Комендантский час (сборник)

– Николай?

– Он самый. Доволен?

– Очень.

– А оперативников дадим из числа присланных нам раненых сержантов и командиров и рядовых милиционеров.

– Их же учить надо.

– А где я тебе академиков возьму? В ГКО напишу, верните, мол, нам людей, ушедших на фронт? Вот Парамонов их учить и будет. А ты со своими выделяешься в отдельную группу по ликвидации банды «ювелиров». Так операцию закодируем.

– А как же с рынками?

– Этим Парамонов займется. Ты сейчас все силы брось на ликвидацию этих бандюг. Помни, что дело на контроле у замнаркома. Он мне вчера сам звонил. Безусловно, обстановку понимает, поэтому и приказал для твоей группы выделить эмку из наркомовского резерва. Так что давай действуй. Я тебя дергать не буду, но сроку дам до 1 сентября.

Данилов мысленно поблагодарил начальника. При такой ситуации это действительно большой срок. Можно было работать не торопясь, без излишней спешки, которая обязательно влечет за собой значительные ошибки. А их немало было за все время работы его, Данилова, в органах.

В тот же день Иван Александрович принимал пополнение. К нему направили четырех милиционеров из конвойного подразделения и троих военных, по состоянию здоровья негодных к службе в действующей армии. Милиционеры оказались людьми знающими, правда, опыта оперативной работы у них не было. А вот с демобилизованными ему просто повезло. Удружил ему Серебровский. Он позвонил Данилову по телефону и сказал:

– За тобой бутылка.

– Это за что же?

– Благодарить будешь всю жизнь, Ваня. Ребят тебе отобрал лучших. Сержант Никитин – бывший оперативник из Тулы, младший лейтенант Ковалев – начальник паспортного стола из Львова, а Ганыкин, лейтенант, юридическую школу окончил и нотариусом работал в Ленинградской области. Одним словом, юрист.

Новость была приятная. Иван Александрович пошел к начальнику и договорился, что Никитина и Ковалева назначит оперуполномоченными, а остальных пока помощниками. Потом вместе с Парамоновым они быстро получили для всех обмундирование, устроили их в общежитие недалеко от управления.

Утром следующего дня Иван Александрович вызвал Полесова, Муравьева и Белова.

– Вот, – сказал он, – прочтите приказ… Всем ясно? Освобождаю вас от всех дел. Передадите их Парамонову. Новички заканчивать будут. Весь сегодняшний день ваш. Помогите новым сотрудникам. Завтра начинаем работу. У меня все. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Зазвонил телефон.

– Иван Александрович, к вам из госбезопасности товарищ поднялся, – предупредил дежурный.

Данилов еще трубку не успел положить, как в кабинет вошел Королев:

– У тебя совещание?

– Уже кончил. Идите, товарищи.

– Нет, ты их попроси задержаться. Как я понимаю, это и есть группа по работе над делом «ювелиров». Мое сообщение будет всем небезынтересно.

Королев взял стул и сел к окну, чтобы видеть находящихся в комнате.

– Вот какое дело, товарищи. Показания Поповой очень заинтересовали нас, мы послали своего сотрудника в оперативную партизанскую группу, действующую в районе Минска. В ее составе находилось несколько работников белорусского Ювелирторга. Наш сотрудник предъявил им для опознания фотокарточку Шантреля, ту самую, из его личного дела. Никто его не узнал. Это не Шантрель. Что нам удалось еще установить. – Королев достал из планшета блокнот. – Старший инкассатор Григорий Яковлевич Шантрель на грузовой машине с охраной выехал из Минска буквально за несколько часов до того, как в город вошли передовые немецкие части.

– Видимо, выехать выехал, – сказал Муравьев, – а в Москву доехал другой.

– Игорь! – Данилов строго поглядел на него.

– Ничего, ничего! – Королев полистал блокнот. – Дальше нами установлено, что дорога на восток в это время была блокирована, правда не надолго, фашистскими диверсантами. Так что выводы делайте сами.

– А вы что предполагаете? – спросил Полесов.

– Я думаю так, Степан Андреевич. Машину с ценностями немцы перехватили, охрану уничтожили, а потом подставили своих, они и довезли золотишко до Москвы. Комбинация почти беспроигрышная: человеку, спасшему большие ценности, поверят, да и документы у них были в полном порядке, переставить карточки – для специалиста дело плевое.

– Думаю, – сказал Данилов, – что если они пожертвовали ценностями, то неспроста посылали к нам этого человека.

– Насчет золота, – Королев усмехнулся, – они были спокойны. Считали, что захватят Москву с налета, так что ценности никуда не денутся. А вот для чего они человека послали, над этим подумать надо. – Он показал глазами на оперативников.

Данилов понял и сказал своим:

– Вы свободны, действуйте. О сохранении в тайне услышанного предупреждать, надеюсь, излишне? Идите.

Когда все вышли, Королев, навалясь грудью на стол, тихо сказал:

– Опять, видно, Иван Александрович, вторглись вы в нашу сферу. Я с Сергеевым говорил об этом, он не возражает против совместной работы. Давай договоримся: берешь человека, если что интересное – сразу к нам.

– Боишься, Виктор Кузьмич, что я государственную тайну разглашу?

– Нет, совсем не так. Ни за тебя, ни за твоих ребят я не боюсь. Я боюсь другого. Слышал, как Сергеев говорит: меньше знаешь – больше живешь. Ну ладно, хватит об этом. Я тут материалы смотрел. В допросе Спиридоновой сказано, что этот аферист, как его…

– Гомельский.

– Да, так вот, Гомельский и тот, кто выдавал себя за Шантреля, земляки.

– Точно. По нашим предположениям, они оба из Харькова.

– Вот какое дело, друг мой Данилов.

Королев встал, прошелся по кабинету.

– Есть одна комбинация, пока я еще не уточнил ничего, но через два часа полная ясность будет. Приезжай в наркомат к шестнадцати, – капитан поглядел на часы, – нет, лучше к восемнадцати. Лады?

