Вслед за Ремарком

– А он что?

– Спросил: «Почему?» И я ответила, что не хочу, чтобы он думал, что я его служанка, рабыня. Тогда он помолчал и сказал, что ему казалось, что я и в самом деле его «служанка и рабыня» и что мне самой это очень нравилось. Он сказал, что я смотрю на мужчину глазами потерянного животного, которое ищет хозяина, и что он всегда чувствовал себя со мной неловко оттого, что я постоянно пыталась ему угодить. Ну, я и сказала, что больше не буду пытаться. Он пожелал мне удачи.

– Но ты же говорила, что его любишь?

– Люблю еще, наверное. Но я сильная женщина – не он первый, не он последний… – вздохнула Таня. – На самом-то деле я думаю, что просто все эти годы пыталась найти замену одному-единственному мужчине – ушедшему мужу. Да только это не удалось. Но больше и пытаться не буду. На Западе женщина пользуется любовью мужчины во всех смыслах, главным образом в материальном. А мы здесь, такие героини, хотим видеть в мужчине по меньшей мере друга и верой и правдой служить ему. Правда что как собаки. И самое главное, что наших мужиков мы к этому приучили! Сравни героинь Теккерея и Пушкина, Бальзака и Тургенева, Стендаля и Некрасова… – продолжала Пульсатилла. – Все они жили в одно и то же время, но какая колоссальная между ними разница! Сравни, наконец, героинь Хемингуэя и Фадеева, Шолохова и того же Ремарка… Сопоставь характеры американок, француженок, шляющихся за мужчинами по всей Европе – из Парижа в Мадрид, из Цюриха в Рим, да наших бабонек того же периода – Аксинью, Ульяну Громову, – и все тебе станет ясно. Эти женщины с разных планет, из разных цивилизаций. Подумай об обитательницах дворянских гнезд – подавляющее большинство не только варили варенье в медных тазиках. Шпалы, конечно, тоже не клали, но заняты были с утра до ночи, пока мужья охотились, пили, гуляли и проигрывали в карты целые состояния… Я уж не говорю о крестьянках… Тяжела бабья доля и в наш век.

И тут Нина спросила подругу как о чем-то очень для нее важном:

– А что ты думаешь о Пат из «Трех товарищей»?

– Ничего не думаю. Романтический образ, блестящая комета, проплывающая по страницам романа, приманка и оправдание для мужиков. Почему, мол, мы все не такие, как Пат? Грубые, приземленные! А ты роди в обычном роддоме парочку детишек да поживи в одной комнате с ними и со свекровью несколько лет, посмотрю я на тебя, каким ты будешь романтическим рыцарем. Подумаешь, Пат! Девушка из хорошей, когда-то зажиточной буржуазной семьи, проживающая остатки денег, доставшихся ей в наследство. Что эта Пат делала? Гуляла, читала, ездила в оперу… В общем, по нашим понятиям, ничего не делала. Об этом сейчас мечтает наше новое поколение вроде твоей Лизы. Поколение тех, кто гонится за безбедной жизнью за мужниной спиной. Но мы в нашей истории и такое уже проходили. Разве у нас не было скучающих героинь? Та же Елена Серебрякова из «Дяди Вани». Я долблю своим ученицам, что такая жизнь кончается неврозами.

– А женские журналы учат, что неврозами страдают от очередей, отсутствия денег и неудовлетворенной сексуальной жизни. Тебе приходится противостоять всем массмедиа сразу! – засмеялась Нина. – К тому же у Пат не было невроза, она умерла в туберкулезном санатории…

– Это ее и спасло. От невроза, во всяком случае. Ну что было бы с ней, если бы она не заболела? Ну год, ну два поездила бы она за главным героем по пятам, а потом соскучилась бы сама, наскучила бы ему, и он, боже упаси, может быть, стал бы даже ее сравнивать с другими женщинами. Вот ведь каким неприятным мог бы быть конец этой романтической истории. Не веришь?

