело окликала она, резко тормозила, а в следующий миг опять исчезала.

Лезвия сотен коньков с легким свистом резали лед, фонари над катком ярко сияли, от киосков тянуло запахом блинчиков и жареного миндаля.

Через полчаса Йоаким предложил девочке наведаться к этим киоскам. Снимать коньки Дитте не пожелала, так как видела, что многие выходят за пределы катка прямо на коньках. Но ей пришлось подождать, пока Йоаким обует свои черные ботинки.

Они встали в конец длинной очереди. Дитте, разгоряченная и взбудораженная, держала Йоакима за локоть, и он чувствовал, как ему передается ее мелкая лихорадочная дрожь.

— Мы непременно расскажем маме обо всем, — повторяла она. — Вот если бы мама была тут и видела нас!

— Ничего, на будущий год увидит, — пообещал Йоаким.

— А разве можно с коляской кататься на коньках?

— Думаю, да. Или сделаем малышу коляску на полозьях.

Дитте расхохоталась.

Очередь мало-помалу двигалась вперед. Из маленького красного ларька, где виднелись какие-то фигуры, разливавшие тесто на круглую железную сковородку, валил пар. Как вдруг Дитте оцепенела и, вытаращив глаза, умолкла на полуслове. Потом быстро отвернулась.

— Что случилось, Дитте? — спросил Йоаким.

— Тише! — прошептала она, ссутулилась и свободной рукой натянула на голову капюшон, почти совершенно закрыв лицо.

Йоаким огляделся. Каток кишел ребятней, сверстниками Дитте. Наверно, от кого-то из них она и спряталась. Из ее рассказов о школе он вынес впечатление, что порой ей приходилось туго. Он обнял ее за плечи.

— Что случилось? — негромко повторил он. — Тебя кто-то напугал?

— Нет, — вполне отчетливо донеслось из-под капюшона.

— А в чем же дело?

Очередь снова чуток продвинулась. Перед ними было всего несколько человек. Продавец как раз обслуживал невысокого мужчину в красной куртке. Тот забрал обернутый бумагой блинчик и протянул деньги. Потом оглянулся в их сторону. Дитте испуганно пискнула и уткнулась головой в Йоакимов рукав.

— Что с тобой?

— Я не хочу блинчиков.

— Чего ты боишься?

— Домой хочу.

— Ладно, пойдем.

— Нет!

Они стояли, не двигаясь с места. Задние нетерпеливо напирали: давайте, мол, проходите. Йоаким решительно увел Дитте туда, где они оставили ее сапожки. Пока она переобувалась, он снова увидел мужчину в красной куртке: тот пересек улицу и исчез в густых толпах, направлявшихся на Стрёйет.

— Он ушел, Дитте, — сказал Йоаким.

Девочка кивнула. Она уже надела сапожки, но выпрямиться не спешила, спросила:

— Куда он пошел?

— Вон туда.

— Думаешь, вернется?

— Нет.

Они зашагали по Бредгаде. Снежинки, уже не такие мягкие и крупные, плясали в лучах фонарей. Искорками кололи щеки. За большими стеклянными витринами антикварных магазинов поблескивали медь и латунь. Дитте притихла. Всю ее радость словно ветром сдуло. Она молча тащилась обок Йоакима, время от времени поспешно оглядываясь на площадь.

— Кто этот человек, Дитте? — спросил Йоаким. — Твой отец?

Она кивнула.