– Хорошо. Буду.

– Ну тогда я не прощаюсь.

Данилов вышел из управления в семнадцать тридцать. Машину вызывать не стал: от Петровки до площади Дзержинского, где помещался наркомат, было двадцать минут ходу.

Погода испортилась, начал накрапывать мелкий дождик. Данилов ускорил шаг, через проходной двор вышел на Неглинную и оттуда быстро направился на Кузнецкий Мост.

В управление милиции Данилов заходить не стал. Он позвонил Королеву прямо из бюро пропусков.

– Пришел, – обрадовался капитан, – а я тут кое с кем договорился. Ты жди, я сейчас.

Через несколько минут он спустился по лестнице и повел Данилова длинным переходом в другое здание. Иван Александрович здесь был впервые, поэтому разглядывал все с любопытством.

– Что, любуешься нашим метро? – усмехнулся Королев.

– Солидно сработано.

– Фирма. Это тебе не уголовный розыск.

– Уж это точно.

– Мало почтения в голосе слышу, товарищ Данилов. – Королев засмеялся и показал на дверь. – Нам сюда.

Потом лифт поднял их на четвертый этаж, и они шли длинными коридорами мимо одинаковых дверей с круглыми цифровыми табличками.

– Все, пришли. – Королев толкнул дверь и пропустил Данилова вперед.

Из-за стола навстречу им поднялся лейтенант с зелеными пограничными петлицами.

– Товарищи Королев и Данилов?

– Они самые. – Капитан достал удостоверение.

Лейтенант бегло взглянул на него и показал рукой на дверь:

– Товарищ полковник вас ждет.

В небольшом кабинете, одну стену которого целиком занимала завешенная шторкой карта, за столом сидел полковник погранвойск.

– Товарищ полковник, капитан госбезопасности Королев и начальник отделения Московского уголовного розыска Данилов, – доложил Королев.

– Мне звонили о вас, садитесь. Я дал команду узнать, есть ли в районе действия партизанской группы интересующий вас человек.

Полковник нажал кнопку. В дверях появился адъютант.

– Никитина ко мне.

«А порядок у них железный», – подумал Данилов. Он не успел спросить у Королева, к кому и зачем они идут, и поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. А спрашивать у Королева именно сейчас было совсем неудобно: что подумает о нем полковник-пограничник. Видимо, этот отдел имел какое-то отношение к партизанским отрядам.

Данилов решил пока ждать.

– Разрешите.

В кабинет вошел майор с такими же зелеными петлицами.

– Ну, что у вас, Никитин?

– Мы связались по радио и получили ответ. Пономарев, начальник уголовного розыска Харькова, действительно находится в указанном вами соединении.

– Спасибо. Можете идти. Ну вот, товарищи, интересующий вас человек нашелся.

– Товарищ полковник. – Королев мельком взглянул на Данилова, и Иван Александрович увидел сразу повеселевшие глаза капитана. – Товарищ полковник, нам надо послать туда своего человека.

– Ну что ж. На этот счет также есть распоряжение замнаркома. Кто полетит? Кто-нибудь из ваших сотрудников?

– Нет, мои, к сожалению, все заняты. Придется послать кого-нибудь из наших коллег. – Королев кивнул в сторону Данилова.

– Прекрасно. Поторопитесь. Он должен быть у меня к двадцати одному часу.

Только теперь Данилов понял все до конца. Пономарев был тем самым человеком, о котором говорил Муштаков. Надо лететь к нему и показать фотографию того, кто выдал себя за Шантреля.

В коридоре Королев сказал:

– Знаешь, где мы были? У начальника штаба ОМСБОН [1] полковника Крылова.

Данилов присвистнул.

– Так-то. Видишь, как я все организовал. Теперь лови знай своих бандитов. Кто полетит?

– Я сам.

– Нет, брат, так не выйдет. Ты операцией руководишь, у тебя в руках все нити. Не выйдет.

– А жаль. Я на самолете ни разу в жизни не летал.

– Ничего, успеешь. Кончится война, возьмешь билет – и в Крым, с комфортом. Так кто полетит?

– Думаю, Муравьев.

– Это тот, молодой, с двумя шпалами?

– Тот самый.

– Вроде боевой парень. Не подведет?

– А чего сложного? На самолете туда и обратно да карточку Пономареву показать. Всего страху-то на сутки, – улыбаясь, сказал Данилов.

– Это точно. Дело пустячное. Рейс Москва – Великие Луки с посадкой в живописных местах, – в тон ему ответил Королев. Но тут же лицо его стало строгим. – Все может случиться, Иван Александрович, ведь в тыл летит.

– Я за него ручаюсь, Виктор Кузьмич, а если моего слова мало, то возьми у нас в парткоме рекомендацию, которую я вчера ему подписал. Для вступления в партию, между прочим.

Муравьев

Минут через сорок машина остановилась. По лобовому стеклу неожиданно скользнул узкий луч света.

– Документы! – скомандовал кто-то невидимый в темноте.

Полковник Крылов, сидевший на переднем сиденье, протянул бумаги. Часовой внимательно просмотрел их, потом передал кому-то. Наконец раздался голос:

– Пропустить!

Со скрипом распахнулись металлические ворота. «Наверное, приехали на аэродром», – понял Игорь.

Еще минут десять машина шла в кромешной темноте. Муравьев из-за спины Крылова, напрягая зрение, пытался разобрать что-нибудь впереди. Сначала ничего не было видно, но потом привыкшие к темноте глаза начали различать большой предмет, лежащий на земле. Он пытался понять, что это такое, но так и не понял.

Машина остановилась.

– Приехали, – обернувшись, сказал Крылов.

Игорь вышел на летное поле, направился за полковником. Постепенно контуры неизвестного предмета стали более четкими, и Муравьев понял, что это самолет. Вот только какой, он не знал.

К Крылову подошел военный и доложил, что все в порядке.