– Верю, – сказала Нина. – Но согласись, сидеть в серебристом платье в консерватории куда приятнее, чем долбить кувалдой промерзлую землю. Так, может, лучше пожить, наслаждаясь, год, а потом умереть, чем всю жизнь мучиться?

Пульсатилла подумала, а потом сказала:

– Мучиться-то не просто так, а во имя чего-то. Детей надо вырастить, а если их нет – чужих научить, вылечить, накормить. Мало ли доброго можно сделать на земле? Но сейчас нам с тобой, – она улыбнулась, – давно пора спать. А то проспим на работу. Опоздаем учить вечному новые поколения. Ты – математике, я – литературе.

Нина встала из-за стола, отнесла в раковину чашки.

– Но все-таки что же мне делать с Кириллом, Таня? – жалобно спросила она.

– Ждать и жить! – ответила Пульсатилла и включила воду. И в рокоте воды, текущей ночью с приличным напором, Нине показалось, что она в словах Пульсатиллы услышала раскатистое контральто Клеопатры Михайловны.

«Чего уж я так переживаю? – подумала она. – Танька вон еще с девчонками мучается, а я сама лишь за себя отвечаю. Неужели без него пропаду? Как Бог даст – так и будет, а война покажет мне план». – И, накинув на уставшее тело ночную рубашку, она с наслаждением улеглась на предложенную ей Татьяной постель – раскладной диванчик, за неимением другого места помещавшийся в кухне. Утром на работу она опять шла пешком и в перерыве не могла перехватить в буфете даже маленький ученический коржик. У нее чуть не впервые в жизни совершенно не оказалось денег. Она как-то незаметно отвыкла думать о деньгах, и теперь это было для нее по меньшей мере странным. Утром Пульсатилла накормила ее завтраком, и ей, к счастью, пока и не хотелось есть. Так Нина давала свои положенные уроки, а в перерывах просто сидела за своим столом, и в голове у нее прокручивались картинки вчерашнего дня: вот она у себя дома с Лизой, вот Пульсатилла стоит на площади перед Третьяковкой с Шарлем и его женой, вот они на кухне с подругой обсуждают Ремарка. И лишь где-то глубоко в тайниках ее мозга стояла неподвижная заставка, как на экране выключенного телевизора, – это была поднятая на нее рука Кирилла, желавшего отомстить за любовницу. А потом словно сама собой вдруг всплыла в ее памяти рука Роберта, осторожно ласкавшая ее пальцы в тот вечер, когда по дороге от Ленца она переключала рычаг коробки передач.

«Собаки тоже, наверное, запоминают в первую очередь руки людей – дающие пищу или замахивающиеся в ударе», – подумала она. И от этого сравнения на душе стало невообразимо печально. Когда же занятия закончились, Нина нарочно прошлась пешком мимо церкви, но возле моста никого не было, и она, тряхнув головой, отгоняя и мысли, и воспоминания, медленно побрела домой. И даже нарядная шубка – предмет обсуждения всего педагогического коллектива училища, – казалось, уже не летела ей вслед пушистыми фалдами.

Она открыла дверь их когда-то общего с Кириллом дома. В квартире никого не было. В комнатах стояла успевшая запылиться мебель, в кухне валялась на полу пустая бутылка из-под коньяка, немытые бокалы были составлены в раковину. И Нине показалось, что она случайно зашла в обиталище каких-то чужих людей, и все вокруг нее было враждебно и чуждо. Она вернулась назад в холл, медленно разделась, вымыла руки и лицо и, не думая больше ни о чем, не зажигая света, добрела до спальни и завалилась там на кровать.

Поднял ее телефонный звонок.

– Где Кирилл? – не поздоровавшись, не назвав Нину, как обычно, «деточкой», закричала в трубку свекровь. – Что с ним случилось? У него на голове страшная рана!

– У нас был скандал, он меня ударил, и моя подруга стукнула его бутылкой по башке, – равнодушным голосом объяснила Нина. – Я думаю, что Кирилл сейчас у своей любовницы. Где именно, я не знаю.

