Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении

Мужчины вздохнули.

— Вот видишь, к чему приводит желание приучить ребенка «научно» мыслить? К появлению идиотских вопросов!

— Вовсе нет! — с полоборота завелся Дедуля. — Вот уж нет, так нет!

И они, как обычно, стали препираться. Они еще в школе вместе учились, Дедуля и кюре, что совсем не помешало Дедуле стать безбожником, а Анри Годону — святошей из святош! Конечно, все любили кюре, и даже будущего малыша назовут Анри в его честь, но… Какое счастье, что мы-то ведь Дестрады, а не Годоны! — подумала Элоиза.

Она потянула священника за сутану:

— Скажи, Дядюшка Кюре, куда ты все-таки подевал еще десять штук, которых тут не хватает? Если не собака их съела, может, ты сам их съел? По очереди.

На лице аббата сменились все оттенки радуги. Бедный, бедный Дядюшка Кюре, он завертелся, как волчок, и, поскольку Элоиза никак не хотела от него отцепиться, вырвался, галопом пронесся по паперти и влетел в церковь, крича на ходу: «Иди домой, детка, и спроси у своей мамочки!»

Элоиза застыла в дверях — ей не разрешалось одной выходить на улицу, потом вернулась к Дедуле и проворчала:

— Этот Дядюшка Кюре, он совсем как добрый Боженька, никогда не отвечает, если задать вопрос по делу.

* * *

Все в порядке, мама в больнице, там у нее вынут ребеночка из живота.

Но точно-то не скажешь, что это будет именно братик, так Бабуля уверяет: «Эта бедняжка Элен такая невезучая, уж и не знаю, кого она нам преподнесет!» А один раз пригнулась и так ядовито спросила:

— А если сестренка, что станешь делать, Элоиза?

— Ничего, — спокойно ответила Элоиза, сверля Бабулю взглядом. — Мама ее съест, как кошка или собака, потому что мама — высшее млекопитающее, нечего и волноваться…

Это заявление ошарашило бабулю Камиллу. Но, ей-богу, она бы куда больше изумилась, если б услышала, что Элоиза пробурчала себе под нос — насчет милой женщины, которой лучше всего было бы в свое время слопать саму Камиллу!

Назавтра Элоизу повели в больницу повидаться с роженицей. Но она сразу бросилась к колыбели с ребенком, только махнув в сторону матери рукой: «Привет! Тебя распузырили?»

Младенец оказался красным, кожа у него слегка шелушилась, на закрытые глазки падали пряди черных волос. Он дрых с довольным видом, прижав кулачки к щекам.

— Это точно мальчик? — спросила Элоиза.

— Можешь не сомневаться!

— Хочу посмотреть! — потребовала Элоиза, которую долгий жизненный опыт научил с осторожностью относиться к бездоказательным утверждениям.

— Хорошо, сейчас как раз время поменять ему пеленки, — улыбнулась нянечка, — идем со мной.

Бабуля Камилла чуть в обморок не упала:

— Господи, что за ребенок! Нет, я не понимаю, как вы ее воспитываете!

В детской комнате нянечка быстро распеленала Анри, убедилась, что бинт вокруг животика хорошо прилегает: «Надо, чтобы у него был красивый пупок, ямочкой, как у тебя!» Потом она нажала пальцем внизу животика, и Анри выпустил в воздух высокую струю.

— Вот видишь, малышка, это мальчик! Скажи, тебе братишка-то понравился?

Элоиза наклонилась к младенцу, хорошенько всмотрелась в него и вздохнула:

— Надеюсь, с возрастом он станет красивее! — Но пощекотав ему пяточку и потрогав тоненькие пальчики, которые сразу же сомкнулись вокруг ее пальца, шепнула: — Ритон, ты же лапочка! — Ритон пускал слюни, что-то пищал, выгибался, открывал ротик. — Совсем как карп, — сказала Элоиза, на которую произвели сильное впечатление рыбы в замке Шантильи.