– Вот тот самый человек, которого приказано доставить в отряд, – сказал Крылов. – Подойдите, товарищ Муравьев.

Военный, поздоровавшись с Игорем, пробормотал фамилию.

– Скорее идите к трапу.

– Спасибо, товарищ полковник. – Игорь шагнул к Крылову.

– Не стоит, мы же одно дело делаем. – Он крепко пожал руку Игорю. – Помните, если что случится, действуйте по обстановке, не забывайте о звании чекиста.

– Я все сделаю. – Голос Муравьева сорвался от волнения.

– А вот волноваться не надо, это же наша работа. Ну, счастливого полета. – Полковник легонько подтолкнул Игоря к машине.

У трапа его кто-то услужливо подсадил.

– Осторожнее, осторожнее, – предупредил чей-то голос.

Игорь, оступившись, шагнул в черный проем двери. В салоне пахло бензином, нагретым металлом и еще чем-то непонятным. Он сделал несколько шагов по покатому полу. Впереди в темноте светились приборы. «Кабина», – понял Игорь. Он вдруг больно ударился коленом о какой-то острый выступ, почти упал на узкое металлическое сиденье у борта.

Колено заныло, и Игорь невесело подумал, что в такой ситуации ему только ногу сломать не хватает.

Постепенно он освоился с темнотой и понял, что кроме него здесь есть еще люди.

Загрохотал пол под чьими-то тяжелыми шагами, с лязгом закрылась дверь. Потом взревел мотор, и машина, чуть подпрыгивая, покатилась по полю.

Сразу же вспыхнула маленькая лампочка над дверью кабины пилотов, и Игорь увидел, что у противоположного борта сидят три человека в комбинезонах и летных шлемах. В салон вышел стрелок. Пройдя в хвост самолета, он занял место у турельного пулемета.

– Кто хочет, может курить, – бросил он на ходу.

Игорь достал папиросы, протянул пачку своим спутникам. Они молча взяли и так же молча закурили. Видимо, разговаривать никому не хотелось. Прислонившись к борту, Муравьев весь отдался новому ощущению – ощущению полета.

Несколько часов назад в управление приехал Данилов и, вызвав его в свой кабинет, сказал:

– Собирайся, полетишь к партизанам.

Он сразу не поверил. Начальнику отделения пришлось несколько раз подряд повторить эту фразу, пока смысл ее дошел до Игоря.

На инструктаж и сборы ушло около часа. Муравьев спорол с гимнастерки петлицы, отвинтил орден, вместо милицейского герба прикрепил к фуражке звезду. В одном он слукавил. Свое муровское удостоверение не оставил в сейфе, а взял с собой. На всякий случай. Кроме того, в полевую сумку он сунул пять снаряженных обойм к «ТТ». Всего получилось семь. И потом, через день, понял, как был прав, запасаясь лишними патронами.

Муравьев не чувствовал, сколько прошло времени. Дремотное состояние охватывало его. Постепенно гул двигателей начал затихать. Спало возбуждение первых часов, и стали сказываться бессонные ночи.

Он, кажется, уже спал, когда вдруг услышал чей-то резкий голос:

– Заходим на костры! Приготовить оружие!

Игорь открыл глаза и расстегнул кобуру.

– Слышь, друг, помоги снять. – Воздушный стрелок возился с пулеметом.

– А зачем? – поинтересовался Игорь.

– На посадку заходим, мало ли что… Вот так, спасибо.

Вдвоем они установили тяжелый ШКАС, развернули его пламегасителем к дверям.

– Ну, – стрелок улыбнулся, – пронеси господь.

Самолет, подпрыгивая, побежал по земле. Моторы заглохли, и сразу же наступила томительная тишина. Игорь достал пистолет, напряг слух. Дверь кабины распахнулась.

– Порядок, ребята, прибыли.

В темноте остро пахло какой-то пряной травой, где-то невдалеке плескалась вода. И это показалось Муравьеву слишком мирным и спокойным, точно таким же, как прошлым летом на даче в Раздорах, когда они с Инной вечерами ходили гулять к Москве-реке.

Вокруг закипела работа. Кто разгружал самолет, кто подтаскивал свежесрубленные деревья и складывал их рядом с машиной, готовясь, видимо, замаскировать ее на день.

Только один он стоял как бы в стороне и был совершенно чужим для этих людей.

– Эй, летуны, – раздался чей-то веселый голос, – кто из ваших пассажиров Муравьев?

– А ты их сам спроси, – ответили недовольно. – Наше дело кучерское – вези, а ваше – документы проверять.

– Муравьев я! – крикнул Игорь.

– А… Коллега. Привет, привет московским сыскорям. – Навстречу Игорю шагнул высокий человек в милицейской форме. Он крепко пожал протянутую руку. – Пойдем. Тебя как зовут?

– Игорь.

– А меня Пономарев, Борис, между прочим. Пошли ко мне, там поговорим, и отдохнуть с дороги я тебя устрою.

Они пересекли поляну и свернули на еле приметную тропинку. Шли минут десять.

– Прибыли. Заходи.

Игорь увидел землянку, прямо на ее накате росли березки. Они спустились вниз по обшитым досками ступенькам.

– Подожди, – предупредил Пономарев, – здесь у нас тесновато, я сейчас свет зажгу.

Над потолком вспыхнула автомобильная фара.

– Для тебя, столичного гостя, иллюминация. Вы-то, наверное, в Москве думаете, что мы, как кроты, в щелях сидим. А у нас, видишь, электричество.

Игорь огляделся. Землянка была довольно просторной: две койки, стол посередине, сейф в углу, на стене портреты Ленина, Сталина и Дзержинского, под ними висели автоматы.

Игорь присел к столу, расстегнул полевую сумку, достал фотокарточки и бланки протокола.

– Та-ак, – протянул Пономарев, – я смотрю, дело серьезное. Значит, по всей форме допрашивать будут.