От такого наплыва информации свекровь некоторое время молчала.

– Хороши дела! – через несколько секунд сказала она весьма ядовито. – У Кирилла любовница, ты устраиваешь потасовки, как какая-то пьяная забулдыжка, и молчишь! Почему я об этом ничего не знаю?

– Зачем говорить? – не поняла Нина.

– Ты не понимаешь, потому что ты не мать! – завопила свекровь. – Я же должна знать, что ты вытворяешь с моим сыном?

– Я ничего не вытворяю, – пожала плечами Нина. – Кирилл бывает у вас каждый день. Пусть сам и рассказывает, если хочет.

– Давно у него любовница?

– Не знаю.

– Не скрывай! Как можно этого не знать? Умная жена всегда заметит разницу в поведении мужа!

– Ну, если судить по поведению, значит, уже как минимум лет пять, – улыбнулась Нина. – Примерно столько времени он ко мне неважно относится.

– И ты говоришь об этом спокойно! Что же ты ничего не предпринимала?

– А что я должна была делать?

– Ну, повысить к нему внимание, угождать ему во всем!

– Угождать… – горько усмехнулась Нина.

– А ты вместо этого не нашла ничего лучшего, как записаться в какую-то дурацкую автошколу! – продолжала, не слушая ее, свекровь. – Неудивительно теперь, что он тебя бросил!

– Во-первых, еще и не бросил! – рассердилась Нина. – А во-вторых, я, по-вашему, человек или машина, существующая для того, чтобы угождать вашему сыну?

– Видно, как ты угождаешь! – злобно заорала свекровь. – Он у тебя вечно в мятых рубашках ходит! А вчера вообще бросила бедного мальчика на произвол судьбы с раной на голове, а если бы у него был перелом черепа?

– А если бы он мне выбил глаз или сломал нос, вас бы это тронуло?

– Ты сама во всем виновата! – заявила свекровь. – Не умеешь вести себя с мужем – не на кого жаловаться! Вот когда мой покойный муж возвращался домой не в духе или подвыпивши, а это частенько бывало, характер-то у покойного мужа был с моим мальчиком не сравнить, – так я к нему и так подольщусь, и так подлезу – и все равно любыми способами добьюсь того, чтобы умаслить! Я только аборты одиннадцать раз делала! Зато и жили мы с его отцом душа в душу!

Нина не нашлась что на это сказать.

– А где сейчас Кирилл? – настаивала свекровь.

– Откуда я знаю? Я за ним не шпионю!

– Вот и вижу я, что ты, деточка, зажралась!

«Наконец-то я снова стала деточкой», – подумала Нина, а свекровь не унималась:

– Вот и относишься ты к моему мальчику, будто он тебе что-то должен! Другая бы на твоем месте уже все ноги разбила бы в кровь, бегая за ним да узнавая: где он, с кем, что он делает в настоящий момент и куда пойдет в следующий?

– Ну уж от этого вы меня увольте! – твердо сказала Нина.

– И зря! – выпалила свекровь.

– У каждого своя жизнь, – произнесла Нина медленно. – У меня такая, какая есть! – И чтобы не слышать больше ничего в ответ, положила трубку.

В квартире совсем стемнело, не было никаких признаков, что в то время, пока она спала, кто-нибудь приходил. Нина вспомнила, что с утра ничего не ела. Но есть и не хотелось. Равнодушно она открыла дверцу холодильника, посмотрела на продукты, лежащие там, и поняла, что, если прикоснется к чему-либо из еды, ее стошнит.

«А если у него правда сотрясение мозга? – вдруг пришла ей в голову неожиданная мысль. – И он попал на машине в аварию или валяется сейчас неопознанный где-нибудь на улице?» Такие случаи, она слышала, с кем-то бывали. Нина покрылась холодным потом и, не думая больше ни о каком самолюбии, ни о Лизе, ни о Пульсатилле, стала лихорадочно набирать номер телефона Кирилла.