Все втроем они вернулись к маме — Элоиза с неудобно вывернутой рукой, потому что палец ее так и остался зажатым в кулачке малыша.

— Ну-ка, где нам тут дадут пососать? — воскликнула нянечка.

Мама расстегнула рубашку, прижала к себе Ритона, и он сразу же впился в сосок и стал жадно сосать.

Элоиза смотрела во все глаза:

— Это вы его научили так есть?

Тут все расхохотались.

— Да ты точно так же сосала, знаешь, — ласково сказала мама. — Этому не учат, это детишки инстинктивно делают. И ты тоже была маленькая обжора.

Элоиза скривилась:

— Да я терпеть не могу молоко!

— Ну, положим, это молоко ты любила! — заявил папа, готовый уже бежать отсюда: он не выносил больничных запахов, у него от них начинал живот болеть. — А теперь нам пора домой, пусть мама и братик отдыхают.

Дома Элоизе пришлось кое-что обдумать.

— А когда мне дадут его подержать? — спросила она в конце концов.

— Ты еще слишком мала, уронишь.

— Но я же не собираюсь носить его по комнате, хочу просто подержать на руках, совсем немножко.

Дедуля через стол наклонился к ней:

— Я тебе помогу. Вот увидишь, ничего тут нет трудного.

И когда мама с Ритоном вернулись из родильного дома, Элоиза первым делом уселась в кресло и принялась терпеливо ждать. Мальчик выглядел уже получше. Она протянула руки:

— Посмотри, мама! Я села глубоко-глубоко в кресло, я его буду хорошо держать.

Мама прижалась коленками к коленкам Элоизы и осторожно положила малыша ей на руки:

— Знаешь, он еще не видит, но если ты прижмешься щекой к его щечке, то он тебя унюхает и потом будет узнавать по запаху…

Папа суетился с фотоаппаратом, а Бабуля только усмехалась:

— Ну, конечно, мне его и не подумали предложить…

— А вы подумали о том, что надо прежде руки помыть, Бабуля?

Камилла в гневе вышла, хлопнув дверью, а Элоиза тем временем уже шептала на ушко братцу: «Ритон, ты мой самый любимый…» Она лизнула его щечку, пощекотала под подбородком. Ритон заерзал у нее на коленях, и пузырь у него на губах надулся большой-пребольшой.

Потом он как следует дернул сестренку за волосы, чуть не выдрав целую прядь, блаженно рыгнул и прикрыл шелковыми ресничками свои — уже черные! — глаза, продолжая вертеться на коленях Элоизы, которая старалась прижать его к себе покрепче, шепча ласковые словечки: «Мой Ритончик, ничего не бойся, я-то уж точно тебя не съем!»

Когда они с мамой стояли у колыбельки, куда уже уложили малыша, мама осторожно спросила:

— Значит, ты его любишь, твоего хорошенького братика?

— Нельзя сказать, что он хорошенький, — честно ответила Элоиза, — но любить, конечно, люблю!

Дедуля подумал, что у него-то самого брат, да и то сводный, появился, когда ему самому уже четырнадцать стукнуло. Тот был ничуть не красивее Ритона, но он бы не решился так прямо об этом сказать. Впрочем, никто его и не спрашивал.

Когда нужно было, чтобы громогласно гневающийся из-за двухминутного ожидания бутылочки с соской Ритон замолчал, на помощь звали Элоизу. Она сразу же прибегала, укладывала малыша себе на колени и рассказывала ему на ходу сочиненные бессмысленные истории, а то и просто говорила какие-то отдельные слова, что-то там мурлыкала, и он начинал веселиться и ворковать, а она смеялась… Она постоянно опекала его. А как-то объявила, что готова обернуться вокруг него, чтобы защитить: «Эти младенцы, которые родятся без скорлупы, такие хрупкие, Дедуля, ты себе и представить не можешь».