Он сел напротив. И только теперь Муравьев смог как следует разглядеть его. Скуластое лицо с крепким носом, белобрысая челка, спадающая на брови.

– Я являюсь оперативным уполномоченным одного из отделений Московского уголовного розыска, – сказал Игорь и достал из кармана удостоверение.

Пономарев взял его, внимательно поглядел и протянул обратно.

– Слушаю вас.

Голос его стал строгим, официальным.

– Товарищ Пономарев, Борис Алексеевич, я обязан допросить вас в качестве свидетеля и предъявить вам для опознания следующие фотографии.

Муравьев разложил на столе три фотокарточки, на одной из которых под номером два был изображен тот, кто проходил по делу под фамилией Шантрель.

Пономарев аккуратно, один за другим, брал снимки и очень внимательно рассматривал их, близко поднося к свету.

«Неужели не узнает, – подумал с тревогой Игорь. – Ну узнай его, узнай, пожалуйста».

– Пиши. – Пономарев положил карточки на стол. Глаза его смотрели так же спокойно, в лице ничего не дрогнуло.

«Мимо», – похолодел внутренне Муравьев. И пока он заполнял официальные данные, на душе у него было скверно. Пономарев же ровным, бесстрастным голосом диктовал:

– На фотографии под номером два мной опознан…

Он посмотрел на Игоря, чуть заметно усмехнулся краешком рта:

– Ну что ты на меня уставился? Пиши. Итак, мной опознан особо опасный преступник Генрих Карлович Гоппе, 1899 года рождения, уроженец Харьковской области, из немецких колонистов. Социальное положение – сын крупного землевладельца. В 1925 году вступил в открытую борьбу с советской властью. Находился в банде Смурого, после ее ликвидации из нескольких ушедших бандитов организовал группу, которая совершала вооруженные налеты на ювелирные мастерские в Харькове, Одессе, Киеве. Дважды судим. Последний раз, в 1940 году, приговорен заочно к смертной казни. Из-под стражи бежал. Так… Что еще?.. Да, фамилию немецкую Гоппе изменил в 1930 году. Стал Гоппа Геннадий Кузьмич. Впрочем, фамилий у него было много. В наркомате его дело есть, там и поглядите. Все, что ли?

Пономарев улыбнулся и стал прежним веселым и радушным хозяином:

– Ну, давай подпишу.

– Прочти. – Муравьев пододвинул бумагу.

– Ладно, верю. Слушай, да на тебе лица нет.

– Месяц твоего Гоппе ловим. Он у тебя сбежал, а мы ловим.

– Так давай меняться. Ты здесь оставайся, а я в Москву Генриха Карловича ловить поеду.

– Нет уж, каждому свое.

– Это точно. Но я тебе, Игорь, не завидую. Нет, не завидую, – повторил Пономарев. – Я эту сволочь Гоппе распрекрасно знаю. Я еще опером совсем молодым был в Киеве, брали его на Подоле, ушел он тогда, а плечо мне продырявил. Ты учти, он стреляет как бог.

– Что-то я в тире богов не встречал.

– Ну ладно, как снайпер. В общем, с ним надо чуть что – и… – Пономарев щелкнул пальцами. – Понял? Ну, ложись поспи. У тебя целый день в запасе. Отоспись малость.

Муравьев заснул сразу, едва коснувшись головой подушки.

…Проснулся он с ощущением необычайной легкости. Так бывало раньше, в первые дни летних каникул, когда экзамены позади, лето кажется длинным и каждое утро обещает что-то приятное и новое.

– Ну, наконец, а я-то думал, что ты экзамен на пожарного сдаешь, – раздался веселый голос Пономарева.

– Это как же? – Игорь сладко потянулся и сел, свесив с кровати босые ноги. В низкую дверь пробивался узкий луч солнца и приятно пригревал влажные от тепла пальцы.

– Это у нас так раньше говорили. Я родом-то из Липецка. Там до революции пожарная часть была. Так пожарники весь день спали. А потом по городу шатались опухшие. У нас смеялись: проспишь день на одном боку, значит, экзамен на пожарного сдал.

– Я-то, видно, не готов в липецкую команду.

– Ничего, война кончится, отоспимся. Ну, обувайся, пошли мыться.

– У тебя горячей воды нет?

– Есть. А зачем тебе?

– Побриться хочу. Как-никак столица.

– Сейчас принесу.

Быстро побрившись, Игорь вышел из землянки умыться и наконец-то рассмотрел лагерь. Прямо между деревьями виднелись накаты землянок, несколько шалашей приткнулись у кромки леса. Мимо него ходили какие-то люди в штатском, но с оружием; прислонясь спиной к телеге, глядела на Игоря высокая девушка в гимнастерке. Невдалеке горели костры.

– Мы пищу днем готовим, – пояснил Пономарев, – ночью нельзя. Немцы летают, обнаружить могут.

– А днем по дыму?

– А где он, дым-то?

Действительно, костры почти не дымили.

– Мы березовые дрова специально сушим. Они быстро горят, жарко и без дыма.

Игорь вытерся жестким вафельным полотенцем и еще раз огляделся.

– Потом посмотришь, пошли обедать.

– Как – обедать?

– Очень просто. Завтрак ты, дорогой мой, проспал.

После обеда Пономарев показывал ему лагерь. Они заходили в землянки, посмотрели оружейную мастерскую, склад трофейного оружия, госпиталь.

Игорь знакомился с самыми разными людьми: рядовыми партизанами, командирами и даже с комиссаром бригады. Его очень удивило, что в лагере много девушек, причем большинство из них были москвички, окончившие специальные школы.

Когда начало смеркаться, Пономарев сказал:

– Пора собираться. Пойдем заправимся на дорогу.

В землянке собралось несколько человек, как понял Игорь, все работники Харьковского управления НКВД. Один из них быстро разлил по кружкам что-то пахучее из круглой бутылки.

– Ром, трофейный. Ну, давай, ребята. За нас всех, оперативников.