Он ответил неожиданно быстро, спокойным и деловым тоном, назвал фамилию и сказал:

– Слушаю!

Нина даже растерялась – настолько безумные картины проносились в ее голове, что она совершенно не придумала, что сказать, если Кирилл ответит.

– Это я, – сказала она нерешительно. – С тобой все в порядке?

– Вполне, – ответил он. – Что еще ты хотела узнать?

Сначала она подумала, что должна сказать «ничего» и повесить трубку, но потом вдруг почему-то выдавила из себя совсем другое.

– Знаешь, – сказала она, – в доме совершенно нет денег, и я не купила никакой еды. Ты не смог бы съездить со мной в супермаркет?

Он согласился после небольшого раздумья, но все-таки спросил:

– Неужели все деньги, какие были в сумке, ты уже потратила?

– Я купила шубу, – напомнила она.

– Сколько же она стоит? – удивился он.

Она назвала цифру.

– Неплохо ты начинаешь, – присвистнул он. – Пора остановить твои аппетиты. Отныне деньги в сумочке будут лежать только на еду.

Она моментально поделила стоимость шубки на количество прожитых с Кириллом лет и месяцев, недаром же все-таки была математиком.

– Ты никогда мне ничего подобного не дарил, – сказала она. – Поэтому я решила сама сделать себе подарок от твоего имени. – Она снова назвала некую цифру. – Такая сумма получается ежемесячной в пересчете на все то время, которое мы провели с тобой вместе. Эквивалентна стоимости среднего качества губной помады или приличного букета цветов. Не много, не правда ли? Я думаю, эта сумма меньше, чем та, которая получится, если поделить стоимость Лизиного кольца на количество дней и ночей, которые ты провел с ней. Так что покупка шубки – справедливый поступок!

Нина произнесла это таким уверенным тоном, что Кирилл не стал возражать. Он только назвал время, когда приедет, и сказал, чтобы она уже была готова.

– Не выбежать ли мне к проходной двора, чтобы ты не терял ни минуты своего драгоценного времени, как бывало раньше? – стараясь скрыть иронию в голосе, спросила она, но он ответил четко и безапелляционно:

– Да, можешь выйти! – И на этом закончил разговор.

«Что же это он не с Лизой? Неужели поругались? – подумала Нина и стала тщательнее обычного красить лицо. К ней даже вернулось хорошее настроение. – Мы еще посмотрим!» – сказала она себе и надела шубку – свое меховое оружие.

В назначенный час она была там, где ей полагалось, на улице. Кирилл опоздал на сорок пять минут и даже не извинился. Раны на его голове видно не было, должно быть, он скрыл ее волосами.

– Что, пробки? – спросила Нина, с трудом разлепляя губы – так она окоченела: к шубке ведь всегда трудно подобрать головной убор, да и ноги ее в сапожках на высоких каблуках и на тонкой подошве почти ничего не чувствовали от холода.

– Дела, – буркнул Кирилл недовольным тоном, даже не взглянув на нее, и тут же включил погромче приемник. Впечатление было такое, что он не расположен с ней разговаривать, но Нина знала, Кирилл включает приемник всегда, как только садится в машину, и слушает, слушает, слушает, переключая каналы, всякую дребедень – рекламу, музыку, комментарии, диалоги со звездами и звездульками, то есть все то, что Нина терпеть не могла и называла шелухой. Они поехали. Нина заглянула в карман дверцы – там должен был лежать ее синий шарф. Он был на месте. Она повязала им голову, и, хоть тепла от шелка было не много, она как-то сразу почувствовала себя защищенной. Кирилл по-прежнему не обращал на нее никакого внимания, но скоро она согрелась в теплой машине и, посмотрев на себя в зеркальце, убедилась, что к ней вернулись не только самообладание, но и хороший цвет лица. В универсам она уже не вошла, а впорхнула.