— Понимаешь, — размышляла вслух Элоиза, — я совсем не хочу быть млекопитающей. Я бы хотела, чтобы у меня родились совершенно готовые дети. Как ты думаешь, я — потом, когда вырасту — смогу иметь совершенно готовых детей? В таком случае я бы имела право еще и выбирать их…

— Но ты же не выбирала Ритона!

Девочка опустила голову. И, глядя в пол, прошептала:

— Бабулю я тоже не выбирала и предпочла бы другую, посимпатичнее.

А Дедуля, нежно погладив растрепанные кудряшки, ответил:

— Знаешь, я-то Бабулю выбрал сам, ну, и посмотри, к чему это привело, разве так лучше?

Они взглянули друг на друга. В глазах Элоизы дед прочитал трудную мысль: неужели можно настолько измениться? Но, может быть, он ошибается, может быть, он на самом деле не увидел ничего такого во взгляде своей внучки…

Он надеется умереть, так и не узнав этого. Оставит ли его когда-нибудь Элоиза или будет с ним до последнего дня? Нежная, ласковая, терпеливая… У стариков, как и у младенцев, нет скорлупы, которая защитила бы их от смерти. Но он пока не скажет ей этого, слишком еще мала. А когда повзрослеет, то, наверное, забудет о скорлупе.

3

Элоиза и фурункул

Вот уже несколько дней папа какой-то весь перекошенный. Элоиза никак не поймет, почему он переваливается с ноги на ногу, как утка, сидит на половине попы, да еще при этом ерзает в кресле, строя жуткие гримасы, и все время клонится вправо.

Хуже того: он то и дело запирается с мамой в спальне, и тогда не она поскуливает там вроде щенка, как обычно бывает, когда они запираются, а вовсе даже он — и не как щенок, а будто огромный пес — лает просто: «Ты мне делаешь бо-ольно!» Мама, похоже, злится и начинает вопить в ответ: «Но я же должна-а!» В общем, они, кажется, нашли какой-то новый способ развлекаться, думает Элоиза, вот только мне больше нравился прежний.

— Как ты думаешь, что они там делают? — кричит она прямо в ухо Дедуле, раскачивая его кресло.

Он только вздыхает. В Параисе Дедуля спит в пристройке, там попрохладнее, и позволяет себе немножко вздремнуть после обеда, прежде чем отправиться на рыбалку, когда спадет жара, а эта негодница Элоиза взяла да и разбудила его ни с того, ни с сего. Он прямо-таки стонет:

— Ну-у? Чего тебе еще надо?

Элоиза-то никогда не спит после обеда, только этого еще не хватало. «Жизнь так коротка», — напевает она, когда ее упрекают в том, что она пристает к людям, которые хотят отдохнуть! А вот Дядюшка Кюре, он того же, что и Элоиза, мнения. Впрочем, он, вообще, не насчет приставаний говорит, просто он все время повторяет, что у тех, кто рано встает и мало спит, хорошо учится, вовремя делает уроки и как Подобает молится Богу, впереди много времени и еще, «что плод твоего чрева благословен…». А Дедуля над этим смеется, интересно, почему?..

— Это существенно, видит Бог! — заключает Элоиза, обращаясь к своему пупсу. Выражение она позаимствовала у дяди Шарля, который приезжает в Параис только тогда, когда черешни начинают сыпаться дождем. Ей нравится, когда он так говорит, дядя Шарль. Может быть, потому, что он при этом грозно тычет пальцем в папу и богохульствует не хуже Дедули. «Андре, — говорит он, — твои предпочтения на бирже смехотворны, найти золотоносные рудники на островах Тихого океана почти столь же вероятно, как слитки золота у тебя на чердаке. А это существенно, видит Бог!» Нет, в общем, все, что он говорит, ничуть не интересно, это их взрослые дела, но «существенно» — такое красивое слово!

Для сестры Сен-Дамьен жизнь — юдоль слез, а для Магделены («Вот уж кому это имя совсем не подходит», — говорит Дедуля), — в общем, той Магделены, которая терзает фисгармонию в церкви, она — короткая, к счастью: «Господи, поближе к Тебе, Осанна, и пусть все скорей пройдет!»