Игорь глотнул, и у него перехватило дыхание. Ром был необыкновенно крепким.

– Ты не удивляйся, – сказал ему Пономарев. – Это мы только по поводу твоего отъезда. А так у нас очень строго с этим делом.

Потом, когда пили чай, он наклонился к Игорю и смущенно прошептал:

– Ты мне отлей своего одеколона немного. Понимаешь, девушка одна просила…

– Да я тебе весь отдам, и мыло, и лезвия, если хочешь. У меня в Москве еще есть. – Игорь обрадовался, что хоть чем-то может отблагодарить доброго человека за заботу.

– Вот спасибо тебе. А я даже попросить боялся. Я тебе тоже от всех нас подарок приготовил.

Пономарев подошел к кровати и вытащил из-под подушки две блестящие кожаные кобуры.

– На, владей. «Парабеллум» и «вальтер». Патронов к ним сейчас насыплю.

В дверь землянки кто-то заглянул.

– У вас человек из Москвы? Командир приказал срочно к самолету.

Игорь попрощался с Пономаревым у самолета. Вылет почему-то задерживали. Пилоты нервничали. Муравьев сел на поваленное дерево, закурил, пряча огонь папиросы в кулаке. Он курил и слушал ночь. Она была наполнена звуками, и звуки эти то замолкали, то вновь приближались к нему: казалось, что кто-то невидимый играет на странных музыкальных инструментах. Вот в темноте возник протяжный тоскливый крик, возник и оборвался внезапно, словно лопнула струна, а на смену ему спешили другие неведомые звуки и, отгоняя друг друга, смолкали вдалеке.

Ночь была пряной и росистой. И Муравьеву вдруг показалось, что никакой войны вовсе и нет, и захотелось ему, чтобы не кончалось очарование этой прекрасной, теплой ночи.

– Закурить есть? – Рядом сел воздушный стрелок.

Игорь протянул пачку на голос:

– Чего ждем?

– Человека одного. Приказ из Москвы пришел обязательно забрать. Вот и ждем. А ночь-то идет.

– Ну и пусть идет.

– Смешной ты человек. Авиация – расчет точный. Мы можем только в темноте летать. Со светом мессеры появляются, встретишь их и… привет родителям.

Они посидели молча, думая каждый о своем. Потом стрелок сказал, тяжело вздохнув:

– А тут приказ: ждите! Командир говорит, давайте еще на сутки задержимся, а из Москвы передают: доставить этого человека немедленно.

Стрелок ушел, а Игорь продолжал сидеть и ждать.

Часа через два раздались чьи-то голоса, и сразу же взревел мотор самолета. Муравьев подошел к машине и, уже уверенно поднявшись по трапу, сел на скамейку у борта.

– Все? – пытаясь перекричать шум двигателя, крикнул высунувшийся из пилотского отсека штурман.

– Все! – ответил стрелок.

Машина, подпрыгивая, побежала по полю, металлические скамейки нещадно загремели. Внезапно тряска прекратилась: самолет начал набирать высоту.

Над кабиной опять зажглась тусклая лампочка. В свете ее Игорь неожиданно увидел немецкую офицерскую фуражку, тускло отливающую серебром. Она лежала в проходе рядом с начищенными сапогами, дальше шли мышино-голубоватые щегольские бриджи.

Перед Муравьевым сидел типичный немецкий офицер. Вернее, типично немецкой была нижняя половина. Вместо кителя с витыми серебряными погонами на белую рубашку была надета летная кожаная куртка.

– Что, – засмеялся незнакомец, – обмундирование мое не нравится? – Он достал из кармана бриджей портсигар, закурил сигарету. – Давайте знакомиться. О вас я кое-что знаю. Вы Муравьев из Московского управления НКВД. А моя фамилия Зимин.

– Откуда вы знаете мою фамилию?

– В отряде сказали. Предупредили, с кем полечу в Москву. Ну, как она?

– А вы давно там не были?

– С тридцать девятого.

– Да все такая же. Конечно, война свой отпечаток накладывает.

– Тяжело было в сорок первом? А мы переживали очень.

– Ничего. Выстояли. Обстановка в городе нормальная. Театры работают.

– Да ну?! Все?

– Нет, часть эвакуировалась, но я слышал, что и они скоро вернутся.

– Приеду, – мечтательно сказал Зимин, – высплюсь – и в Большой. Большой люблю. А как Третьяковка?

– Эвакуировали.

– Жаль. – Зимин длинно зевнул. – Ты уж извини меня, спать что-то хочется зверски. За столько лет первый раз дома.

И вдруг Игорь понял, где был этот человек, если даже самолет, везущий его в Москву, становится для него домом. Он глядел, как Зимин пытается устроиться поудобнее, и чувствовал к нему необычайное уважение.

Открылась дверь пилотской кабины, и выглянул штурман:

– Ну, как вы тут? Порядок? Через двадцать минут должны дойти.

Не успел он закрыть дверь, как вся кабина наполнилась грохотом, это заработал над головой крупнокалиберный пулемет. Со звоном посыпались на пол большие гильзы. Машину затрясло.

«Напоролись», – подумал Игорь и вспомнил разговор со стрелком. Страха не было – лишь неприятное ощущение собственного бессилия, видимо, оттого, что он не участвовал в бою и не мог этого сделать.

Внезапно прямо над его головой что-то рвануло, и Игорь увидел, как Зимин, согнувшись пополам, упал на пол кабины. Пулемет замолк, салон наполнило дымом. Чей-то голос крикнул:

– Держись! Садимся!

Потом он испытал чувство стремительного падения, раздался треск, и Игорь потерял сознание.

Очнулся он от боли. Первое, что увидел, – это лицо пилота, склонившегося над ним.

– Где сумка? – спросил Муравьев.

– На тебе. Очнулся, слава богу. Встать можешь?

Игорь, опершись руками о росистую траву, поднялся. Ничего не болело, только немного шумело в голове. Он огляделся. Метрах в двадцати горел самолет. Штурман перевязывал Зимина, лицо которого побелело от боли. Рядом на траве стоял пулемет.