Дальше все было как обычно: Кирилл вез тележку, она доставала с полок и складывала туда продукты, которые были нужны или казались нужными. Иногда Кирилл, глядя на ее выбор, морщился, но ни слова не говорил. У касс он расплатился, и, выкатив тележку, они стали так же молча упаковывать продукты в пакеты. Нина поглядывала на мужа, пытаясь угадать, что он думает или что он, может быть, захочет сделать в следующий момент. Ничего не получалось, лицо Кирилла так и оставалось непроницаемым. Нине даже показалось, что маска недовольства и злости уже навсегда застыла на этом ранее милом ей лице. Она печально опустила голову.

Он покатил тележку к выходу. На минуту она задержалась у стойки с разного вида мороженым. Когда они раньше приезжали сюда, она покупала себе фисташковое. Ей очень нравился хруст печенья и вафель, которыми миловидная продавщица щедро посыпала мороженое. Нине доставляло удовольствие после суеты торгового зала, не торопясь усесться на высокий табурет перед стойкой, слизывать мороженое с ложечки и наблюдать за другими покупателями, отражавшимися в огромном зеркале противоположной стены. Как было бы приятно полакомиться мороженым и сейчас! Продавщица призывно ей улыбнулась. Нина вопросительно посмотрела на Кирилла.

– Ну что ты там возишься? – громко сказал он.

Продавщица деликатно сделала вид, что смотрела совсем в другую сторону. Нина отвернулась от мороженого и медленно пошла за тележкой.

«Может быть, он куда-то торопится, а я его задерживаю?» – подумала она. Но где-то в глубине ее души загорелся маленький огонек недовольства и стал хоть и потихоньку, но тлеть, постепенно разгораясь, и к тому времени, когда они опять в молчании перегрузили все пакеты в машину, уселись и стали разворачиваться на стоянке, у Нины в груди уже пылал целый костер.

На улице была ночь, и Нина видела, что машин на дороге мало. Ей так захотелось хоть немного повести их машину!

– Дай я поведу до дома, – попросила мужа она. – Здесь дорога простая! Один поворот направо, и все.

– Нет, – ответил он. – Не справишься.

Она не стала настаивать, опустила голову. Он взглянул на нее в зеркало, будто впервые увидел, и зло сказал:

– Только не надо рыдать!

Она и не плакала. Просто посмотрела на него и ничего не сказала. Она даже не знала, что могла бы сказать. Такой абсурдной теперь показались ей эта поездка за продуктами и вся ее жизнь в последнее время. Его же, по-видимому, ее молчание просто взбесило.

– Ты опять напялила на себя этот шарф! Ты в нем просто дохлая курица! – заорал он.

Нина вспомнила, как несколько месяцев назад возвращалась с ним из Ярославля. И тогда тоже он довел ее до того, что ей хотелось выйти из машины. И тогда тоже, как и сейчас, у нее совершенно не было с собой денег. Костер, что горел у нее внутри, вдруг превратился в сияющий сноп огня, какой, бывает, выплескивается из шляп фокусников на представлениях в цирке. Только огонь, что горел внутри ее, не был бутафорским – он ее сжигал, он уничтожал всю ее прежнюю сущность до оболочки.

«И я должна терпеть, чтобы сохранить этот брак во что бы то ни стало? – думала она. – Сколько же это будет продолжаться? Год? Пять лет? Десять? Я не выдержу!» – сказала она себе. В груди продолжало жечь и полыхать. Ей стало душно. Захотелось вырваться из машины, броситься в снег и кататься по нему, как делают чудом выбравшиеся из огня люди. Из приемника раздавался очень навязчивый, бессмысленно птичий диалог ведущей молодежного канала и очередного интервьюируемого. Потом этот разговор сменился такой же птичьей песней, в которой бесконечно повторялись четыре глупые, плохо зарифмованные фразы под однообразный стучащий аккомпанемент. Зазвонил его телефон. Он стал говорить с кем-то просящим тоном. Она не стала прислушиваться, протянула руку и сменила радиостанцию, чего раньше никогда не делала. Похоже, на том конце связи бросили трубку. Сквозь вой и вопли, треск рекламы и быстрое перечисление новостей до нее донесся голос уже не очень молодого, но все еще кудрявого барда. Он обещал ей, как и тогда, в тот вечер на кухне с Лизой и Пульсатиллой, вечную память:

Я не забуду тебя ни-ког-да-а-а…

Твою любовь, твою печаль, улыбки, слезы…

А за окном все так же стонут провода,

И поезд мчит меня…

Ей показалось забавным это совпадение, Но она так до конца и не узнала, куда и кого мчит поезд, потому что Кирилл с раздражением снова переключил приемник.

– Дай дослушать! – попросила она.

Но он сказал:

– Нечего тоску наводить! – и остановил свой выбор на песенке про бананы, кокосы и апельсиновый рай…

Сноп огня внутри ее заполыхал с какой-то неистовой силой. Она сидела молча, смотрела на дорогу и просто ждала, чем все кончится. Она бы не удивилась, если бы вдруг ей сказали, что она может его убить. «Подсыпать в чай цианистый калий, а Лизу задушить и потом застрелиться самой? – хмыкнула она. – Было бы здорово! Замечательно. Как в английских детективах. Вот только нет под рукой ни отравы, ни пистолета».

Тем временем они подъехали к дому, спустились в подземный гараж. Она сидела не шевелясь, будто заснула. Костер, пылающий внутри, догорел и потух. Больше не было ни огромного снопа огня, ни искр в темноте, ни треска, ни жара… От нее осталась одна оболочка. Все, что наполняло ее дни и годы – любовь, ненависть, тревога, сожаление, – все сгорело в адском огне, все исчезло. Больше не было ничего.

– Выходи! – Он выключил двигатель. Дурацкое радио наконец-то замолкло. Он стал выгружать пакеты. Нина стояла рядом, даже не думая ему помогать. Ей было любопытно, как теперь она будет ощущать себя – совершенно пустая. Она взглянула на Кирилла, как посмотрела бы на совершенно постороннего человека. Он ей не понравился. Она подумала, что больше у нее ничего не может с ним быть. Он протянул ей сумки, мельком взглянул на нее, поймал ее взгляд, но, естественно, ничего не понял. Он был настроен на другую волну.

– Пойдешь наверх? – спросила она его. – Или, быть может, поедешь к Лизе?

– Пойду домой! – ответил он с вызовом.

Она убрала в холодильник продукты, приготовила ужин, но есть вместе с ним не стала. Сказала, что у нее болит голова, и ушла спать. На следующее утро, еле дождавшись, пока муж уйдет на работу, она аккуратно собрала свою сумку. Прощаясь, Нина обошла всю квартиру. Без сожаления смотрела она на дорогие, престижные вещи и думала, что бы ей взять на память? Но как-то ничего, что было в этой квартире, не казалось ей нужным. Она даже удивилась: как мало здесь оказалось вещей, принадлежавших ей лично. В столовой она повертела в руках чашку из когда-то очень нравившегося ей старинного японского сервиза. И равнодушно убрала ее обратно в шкаф. Заглянула в холодильник, закрыла его. Достала из бара бутылку коньяка, взвесила ее на ладони, показалось, тяжело тащить. Она поставила коньяк на место.

«Удивительно, как человеку мало надо для жизни», – подумала она. Потом, улыбнувшись, она достала две банки с чуть-чуть полопавшимися помидорами собственного изготовления, уложила их в пакет, надела свою новую шубку и, бросив на стол в гостиной ключи от квартиры, вышла, захлопнув за собой дверь.

8

И потекла ее новая жизнь. Пульсатилла нашла Нине учеников – пару-тройку неуспевающих по математике из седьмого класса. «Не думай, что будут платить тебе в долларах, но на маленький кусочек хлеба с маслом тебе одной хватит!»