— На вкус и цвет товарища нет, — усмехается мама.

Бабуля на сей раз молчит.

— Если ей хочется жить подольше, то только для того, чтобы надоедать всем на свете, — бормочет Дедуля у себя в саду, — всем и каждому плешь проедать.

Конечно, никакого смысла говорить об этом ей самой нету: она все равно не слушает.

— Так чего же они орут-то там, как ненормальные? — повторяет Элоиза. — Скажи, ну, скажи, наконец!

— Не повторяй за мной ничего, дурочка, а то сейчас нам обоим от Камиллы влетит! Дело в том, что у твоего папы вскочил фурункул не на том месте.

— Что значит «не на том месте»? А на каком?

Дедуля внимательно смотрит на Элоизу и удовлетворенно хихикает. Желание этой девчушки все уточнить ужасно его радует. На днях Камилла воскликнула в сердцах, что, мол, эта девчонка у меня уже вот где… и что таким паршивкам, как она, прямая дорога в ад до конца времен, потому что они не дают никаким своим родственникам жить спокойно! А надо сказать, что Элоиза тогда всего-навсего вывернула полную баночку Ритоновой присыпки на бабкину шляпу из соломки, и Камилла безуспешно пыталась отчистить ее пылесосом. Как же — отчистишь: тальк так и липнет ко всему, нипочем не отдерешь…

Конечно, Камилла тут же получила свою порцию вопросов насчет того, когда наступит этот самый конец времен? Элоиза желала знать точно, и немедленно. Ее жажда познания не терпела промедлений. Или — терпела с трудом.

Мадам Миньотт, прачка, проворчала, орудуя вальком, что еще не завтра.

Ответ был обтекаемый, и на лице Элоизы появилось характерное выражение: «давай-выкладывай-все!» — обычно сохраняющееся до тех пор, пока она не получит мало-мальски вразумительного объяснения. А такое случалось не часто.

— Ну, ладно: у твоего милого папочки на заднице вскочил чирей, вот и все!

Элоиза, разинув рот, уставилась на деда, потом побежала к себе в комнату, стащила штанишки и попыталась рассмотреть свою круглую попку в зеркале: господитыбожемой, да как же это так? Оделась снова, бегом вернулась к задремавшему было опять Дедуле и принялась тормошить его.

— Эй, просыпайся! Если он туда вскочил, этот чирей, то как он там удерживается? Почему не скатывается?

Дедуля приоткрыл один глаз и сердито взглянул на внучку:

— Дашь ты мне поспать или нет, негодница?! Если уж тебе угодно знать все, не скатывается, потому что застрял, поняла? А теперь — оставь меня в покое. И спроси лучше у мамы, ей виднее во всех смыслах, кому про это знать, как не ей.

Элоиза отступила.

— Отлично, пойду сейчас спрошу у мамы.

— Нет уж, если хочешь собственную задницу поберечь, — посоветовал Дедуля, — подожди, пока она с ним свои дела закончит, а то плохо тебе придется!

Элоиза крадучись подобралась к двери и затаилась: что там слышно?

— Нет, ну как я мог подцепить эту дрянь, — стонал папа.

— От занозы! — И мама ледяным тоном добавила, что если бы он как следует обтесал в лодке доску, на которую садился, да если бы носил плавки под шортами, да если бы мылся каждый день…

— Черт побери! — хнычущим голосом прервал ее папа. — Чем ругаться, поменяй лучше пластырь с антисептиком! Хочу напомнить, что больно мне, а не тебе! Это я страдаю!

— Попробуй об этом забудь! Дашь ты забыть! Я уже сто раз говорила: никакого смысла наклеивать пластырь на гнойник, а ты не даешь мне обработать болячку!

— Да ты же мне делаешь чертовски больно, эй! Какая это болячка, это чирей, почти карбункул!