– Что делать будем? – спросил Муравьев пилота.

– Когда мессеры напали, штурман с Москвой связался. До линии фронта километров пятнадцать. Нам дали место, где можно ждать до темноты поисковую группу. Давай возьмем ребят и двинем потихоньку.

– Надо бы носилки соорудить.

– Нет времени. Понесем на себе, по очереди: двое несут, один отдыхает.

Внезапно вдалеке послышался лай собак.

– Быстрее! – крикнул штурман. – Чего вы там копаетесь!

– Отставить! – хрипло скомандовал Зимин. – Я старший по званию, поэтому мне приказывать. Всем отойти, Муравьев, ко мне!

Игорь подошел к лежавшему, опустился на колени.

– Слушай меня. С нами вы не уйдете от погони. Мы останемся…

– Нет, – Игорь покачал головой, – мы вас не бросим.

– Бросите. Еще как бросите. Потому что дело не в нас. Дело вот в этом пакете. – Зимин, сморщившись от боли, вытащил из внутреннего кармана куртки сверток. – Ты доставишь его вместо меня. Помни – от этого зависит не одна моя или твоя жизнь. От этого зависит жизнь сотен, тысяч людей, так что действуй… – Он устало откинулся на траву, помолчал. – И еще. Как только перейдешь к нашим, свяжись с комиссаром госбезопасности Новожиловым. Запомнил? Повтори.

– Новожилов.

– Расскажешь ему все, отдашь пакет и скажешь, что Март ждет Пианиста каждую нечетную пятницу. Повтори… А теперь положите нас со стрелком к пулемету, мы им покажем цирк на конной тяге… Постой. Пистолет один оставь… к которому у тебя патронов больше…

Игорь отстегнул кобуру с «ТТ», вынул из сумки пять запасных обойм.

Собаки были уже где-то совсем рядом. Их заливистый лай звонко несся над утренним лесом.

– Уходите! – крикнул Зимин. – Слышите? Уходите!

Когда они отбежали примерно на километр, за спиной басовито заработал ШКАС. Ему ответили глухие автоматные очереди. Игорь остановился, схватился за кобуру.

– Вперед! – крикнул, задыхаясь, пилот. – Тебе такое доверили! Вперед!

Когда они тяжело бежали прямо по ручью, шум боя за их спиной постепенно стих…

Часа через четыре, измученные, они сделали привал. Штурман достал карту и компас, что-то отмерил на карте циркулем, посмотрел на солнце, потом на часы.

– Все, командир, вышли. Мы на месте, – сказал он. – Теперь надо ждать.

Они лежали молча и ждали темноты. А летний день, как назло, тянулся долго. Казалось, что время остановилось и ночь больше никогда не придет сюда. Наконец, когда солнце приблизилось к вершинам дальних елей, совсем рядом затрещали сучья.

Игорь вынул пистолет, передернул затвор. Краем глаза он увидел, что летчики тоже достали оружие.

В нескольких шагах от них послышалась немецкая речь. Сучья затрещали громче, и на тропинку вышли человек семь гитлеровцев. Они шли спокойно, смеясь и громко переговариваясь.

Игорь весь напрягся. Палец словно прикипел к спусковому крючку. Стволом пистолета он провожал каждого проходившего мимо него солдата. И долго держал в прорези прицела спину последнего гитлеровца, до тех пор пока тот не скрылся в кустах.

Когда спало напряжение, он почувствовал невероятную усталость и страшное безразличие ко всему, что было вокруг. Лежал, лицом уткнувшись в колючий мох, и вдыхал запах нагретой солнцем, но все еще сыроватой земли. И ему не хотелось ни двигаться, ни поднимать голову, словно он спал и видел хороший сон, который немедленно исчезнет, как только он пошевелится.

– Ты как, – услышал он шепот пилота, – чего замолчал?

– Не могу, – сквозь зубы не проговорил, простонал Игорь.

– Ничего, терпи, придет наше время по счету получать.

Когда Игорь поднял наконец лицо, он увидел, что наступила темнота. Сколько же он лежал уткнувшись лицом в землю, сколько находился в этом состоянии полузабытья?

Первым хруст веток услышал штурман. Он толкнул рукой пилота. Прислушались: со стороны линии фронта кто-то шел. Они вновь приготовили оружие. Треск все приближался. Наконец где-то совсем рядом крикнула кукушка.

– Наши, – прошептал штурман. – Слава богу.

…Потом они вместе с группой разведчиков переходили линию фронта. Спроси Муравьева на другой день, как все это было, он не рассказал бы. Не смог бы вспомнить все в деталях. Лишь какие-то отрывки, как вспышки, зафиксировались в его мозгу: лесная чащоба, потом стремительный рывок через нейтральную полосу, грохот автоматов, мертвенный свет ракет в ночном небе…

Помнил только, как сидел уже в землянке особого отдела дивизии. Начальник отдела, маленький худощавый майор, допросив их по всей форме, ушел на пункт связи ВЧ докладывать в Москву. Его не было часа полтора. Они сидели в разных углах землянки, напротив каждого из них – по сержанту.

Наконец майор пришел. Он долго смотрел на Игоря, словно жалея, что его придется отпустить, и сказал:

– Вас приказано накормить и немедленно доставить на аэродром, за вами послан самолет. Просьбы какие-нибудь имеются?

– Дай, наконец, поесть и выпить, – сказал пилот. – А то мы второй день маковой росинки во рту не держали. Разучились жевать, наверное.

– Все приготовлено. Приведете себя в порядок и ужинайте.

Игорь брился перед маленьким зеркалом, поставив лампу рядом с ним. Свет падал на мокрые от воды волосы, они отливали серебром.

«Словно седые», – подумал он и, положив бритву, пошел умыться еще раз.

Когда, уже умытый, свежий, в начищенных сапогах и выглаженной гимнастерке, он сел за стол, штурман поглядел на него и присвистнул:

– Здорово тебя скрутило, Муравьев, полголовы поседело за один день.

Данилов

Он ничего не сказал Игорю. Совершенно ничего. Муравьев так и не узнал, сколько папирос выкурил его начальник за эти два дня и о чем говорил он со знакомым врачом. Не узнал он и то, что теперь в ящике стола Ивана Александровича, там, где раньше лежали только патроны, заняла место совсем неприметная скляночка. Неприметная, но ох как теперь нужная Данилову. Без нее тот слово дал шагу не делать. Да и как без нее обойтись, если частенько щемило слева. А положишь таблетку под язык, и все проходит.

Нет, ничего не сказал начальник отделения своему оперуполномоченному. Только руку пожал крепче и дольше обычного да как бы между делом бросил:

– Молодцом, старина. Сработано как надо.

И Муравьев знал, что больше начальник ничего не скажет, да этого и не требовалось. Зачем пустые слова? Нужно работать. А работы действительно хватало.

В тот же день из архива наркомата прислали дело Гоппе. Любопытное оно было, это дело. Любопытное и поучительное. Прочитав его, Данилов еще раз убедился в том, что только война позволила таким, как Генрих Карлович, он же Геннадий Кузьмич, всплыть на поверхность. Если бы не она, недолго бы находился Гоппе в бегах, приговор привели бы в исполнение.

В материалах дела обнаружил Данилов любопытную подробность. Оказывается, Владимир Ефимович Шустер, он же Володя Гомельский, скупал и перепродавал добытые бандой Гоппе драгоценности. Теперь все вроде бы вставало на свои места. Хотя дальше снова была неизвестность, широкая полоса неизвестности.

В показаниях Спиридоновой фигурировала некая блондинка, работавшая в торговой сети. И эту версию отработали, дружно, всей группой. Две недели ездили по всем торговым точкам. Конечно, попадались похожие, но не та.

И снова приходилось все начинать сначала. Надежда, что где-нибудь всплывут сапфировые серьги или серебряная печать, тоже была призрачной.

Так прошел весь июль. Начался август.

Но недаром Данилов твердо верил в силу улик. Не могли они кануть бесследно, как в воду. Должны всплыть. Только когда – вот вопрос.

7 августа Данилову позвонил Скорин из областного угрозыска:

– Иван Александрович, извините, что беспокою. – Скорин был человеком вежливым. – Хочу вас некоторым образом обрадовать. В райцентре убит человек, пуля выпущена из интересующего вас нагана. Спецсообщение я уже послал.

...

«НАЧАЛЬНИКУ МУРА

СРОЧНО!

СПЕЦСООБЩЕНИЕ

6 августа 1942 года участковый уполномоченный старший милиционер Ефимов обнаружил на пересечении дорог рядом с лесным массивом труп гражданина Ерохина Василия Петровича, работавшего председателем колхоза «Светлый путь». На месте преступления следов не обнаружено. Из тела покойного извлечена пуля от револьвера системы «Наган», калибр 7,62 мм. По данным экспертизы, пуля выпущена из оружия, разыскиваемого Московским уголовным розыском по делу об убийстве гр. Ивановского.

Далее сообщаю, что Ерохин В.П. до начала войны работал в райкоме партии. Во время оккупации района немцами находился в партизанском отряде. Награжден медалью «За боевые заслуги».

Проведенные нами оперативные мероприятия пока никаких результатов не дали.

ОБЛУГРОЗЫСК. Скорин ».

Глава 3 МОСКВА. 8 АВГУСТА (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Данилов и его группа

Вот какие события предшествовали разговору Данилова с шофером Быковым. Поэтому сегодня Иван Александрович собирался в дорогу. Конечно, поездка предстояла не такая уж долгая. Но дело заключалось в том, сколько дней потребуется его группе на раскрытие очередного убийства. Найдет Данилов убийцу Ерохина, значит, выйдет на тех, кто приходил к Ивановскому. А в том, что эти два преступления одних рук дело, он ни на минуту не сомневался.

Так он и сказал начальнику МУРа, когда вместе с ним планировал командировку детально. Ехали они не просто как сотрудники милиции. Генерал Платонов прислал им бумагу, в которой группа Данилова именовалась оперативно-разыскной и строжайше указывалось всем представителям армейских подразделений оказывать ей любую необходимую помощь. Соответственное распоряжение по своей линии дало и Московское управление НКВД, которое подключило к работе своих сотрудников из областного уголовного розыска.

Итак, Данилов открыл сейф, вспомнив добрым словом старика Рогинского. Послушав незатейливую мелодию курантов, он достал из нижнего отделения маузер в деревянной кобуре и четыре коробки патронов. Оружием этим, кстати тем самым, из которого в двадцать пятом году всадил ему пулю под сердце Широков, пользовался Данилов редко, только когда выезжал на ответственные задержания, когда точно знал, что придется вступать в «огневой контакт». Придумали же это определение. Раньше во всех документах писали «началась перестрелка», «вступили в перестрелку», а теперь вот нате – «огневой контакт». Слова какие-то казенные, серые. Правда, Данилов все равно в рапортах писал по старинке, но наверху редактировали. Да и черт с ними, с формами этими. Какая разница, как писать, лишь бы делу не мешало.

Данилов открыл чемоданчик, маленький совсем, чуть больше портфеля, и спрятал оружие на самое дно. Сегодня утром Наташа, уложив туда две смены белья, гимнастерку, мыло, бритву, помазок – в общем, все для ночлега, спросила:

– Ты надолго?

– Нет, – бодро ответил Данилов, – дней на пять, ну десять от силы.

– Дело серьезное, Ваня?

– Да что ты! Надо ребятам в райцентре службу помочь наладить…

– Только не ври, Данилов, ты же этого не умеешь. Как тебя жулики боятся, не понимаю?

– Они боятся наказания.

– По-моему, ты и есть наказание, только мое.

Целуя жену на пороге, Иван Александрович сказал на прощание:

– Да ты не бойся, Ната, всех дел – туда и обратно.

– Ладно, иди уж. Позвони или телеграмму пришли, когда надумаешь возвращаться.

Выйдя из подъезда, Данилов поднял голову и увидел лицо жены в окне за занавеской. Всю дорогу до трамвайной остановки он думал о том, что все-таки мало радости доставляет он ей. Совсем мало. Считаное число раз были они в театре, редко ходили в гости к друзьям, и не потому, что он не хотел, просто времени не было у Данилова днем, а были у него только ночи, да и то не все…

Дверь кабинета приоткрылась, заглянул Полесов:

– Мы готовы, Иван Александрович.

– С чем вас и поздравляю. Идем.

Все уже были в машине. Данилов сел рядом с шофером, помолчал и скомандовал:

– Поехали, Быков.

– Включить сирену?

– Не надо, тихо поедем, посмотрим город.

– А чего его смотреть-то, – мрачно заметил шофер, – город как город.

У Пушкинской площади машину остановил красный свет светофора. По улице Горького шли броневики. Около десятка тяжелых, в зеленой броне машин медленно двигалось в сторону Охотного Ряда. Наконец последняя из них миновала перекресток, и Быков, дав газ, вывел свой автомобиль на бульвар. Здесь движения почти не было.

– Все, я сплю, – сказал Данилов. И повернулся к спутникам: – Ясно вам? Разбудите у КПП.

Он удобнее устроился на сиденье и закрыл глаза.

А машина продолжала мчаться по улицам Москвы. Пассажиры ее видели за опущенными стеклами знакомые улицы и дома. Многие строения с целью камуфляжа были покрашены зелеными полосами, окна по-прежнему оклеены крест-накрест бумагой. На зданиях некоторых учреждений, школ висели белые полотнища с красными крестами: в них разместились госпитали. Чем ближе к окраинам, тем больше менялся город. Витрины магазинов и окна первых этажей были закрыты мешками с песком. Из таких же точно мешков на углах и перекрестках сложены огневые точки. То там, то здесь стояли сваренные из рельсов противотанковые ежи, в скверах торчали стволы зенитных мелкокалиберных пушек. Все чаще попадались парные конные патрули, вместо милиционеров движение регулировали девушки в красноармейской форме. Это было своеобразным кольцом обороны города. И хотя положение на Центральном фронте стабилизировалось, более того, почти полностью прекратились налеты фашистской авиации, город готов был в любой момент отразить нападение врага.

Рабочий пригород Москвы стал военным лагерем ополченцев и бойцов истребительных батальонов. Рядом со станками на заводах стояли винтовки, по первому сигналу на помощь армии были готовы выйти, как в годы Гражданской войны, полки московского пролетариата.

Столица была не только штабом обороны, не только мозгом войны. Она стала крепостью, о которую разбились лучшие армии вермахта, на подступах к ней нашли свою могилу сотни вражеских самолетов. Москва превратилась в кузницу оружия. Лозунг «Все для фронта! Все для победы!» стал нормой жизни москвичей.

Постепенно за стеклом машины началась совсем другая Москва: одноэтажные деревянные домики весело смотрели на улицу из-за зелени палисадников. Да и улицы изменились, кончился асфальт, начались булыжные мостовые. Трава пробивалась в щели между камнями, к покосившимся заборам прилепились лавочки. Улицы эти были тенисты, и пахло на них речной водой и цветами. Здесь замыкались кольцами трамвайные маршруты, кончались линии троллейбусов. Дальше начинались первые подмосковные деревни.

Выезд из города преграждал полосатый шлагбаум КПП. Возле него выстроилось несколько машин. Бойцы в гимнастерках с зелеными петлицами проверяли документы.

– Товарищ начальник, КПП, – позвал Быков Данилова, – прибыли.

Тот открыл глаза, огляделся, еще не придя в себя после сна, и полез в полевую сумку за документами. Проверка была тщательной. Лейтенант, начальник контрольно-пропускного пункта, внимательно просмотрел пропуска, командировочное предписание, проверил удостоверения. Рядом с машиной стояли два бойца с автоматами.

Наконец Данилов не выдержал и вынул бумагу, подписанную генералом Платоновым. Лейтенант, прочитав ее, ушел в помещение поста. Из открытого окна было слышно, как он говорит по телефону. Минуты через две он вернулся, протянул Данилову документы и взял под козырек. Шлагбаум подняли, и машина двинулась дальше.

Данилов смотрел на дорогу. Ему редко приходилось выезжать из Москвы. До войны раз в два года к отцу на Брянщину ездил да иногда к знакомым на дачу в Переделкино. Вот, пожалуй, и все. Как каждый горожанин, он обостренно чувствовал природу, но, проведя две недели у отца в лесничестве, Иван Александрович начинал тосковать по Москве. Ему не хватало людей, автомобильных гудков на улице. Вернувшись же в город, он вспоминал лес и тропинку, сбегающую к озеру, и желтые листья, плавающие в воде. Тогда, выбрав время, он уезжал в любимые Сокольники, забирался в глубину парка и мог часами бездумно сидеть на скамейке, вдыхая запахи зелени.

Но сейчас он почти не замечал ничего, кроме тех следов, которые оставила в Подмосковье война. И это были страшные следы. Они виднелись везде: на дороге, в поле, в лесу. Обгоревшие, вырванные с корнем деревья, глубокие ямы-воронки, которые аккуратно объезжал Быков, и гильзы, много поржавевших гильз – от маленьких пистолетных до крупных артиллерийских. Вот промелькнул повисший на деревьях обломок фюзеляжа самолета, а там, на обочине, лежат обгоревший остов машины и еще какое-то перекрученное железо, имевшее раньше назначение и форму. Могучая сила разрушения смяла его, затейливо переплела, и теперь никто уже не узнает, чему служил этот непонятный металлический предмет.